Текст книги "Оператор (СИ)"

Автор книги: Максим Искатель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

Мать была права.

Говорить надо просто.

Я встал у микрофона.

Сердце стучало тяжело. Не от страха даже. От того, что вот сейчас город услышит меня не бумажкой, не пакетом, не сводкой, а живым голосом.

Голос внутри тихо сказал:

Вещательный узел готов.

Городской контур на линии.

Секторный охват высокий.

Анна подняла пальцы.

Три.

Два.

Один.

Красная лампа на микрофоне загорелась.

Я вдохнул.

И сказал:

– Новогорск, слушайте меня внимательно. Меня зовут Артём Крайнов. По вашим документам я должен был умереть на семнадцатом узле. Потом ещё раз – на Красном Берегу. Оба раза вам соврали.

В студии стало так тихо, что я слышал только свой голос и тяжёлое дыхание Борисыча у двери.

– Вам соврали не только про меня. Под городом есть закрытые сектора. Есть люди, которых хоронили по бумагам и держали живыми в узлах. Есть проект, по которому семьи и детей делали ключами к старой сети. Мои родители были там. Они живы. И таких, как они, больше, чем вы думаете.

За дверью долбанули так, что шкаф дёрнулся.

Вера ответила короткой очередью.

– Продолжай! – крикнула Анна.

– Красный Берег – не диверсия. Это одна из точек, где держали первый контур на людях. Посмертные прикрытия, проект “Наследник”, приказы по семнадцатому узлу, нулевой пояс, прямые подписи по зачистке – всё это существует. И за этим стоит генерал Романов.

Я сказал это спокойно.

Без крика.

Как и велела мать.

И, чёрт возьми, это сработало даже на меня.

За дверью на секунду стало тише.

Будто с той стороны тоже слушали.

Анна уже загоняла в эфир первую пачку документов. На экранах пошли строки, печати, подписи, архивные зеркала.

– Если вы меня слышите в служебных районах, в стражe, на внешних узлах, – продолжил я, – смотрите не сводки. Смотрите документы. Смотрите свои мёртвые списки. Смотрите, кого вам уже похоронили заранее. Нас держали под землёй не ради вашей безопасности. Нас держали как расход, чтобы старая система не рухнула под теми, кто не хотел искать другой выход.

На пульте загорелся индикатор встречного подключения.

Голос внутри сразу сказал:

Входящий сигнал.

Источник: центральный эфир.

Вероятность принудительного перебития – высокая.

– Он сейчас полезет в эфир сверху, – сказала Анна. – Дай ещё одну фразу. Последнюю. Потом бьём пакет.

Я наклонился к микрофону чуть ближе.

– Я не прошу вас верить мне на слово. Я прошу только одного – не дайте им снова похоронить живых и назвать это порядком.

И в этот момент в городской контур врезался второй голос.

Голос Романова.

Холодный. Чёткий. Злой уже без маски.

– Граждане Новогорска, не поддавайтесь на провокацию. Перед вами объект глубокого сетевого заражения. Лицо и голос используются для дестабилизации…

– Ах ты ж… – выдохнул Гера.

– Держи его! – крикнула Анна.

Она уже дралась с центральным эфиром за линию прямо на пульте. Лена в наушнике орала что-то про перегрев и идиотов. Свет мигал. Дверь за спиной дожимали всё сильнее.

Я вцепился в край стола и сказал в микрофон, перекрывая Романова уже не криком, а упрямством:

– Если я заражение, тогда почему ваши архивы подтверждают мою смерть до самого прорыва? Почему на ваших линиях живут люди, которых вы похоронили? Почему ваши приказы на Красный Берег подписаны личным каналом Романова?

Анна швырнула на экран ещё одну пачку лога.

Пошли подписи.

Пошли метки.

Пошли подтверждения.

На секунду оба голоса наложились друг на друга – мой и его.

Потом городской эфир дрогнул.

И я понял, что битва за правду только началась

Глава 25. Живой голос

Эфир рвало на куски.

Мой голос шёл в одну сторону. Романов лез сверху в другую. Анна держала пульт так, будто это было горло врага. Лена в наушнике материлась уже без пауз. Дверь за спиной стонала под ударами. Вера с Борисычем стреляли коротко и без лишних слов. Гера лежал у кабельного шкафа и ковырял что-то отвёрткой с лицом человека, которому для счастья дали очень опасную игрушку.

– Он давит центральной частотой! – крикнула Анна. – Если я сейчас не срежу ему верх, он нас просто утопит в своём канале!

– Режь! – рявкнул я.

– Я и режу!

Голос Романова всё ещё шёл в эфир, уже жёстче, без прежнего бархатного спокойствия:

– …объект Крайнов демонстрирует типичную для сетевого заражения картину подмены памяти и агрессивного искажения архивных данных. Всем службам…

– Да пошёл ты, – сказал я в микрофон. – Новогорск, если я вам вру, смотрите не на мои слова. Смотрите на подписи. Смотрите на приказы. Смотрите на даты. Меня похоронили за восемнадцать часов до прорыва на семнадцатом узле. Ещё до того, как я должен был умереть по их красивой версии.

Анна вскинула на меня глаза.

– Вот. Так и говори. Коротко. По зубам.

– Я стараюсь.

Голос внутри сухо отозвался:

Эфирный охват растёт.

Реакция внешних контуров нестабильна.

Фиксирую множественные попытки перебития линии.

– Сколько у нас? – спросил я.

До полного захвата канала – одна минута сорок секунд при текущем давлении.

– Мало, – сказал я вслух.

– Что мало? – спросил Борисыч, не оборачиваясь.

– Минута сорок.

– Тогда не философствуй, говори.

Дверь дрогнула под новым ударом. Потом в щель полез ствол. Вера не стала ждать, когда он найдёт воздух. Выстрелила один раз. Ствол исчез. С той стороны кто-то заорал очень обиженно.

– Ещё немного, и они войдут! – крикнула она.

– Уже слышу! – ответила Анна.

Романов снова вклинился в эфир. Теперь он говорил не в общие слова. Теперь бил конкретно по мне.

– Артём Крайнов – инженер рубежной техслужбы, который после аварийного контакта с древним контуром утратил стабильность и был использован в качестве носителя ложной информации…

Я засмеялся прямо в микрофон. Не специально. Само вышло.

– Слышали? Вот так у них теперь называется человек, которого заранее списали в мёртвые. “Утратил стабильность”. Очень удобно. У них любой, кто не лёг как надо, либо заражённый, либо террорист, либо уже покойник по документам.

Голос внутри заметил:

Отклик внешних линий усиливается.

Зафиксированы входящие слушатели по служебным секторам.

– О чём она? – быстро спросила Анна.

– Нас слушают живые линии. Больше, чем раньше.

– Тогда бей глубже. Дай им то, от чего уже не отмоются.

– Легко сказать.

– А ты не говори красиво. Просто бей.

Вот за это я её и начал уважать всерьёз. Она не делала из эфира сцену. Она делала из него нож.

Я вдохнул и сказал:

– Сейчас вам покажут не мои слова. Вам покажут отчёт проекта “Наследник”. Там прямо написано, что потомков живых носителей использовали как ключ к старой сети. Ключом был я. Ключом была моя семья. Если у вас в служебных папках есть мёртвые, которым вы так и не поверили до конца, – проверяйте сейчас. Не потом. Сейчас.

Анна вогнала в общий контур новый массив. На экранах перед нами побежали строки. Подписи. Таблицы. Логи. Имена.

Лена в наушнике заорала:

– Ещё один такой кусок, и у меня распределитель вспотеет кровью!

– Терпи! – крикнула Анна.

– Да я терплю! Я вас всех потом по очереди убью! Но сейчас терплю!

Нормально. Значит, держит.

Гера от шкафа поднял голову.

– У меня для вас две новости.

– Если одна про то, что мы все сейчас сдохнем, прибереги! – рявкнул Борисыч.

– Нет. Эта и так очевидна. Первая – я нашёл их аварийный обход на студию. Вторая – я могу его красиво запечатать, но тогда через минуту у нас тут начнёт греться вся стенка справа.

– Насколько греться? – спросила Вера.

– Как жизнь любит. С огоньком.

– Делай, – сказал я.

– О, люблю, когда мне доверяют.

Он воткнул куда-то кабель, щёлкнул двумя тумблерами и отбежал от шкафа с такой скоростью, что даже я сразу понял – там сейчас будет мерзко.

Через пару секунд за стеной хлопнуло. Не взрыв. Что-то глухое и электрическое. Потом с той стороны коридора раздался визг, мат и новый крик:

– Назад! Там замкнуло!

– Красиво? – спросил Гера.

– Очень, – сказала Вера. – Но если нас этим же пожарит, я тебя сама добью.

– Справедливо.

Романов снова полез в линию. И вот тут я впервые услышал в его голосе не холод. Злость. Чистую.

– Граждане Новогорска, вы слышите компиляцию закрытых технических отчётов, вырванных из системного контекста. Да, проект существовал. Да, применялись крайние меры. Это делалось ради того, чтобы город не пал…

Вот тут я перебил его сразу.

– Нет. Ты не смей прятаться за “город не пал”. Ты держал людей под землёй и называл это стабильностью. Ты делал нас расходом, а потом рассказывал всем про порядок. Если порядок стоит на таких цепях, это не порядок. Это страх, который тебе удобно называть системой.

На секунду в линии стало тихо.

Только красная лампа на микрофоне горела ровно.

Потом в эфир влез ещё один голос.

Не Романов.

Женский.

Нервный, быстрый, но собранный.

– Говорит сектор три служебной связи. Мы подтверждаем: часть архива, переданного с башни, совпадает с нашими внутренними зеркалами. Повторяю: совпадает. Попытка общего стирания шла уже сегодня утром.

Анна аж вскинула голову.

– Вот это да.

Голос внутри сразу сказал:

Независимое подтверждение принято.

Доверие внешних линий растёт.

– Кто это? – спросил я.

Анна вслушалась.

Потом тихо сказала:

– Моя сменщица. Ольга. Значит, не все легли.

– Хорошая у тебя сменщица.

– Нервная, но умная. Я бы оставила.

Романов вмешался мгновенно:

– Сектор три, немедленно прекратить несанкционированный выход в общий контур. Это приказ.

И вот тут из эфира ему ответили.

Не тихо. Не робко.

– Идите к чёрту со своим приказом, генерал.

В студии на секунду даже дверь перестали ломать. Или мне так показалось.

Гера медленно поднял палец вверх.

– Всё. Нет. Всё. Я влюбился в ваш город.

– Помолчи, – сказала Вера. Но даже у неё в голосе мелькнуло что-то живое.

Я снова наклонился к микрофону.

– Слышали? Это уже не только я. Не только пакет. Не только нулевой пояс. Люди внутри ваших контуров тоже видят, что им врали.

Анна быстро кивнула мне:

– Ещё. Давай коротко. Добивай его публично.

– Добивать публично – это, конечно, очень моя мечта.

– Артём!

– Да понял я.

Я сказал в эфир:

– Генерал Романов, если вы такой защитник города, ответьте прямо. Почему моя смерть была активирована до самого прорыва? Почему Красный Берег держался на живых носителях? Почему в списках прикрытия сотни людей, которых вы похоронили раньше времени?

Тишина в линии была короткой.

Потом он ответил. И очень зря.

– Потому что на войне делают то, что нужно, а не то, что приятно.

Я даже глаза закрыл на секунду.

Вот и всё.

Сказал.

Сам.

Без красивой маски.

– Вы слышали, – сказал я в микрофон. – Он только что сам вам ответил. Для них это война. Только воюют они не с Искажениями. Они воюют вашими семьями, вашими техниками, вашими мёртвыми, которых держат на цепи ради удобства.

Голос внутри сказал:

Внешний отклик высокий.

Эфирный приоритет удерживается.

Но время почти исчерпано.

– Сколько? – спросил я.

Сорок секунд до принудительного срыва узла.

– Понял.

За дверью снова грохнули. На этот раз сильнее. Шкаф подскочил. Один из верхних крепежей лопнул.

Борисыч оглянулся:

– Всё. Последний кусок и валим. Иначе нас тут красиво размажут.

Анна уже выжимала из пульта всё, что могла.

– Последний кусок – это лица. Дай им не только документы. Дай им себя. Живого. Чтобы потом не сказали “подделка”.

Вот это было правильно.

Я снял один наушник, шагнул к основной камере студии и повернул её на себя.

Объектив поймал моё лицо. Синяки, грязь, кровь, усталость. Всё как есть.

Без фотки из архива.

Без сводки.

Живой.

– Новогорск, – сказал я. – Смотрите внимательно. Я не запись. Не подделка. Не “объект заражения”. Я тот, кого они уже два раза убили по бумагам и оба раза соврали. И я не один.

И вот тут в общую линию ударил ещё один входящий сигнал.

На стенном экране вспыхнуло изображение.

Лиза.

С баржи. Или уже из укрытия. Камера трясётся, свет плохой, на заднем плане ржавая стенка и мать под одеялом, но это была она. Живая. Настоящая. Злая.

– Не знаю, кто там у вас опять сейчас начнёт орать, что это монтаж, – сказала она прямо в камеру, – но я Лиза Крайнова. И наша мать жива. И наш отец жив. И если кто-то ещё попробует назвать это служебной необходимостью, я лично ему глаза выцарапаю.

Я даже застыл.

– Это ты как… – начал я.

Анна уставилась на свой пульт.

– Я этого не делала.

Голос внутри тихо сказал:

Входящий внешний эфир.

Источник: северная мель.

Инициатор – Лиза Крайнова.

Канал открыт через аварийную линию.

Я невольно хмыкнул.

– Ну конечно.

На экране Лиза продолжала, уже заведённая всерьёз:

– И не надо нам потом рассказывать, что вы “спасали город”. Нас не спасали. Нас списывали. Нас прятали. Нас держали, как удобный инструмент. И теперь вам придётся смотреть на это своими глазами, а не через ваши красивые приказы!

Мать на заднем плане тихо, но очень отчётливо сказала:

– Лиза, не ори. Они и так слышат.

Я прыснул в микрофон. Не специально. Само вышло.

Гера согнулся пополам.

– Всё. Всё. Я официально сдаюсь. Ваша семья страшнее штурмовой группы.

Даже Борисыч коротко заржал у двери, не отпуская ствола.

Анна быстро вернула мне приоритет в эфир.

– Последняя фраза! Всё! Потом рвёмся!

Я посмотрел в камеру прямо.

Очень просто.

Без позы.

– Всё, что мы сейчас дали в эфир, вы уже не развидите. Дальше решайте сами, кому верить – человеку, которого хоронили заранее, или тем, кто считает такие похороны рабочей нормой.

Анна ударила по завершающему сбросу архива в общий канал. На экраны вылетели последние имена, приказы и зеркала. Потом пульт завыл так, будто его самого резали.

Голос внутри выдал:

Эфирный узел перегружен.

До отключения – девять секунд.

– Всё! – крикнула Анна. – Уходим! Сейчас!

Дверь за нашей спиной взорвалась внутрь вместе со шкафом.

Свет, пыль, металл.

Первым в проём влетел щитник. За ним ещё двое. Вера сняла левого сразу. Борисыч пробил второму бедро. Третий уже начал поднимать автомат.

Я схватил студийный штатив и вбил ему в щель между щитом и шлемом. Не насмерть. Но хорошо. Он рухнул назад, подмяв своего.

– Через мост! – заорал Борисыч.

– А Романов? – крикнула Анна.

Я успел глянуть на экран верхней камеры. Связной мост пустой. Тварь ушла. Опять.

Злость пришла, но уже не такая тупая, как раньше. Холоднее.

– Потом! – рявкнул я. – Сейчас – живыми!

Мы рванули через студию к внутренней двери. За спиной орали, стреляли и падали приборы. Лена в наушнике успела только крикнуть:

– Если выживете – с вас новая линейка! Я эту больше не соберу!

– Запишем! – крикнул я.

Связной мост качнулся под ногами. Снизу шахта. Красный аварийный свет. Очень романтично, если ты не под огнём.

Пули пошли по стеклу слева. Одна пробила панель за моей спиной. Вторая ушла в металл моста. Третья с визгом рикошетнула так, что Гера выругался сразу в трёх поколениях.

– Да что ж вам так неймётся! – орал он на бегу.

– Они тебя услышали! – крикнула Вера.

Мы влетели на лестничную площадку верхнего связного узла и только там смогли перевести дыхание на одну секунду.

Не больше.

Потому что впереди было две новости.

Первая: путь вниз ещё есть.

Вторая: по нему уже идут люди снизу.

Мы оказались между.

– Вот теперь точно весело, – сказал Борисыч.

Голос внутри подтвердил:

Вы зажаты между двумя группами.

Рекомендуется нестандартный выход.

– А стандартный где? – спросил я.

Недоступен.

– Спасибо. Очень ценно.

Анна уже смотрела в схему башни на планшете.

– Есть крыша. Оттуда на соседний архивный корпус идёт сервисная ферма. Половина старая, половина новая. Если добежим – можем уйти через архивную кровлю.

– “Если”, – пробормотал Гера. – Моё любимое слово вернулось.

– У тебя других и нет, – сказала Вера.

Из нижнего пролёта уже донёсся топот.

Сверху по лестнице тоже кто-то орал.

Я посмотрел на своих.

Пыльные. Злые. Живые.

И понял, что локально мы уже победили.

Эфир ушёл.

Документы ушли.

Моё лицо ушло в город живьём.

Теперь надо было только не подарить Романову красивый труп в довесок.

Глава 26. Живой по всем каналам

На площадке пахло горячим железом и пылью.

Снизу шли люди. Сверху тоже.

Сзади была студия, которую мы только что разодрали в эфире. Впереди – лестница на крышу и тонкая надежда, что старая сервисная ферма ещё не решила умереть раньше нас.

Анна уже листала схему на планшете.

– Крыша. Только крыша. Другого хода нет.

– Люблю, когда выбор широкий, – сказал Гера.

– Слева шахта лифта, – сказал Борисыч, глянув вниз. – Справа лестница на верх. Где легче?

– Нигде, – ответила Вера. – Значит, идём туда, где быстрее.

Голос внутри сказал:

Верхняя группа ближе.

Нижняя больше числом.

Рекомендуется вверх.

– Вверх, – сказал я.

– Да поняли уже, – буркнул Борисыч. – Пошли.

Мы рванули к верхнему пролёту.

Только сейчас это уже был не красивый рывок. Тело начинало мстить за всю ночь. Ноги ватные. Дыхание рваное. Рёбра напоминают о себе при каждом шаге. Но когда у тебя за спиной внизу лязгает железо и кто-то орёт “наверх, они наверху!”, на такие мелочи быстро забиваешь.

На последнем пролёте нас встретили двое.

Шлемы. Короткие автоматы. И очень неприятное удивление на лицах, потому что они явно ждали выбегающих снизу, а не четверых злых людей, летящих прямо в них.

Первого срезала Вера.

Второго я успел ударить в ствол, пока он поднимал его в грудь. Пуля ушла в потолок. Он попытался боднуть меня плечом, я врезал ему лбом в переносицу, и Борисыч уже добил его прикладом.

– Долго, – сказал он.

– Привереда, – выдохнул я.

На крышу вела тяжёлая дверь с колесом-запором. Не закрыта. Просто прихвачена изнутри, видно, в спешке. Гера повис на колесе всем телом.

– Ну давай, родная, не ломай мне сейчас настроение.

Колесо пошло.

Дверь распахнулась.

И в нас ударил ветер.

Крыша Вороньей башни была мокрая, серая и злая. Над головой шла мачта вещания. Справа, через провал, тянулась сервисная ферма к соседнему архивному корпусу – узкий металлический мост с редкой решёткой, такой весь надёжный на вид, что сразу хочется перекреститься.

Снизу ревел город.

Сирены. Далёкие машины. Где-то лаял мегафон. А над всем этим висел серый день, как крышка.

– Красиво, – сказал Гера. – Ненавижу.

– Не тормози, – сказала Вера.

Анна выскочила за нами и сразу пригнулась.

– Ферма живая, но левая секция гнилая! Идите по правому ребру! Только по правому!

Голос внутри подтвердил:

Структурная слабость слева.

Нагрузка критична.

Маршрут по правому поясу безопаснее.

– Слышали! – крикнул я.

– Да слышали, слышали! – рявкнул Борисыч. – Пошёл!

Мы успели сделать шагов пять, когда дверь на крышу за спиной снова грохнула.

В проёме показались ещё двое. Один сразу лёг на колено и дал очередь вдоль фермы. Пули прошли по решётке с мерзким визгом. Искры брызнули в стороны.

– Ложись! – крикнула Вера.

Ложиться там было некуда. Только жаться к узкому ребру.

Я вцепился в мокрый металл руками и боком вжался в мачтовую опору. Анна рядом шипела сквозь зубы, прижимая бок. Борисыч работал от двери, не давая им высунуться смелее. Гера уже шарил по карманам.

– Только не говори, что у тебя и тут сюрприз, – сказал я.

– Конечно, сюрприз! А на что я ещё годен!

Он вытащил плоскую банку с жёлтой насечкой и показал её с таким видом, будто это не дрянь с огоньком, а семейная реликвия.

– Гера, – сказала Вера очень спокойно, – если ты сейчас нас сам поджаришь, я тебя убью даже мёртвого.

– Я аккуратный!

– Ты псих.

– Одно другому не мешает.

Он дёрнул кольцо и швырнул банку к дверному проёму. Та ударилась о стену у входа и через секунду взвыла густым белым дымом. Не огонь. Уже приятно.

В проёме заорали сразу двое.

– Маски! Маски!

– Пошли! – рявкнул я.

Мы снова сорвались по ферме.

Под ногами решётка звенела, как сковородка под молотком. Справа – пустота до самого архивного двора. Слева – стеклянная стена башни, по которой шёл рваный отблеск аварийных ламп. Ветер швырял в лицо холодный мелкий дождь.

Анна на середине вдруг пошатнулась.

Я успел схватить её за плечо.

– Держу!

– Не отпускай, – выдохнула она. – И не делай из этого красивый момент.

– Поздно. Уже почти кино.

– Идиот.

– Ага.

Голос внутри тихо сказал:

Снижение устойчивости у Анны Романовой.

Потеря крови умеренная.

Рекомендуется ускорить движение.

– Слышала? – спросил я.

– Нет. И не надо мне пересказывать, как у меня всё плохо.

– Очень жаль. Там было убедительно.

На крыше архивного корпуса нас уже ждали.

Двое.

Один у люка. Второй у низкой будки техэтажа. Они тоже не ожидали нас именно по ферме. Видно было сразу. Но оружие подняли быстро.

Вера срезала люкового первой. Борисыч ударил по второму, но тот успел уйти за будку. Пули щёлкнули по металлу так близко, что я пригнулся автоматически.

– Он там один! – крикнул Борисыч.

– Уже нет, – сказал голос внутри.

Я дёрнулся.

– Что?

За будкой ещё двое.

Тепловой след.

Низко.

– Там трое! – крикнул я. – За будкой ещё двое!

– Вот же гадство, – выдохнул Борисыч.

Гера присел прямо на ферме, глянул сквозь решётку вниз и вдруг сказал:

– А если без будки?

– Что значит “без будки”? – спросила Вера.

– Ну… без неё вообще.

– Гера.

– Да шучу я! Пока шучу!

Но по лицу было видно: уже считает, чем её можно красиво снять к чёрту.

Анна тяжело дышала у борта.

– Люк под будкой не нужен. Есть боковой вход в архив. Через сервисный короб слева. Только до него ещё добежать надо.

– Пошли, – сказал я.

– А эти? – спросил Борисыч.

– Эти сейчас вылезут сами.

И они вылезли.

Первый из-за будки пошёл низко, по-пластунски почти. Грамотный. Второй дал очередь сверху, просто чтобы прижать нас к ферме. Третий попытался обойти по левому желобу.

Вера увидела его раньше всех.

– Левый! – крикнула она.

Я развернулся и успел вбить ему сапогом в грудь, когда он только вышел на угол. Он полетел назад в ливневой жёлоб, ударился о край и там и остался, хрипя и пытаясь понять, куда делась опора под ногами.

Борисыч коротко добил второго. Первый всё ещё полз, но уже без прежнего запала. Гера не выдержал, приподнялся и швырнул в будку металлический монтажный ключ.

– На!

Ключ, конечно, не убил никого. Но попал в стенку так звонко и неожиданно, что тот, кто там сидел, дёрнулся в сторону. Вера этого и ждала. Короткая очередь – и всё стихло.

– Ну вот, – сказал Гера. – Я тоже внёс вклад.

– Да, – сказала Вера. – Тупой и шумный, как всегда.

– Зато от души.

Мы добежали до бокового короба архива. Лена, видно, не соврала: старый сервисный вход был. Ржавая створка, кабели, тёплый воздух изнутри.

Анна приложила карту. Та пискнула красным.

– Чёрт.

– Что? – спросил я.

– Меня уже выкинули из допуска.

– Это было быстро.

– У них, к сожалению, работа такая.

Голос внутри отозвался:

Механический замок.

Возможен ручной взлом.

Время – двадцать секунд.

– Двадцать, – сказал я. – Отойди.

– Только без фокусов.

– Я сплошной фокус.

Замок был старый. Плотный. С характером. Как раз по мне. Я сунул нож в щель, нашёл внутреннюю тягу, подал на неё короткий импульс через пальцы. Ударило больно, но терпимо. Механизм внутри щёлкнул и отпустил.

– Есть.

– Ненавижу, когда это выглядит так просто, – сказала Анна.

– Поверь, внутри не так просто.

– Да я уже поняла по твоему лицу.

Внутри было темно и тихо. Архивный техэтаж – низкий, с рядами шкафов, пылью и запахом бумаги, которая пережила слишком много лет. Лампы горели через одну. Звук снаружи сюда уже не добивал так остро. Только дальний гул башни и города.

Мы ввалились внутрь все пятеро и наконец смогли на секунду перестать бежать.

На секунду.

Не больше.

Потому что уже через эту секунду стало ясно: вниз просто так не уйти. Там поднимали тревогу. На крыше нас уже искали. И где-то над всем этим висел Романов – живой, злой и всё ещё с кучей власти в руках.

Анна прислонилась к шкафу и медленно сползла на корточки.

– Всё, – сказала она. – Дайте мне двадцать секунд не быть полезной.

– Пять, – ответила Вера.

– Жестокая ты.

– Живая. Это сейчас важнее.

Я присел рядом с Анной и наконец посмотрел на её бок нормально. Повязка уже пошла тёмным.

– Это не “царапнуло”, – сказал я.

– А я и не говорила, что меня поцеловали.

– Плохо?

– Терпимо. Пока двигаюсь – терпимо.

– Потом развалишься?

– Очень хочу.

Гера уже шарил по полкам.

– О, смотрите. Тут даже стулья есть. Может, усядемся и обсудим наши чувства?

– Гера, – сказал Борисыч.

– Да понял я. Просто проверяю атмосферу.

Отец бы сейчас на него шикнул, а мать сказала бы, что с таким языком он долго не протянет. И вот от этой простой мысли, от того, что они сейчас не здесь, у меня внутри вдруг стало тихо.

Не пусто.

Тихо.

Я сел на холодный пол у шкафа и впервые за всю ночь по-настоящему выдохнул.

– Всё, – сказал Борисыч. – Вот теперь можно думать.

– А раньше мы что делали? – спросил Гера.

– Выживали.

– Тоже занятие.

Анна подняла глаза.

– Эфир ушёл. Это уже факт. Романов его не заткнёт целиком, даже если сейчас срежет все официальные ретрансляторы. Куски уже разошлись. Служебные районы слышали. Сектор три влез открыто. Внешняя стража часть лога увидела. Теперь он не зальёт всё одной красивой речью.

– Но он всё ещё сидит в кресле, – сказал я.

– Да, – ответила она. – И это плохая часть.

– А хорошая? – спросила Вера.

Анна впервые за долгое время усмехнулась не криво, а почти живо.

– Хорошая в том, что он теперь сидит в кресле и знает: город уже смотрит на него не как раньше.

Голос внутри тихо сказал:

Внешняя реакция продолжается.

Фиксирую множественные несогласованные передачи.

Контроль центра ослаблен.

– Контроль у него поплыл, – сказал я.

– Вот, – кивнула Анна. – Именно это нам и было нужно.

Борисыч присел напротив и стянул шлем окончательно. Под ним лицо было серое от усталости.

– Ладно. Давайте по-честному. Локально мы выиграли. Большая ложь треснула. Ты живой в эфире. Родители живые. Пояс живой. Но мы всё ещё в городе, который теперь будет нас жрать уже официально.

– То есть? – спросил Гера.

– То есть надо валить. Прямо сейчас. Пока нас не упаковали тут в мешок с архивной пылью.

– Поддерживаю, – сказала Вера.

– Ещё как, – добавила Анна. – У меня после сегодняшнего даже фамилия теперь не броня, а мишень.

Я кивнул.

– Согласен.

– И? – спросил Борисыч.

– И уходим к своим.

Это слово прозвучало у меня внутри как-то непривычно правильно.

К своим.

Не к “группе”. Не к “грузу”. Не к “выжившим”.

К своим.

Гера посмотрел на меня и улыбнулся криво.

– Во-о-от. Уже лучше. А то всё время “объект”, “узел”, “контур”. А тут, глядишь, почти человек.

– Не наглей.

– Не могу. Это мой стиль.

Анна медленно поднялась со шкафа.

– Уходить можно через архивный спуск в старый двор. Оттуда я знаю маршрут до мели. Если очень повезёт, пересечёмся с вашими до того, как Романов перекроет третий контур воды.

– А если не повезёт? – спросил Борисыч.

Она пожала плечом.

– Тогда будем импровизировать. Кажется, у вас это семейное.

– Уже достали с семейным, – сказал я.

– Нет, – отозвался Гера. – Наоборот. Очень уютно звучит.

Я поднялся.

Рёбра заныли. Голова тоже. Руки дрожали уже не от тока, а от усталости. Всё равно внутри было ровнее, чем час назад.

Потому что я знал: книга с ложью, где меня хоронили без права встать, уже порвана.

Не вся.

Но порвана.

И это уже никто назад не затолкает.

Голос внутри тихо добавил:

Входящий сигнал.

Источник неизвестен.

Маркер: внешний узел семнадцатой серии.

Я замер.

– Что? – сразу спросил Борисыч.

– Подожди.

Сигнал был слабый. Хриплый. Будто через полмира и десяток мёртвых линий.

Потом в голове всплыла короткая строка.

“Новогорск, приём. Мы видели эфир. У нас тоже есть мёртвые. Ответьте.”

Я перечитал её два раза.

Потом третий.

Анна увидела моё лицо и нахмурилась.

– Что там?

Я поднял голову.

– Не мы одни.

– В каком смысле?

– В прямом. Кто-то с внешнего узла другой семнадцатой серии видел эфир. Пишут, что у них тоже есть мёртвые.

Тишина в комнате стала другой.

Гуще.

Шире.

Вера первой нарушила её.

– То есть всё это не только здесь.

– Похоже, – сказал я.

Борисыч медленно выдохнул.

– Ну, значит, поздравляю. Мы только что не закончили войну. Мы её начали.

Гера потер лицо ладонью и сказал очень усталым голосом:

– Слушайте, я, конечно, всё понимаю. Но можно я хотя бы час поживу с мыслью, что мы молодцы, а уже потом узнаю, что у нас тут на полстраны та же дрянь?

Анна усмехнулась.

– Нет.

– Жестокие вы люди.

Я посмотрел на старый архивный шкаф, на пыль в красном аварийном свете, на своих – грязных, злых, живых – и вдруг понял простую вещь.

Первая часть и правда закончилась.

Я больше не мертвец, который пытается понять, кто его похоронил.

Я человек, который увидел, сколько нас таких вообще.

И вот это уже было совсем другое дело.

– Пойдём к своим, – сказал я. – Потом ответим им. Всем. По очереди.

Голос внутри тихо отозвался:

Принято, оператор.

Новая сеть начинается.

И впервые за всё это время меня от этого обращения не передёрнуло.

Конец первого тома.

Второй том здесь: /work/575949