Текст книги "Системный тактик 5 (СИ)"

Автор книги: Макс Крынов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Несколько секунд я просто смотрю на Деллу. После занятия голова пуста, тело болит. Напрягаться хоть сколько-нибудь еще не хочется: дома ждут архив двенадцатого мира, тренировки с жезлом. Да хоть макет с Элиной поделать можно.

В любой другой день просьба однокурсницы могла бы подождать до завтра. Только Делла не похожа на человека, которому хочется прокатиться в карете Даллосов, потому что так будет удобнее и быстрее.

К тому же я ведь сам решил сегодня поговорить с ней.

– Могу. Назови адрес.

Она едва слышно выдыхает и диктует кучеру адрес. Когда тот опускает подножку, Делла забирается в салон и устраивается не рядом со мной, а в противоположном углу, почти касаясь плечом стенки. Прежде, чем сесть, оглядываюсь. На нас вроде бы никто не обращает внимания: я пробыл в душе после занятия достаточно долго, чтобы основная часть учеников разошлась. Но не уверен, что на нас никто не обратил внимания.

Кучер закрывает за нами дверцу и занимает место снаружи, рядом с гвардейцем. И оба вроде бы находятся совсем близко, буквально через стенку, но для строгих правил приличия этого всё равно мало: закрытый салон отделяет нас от свидетелей.

Я вспоминаю другой дождливый день, когда сам предложил Делле подвезти её от лицея. Тогда она напомнила: девушке не следует ехать в закрытом экипаже вдвоём с мужчиной. Сегодня дождя нет, зато она сама дождалась меня у ворот и попросила ровно о том, что прежде считала неприличным. Почему?

Карета трогается. За окном проплывают каменная ограда лицея.

– Дома кто-нибудь встретит тебя? – начинаю прощупывать я почву.

– Нет. То есть да, но позже… Мама работает в приёмной городской лечебницы, она вернётся примерно через полчаса. Оскар… о-он обычно приходит со складов чуть раньше или вместе с ней.

Я киваю и на некоторое время замолкаю.

Карета выбирается на широкую улицу; колёса перестают подпрыгивать на старой мостовой, шум становится ровнее. Делла смотрит в окно, но не на город. Взгляд цепляется за отражение в стекле и время от времени возвращается ко мне. Стоит вознице снаружи громко окликнуть кого-то, как Делла вздрагивает.

Отдельные странности начинают соединяться. Память Корбина подбрасывает старые, когда-то совершенно незначительные сцены. Делла иногда задерживалась в лицее дольше необходимого. Могла час просидеть в читальном зале над заданием, которое обычно делала за двадцать минут, уйти в столовую перед самым закрытием или ждать под колоннадой, пока разъедутся почти все экипажи. Несколько раз Корбин встречал её возле пекарен поздним вечером. Тогда это казалось обычной любовью к прогулкам и нежеланием возвращаться в скучный дом. Не прячется ли за этим что-то большее?

– Что-то случилось? – спрашиваю я.

– Нет! – быстро говорит она. – С чего ты взял? Я, я просто попросила подвезти. Разве обязательно должно что-то случиться?

– Делла.

Делла открывает рот, но на этот раз не отвечает. Она опускает глаза на сцепленные пальцы. Ноготь большого пальца раз за разом царапает кожу у основания указательного пальца.

Я жду. Через полминуты она беспомощно пожимает плечами.

– Давай проще, – предлагаю я. – Будем играть в горячо-холодно. Я говорю что-то, а ты отвечаешь «теплее», если я близок к правде, или «холоднее», если говорю совершенно о другом. Если какой-то вопрос окажется лишним, скажи, и я его больше не задам.

Она смотрит на меня с недоумением, но кивает.

– То, о чем ты хотела поговорить, связано с лицеем?

– Нет. То есть холодно.

– С Фенвиком, испытанием или нашей группой?

– Совсем холодно.

– С твоим домом?

Пауза растягивается. Карета проходит поворот, Деллу слегка качает, но она не отводит взгляда.

– Горячо.

– Там есть вещь, которую ты хочешь мне показать?

– Наверное. Не знаю.

– Или человек, о котором хочешь рассказать?

Она снова замолкает, потом едва заметно кивает. Это уже не вполне соответствует правилам игры, однако мне тоже сейчас не до игр.

– Ты в опасности?

– Я… я не знаю.

– Хорошо. Последний вопрос. Ты кого-нибудь убила и теперь хочешь попросить меня спрятать тело?

Делла несколько мгновений смотрит на меня возмущенно-недоверчиво. Потом из неё вырывается короткий всхлип, неожиданно превращающийся в смех. Девушка тут же прикрывает рот ладонью. В глазах блестят слёзы, но лицо впервые за весь день немного оживает.

– Боги, Корбин! Нет! Всё не настолько ужасно.

– Прекрасно. Думаю, остальное можно решить.

Делла вытирает щёку тыльной стороной ладони. Теперь она кивает увереннее.

– Я пыталась придумать, как сказать, но когда я подбираю слова, они выходят какими-то глупыми. Как будто я жалуюсь на обычные вещи. А если ты сам увидишь… хотя бы скажи, есть ли на что жаловаться, или я всё себе придумываю.

Дорога занимает ещё четверть часа. Чем дальше мы уезжаем от лицея, тем уже становятся улицы. Высокие особняки сменяются двухэтажными каменными домами, лавками на первых этажах и внутренними дворами, спрятанными за сплошными воротами. Здесь живут люди без фамильных гербов: лекари, старшие мастеровые, приказчики, служащие контор. На перекрёстках толкаются телеги, над дверями висят вывески сапожников и переплётчиков, из булочной тянет корицей. Дом Деллы стоит ближе к концу тихого переулка. Узкий, в два этажа, с облупившейся и выцветшей зелёной дверью и тремя окнами по фасаду. Штукатурка у водостока осыпалась, зато рамы недавно покрашены, а латунный молоточек начищен до блеска. Не бедность. Просто жизнь семьи, хозяину которой недосуг заняться облагораживанием двора. Может, зарабатывает на обучение дочери в лицее, не знаю.

Кучер останавливает карету у крыльца. Делла спускается первой, я следом. Девушка достаёт ключ, вставляет его в замок и отпирает дверь.

Я не захожу следом.

– Корбин?

– Да?

– Зайди, пожалуйста. Просто зайди. Всего на минуту.

Но эта ситуация мне не нравится. Да и этикет тоже никуда не делся. В субботу Делла приглашала меня на четверг и специально уточнила, что представит матери, это все в порядке. Но сегодня в ее доме никого нет, визит не согласован, а я помолвлен с Марикой. Если кто-нибудь увидит, как наследник Даллосов входит вслед за девушкой в пустой дом (да еще и после поездки в карете, что отдельно можно как-то объяснить), то фраза вроде «она попросила на минутку» не спасёт ее репутацию и может пошатнуть мою.

– Слушай, ты весь день ведёшь себя так, будто чего-то боишься. В карете ты не смогла объяснить, что происходит, а теперь предлагаешь мне войти в пустой дом вопреки правилам. Скажи, что мне предстоит увидеть, хотя бы намекни. Если не хочешь, я могу велить гвардейцу осмотреть комнаты и отвезти тебя туда, где ты будешь чувствовать себя в безопасности. Может, именно такая помощь будет для тебя лучше?

Делла бледнеет. Я ожидаю хоть какого-то ответа, но вместо этого её лицо кривится. Девушка отступает к двери, прижимает ладонь ко рту, но плач всё равно прорывается наружу – некрасивый, судорожный, с попытками вдохнуть между всхлипами.

– Я не могу сказать! – выговаривает она наконец между всхлипами. – Если бы могла, я бы не просила тебя смотреть! Я не знаю! Не знаю, как это называется и что именно должна рассказать! Когда пытаюсь, всё звучит так, будто я капризничаю, неблагодарная или сама виновата. Мама тоже скажет, что я опять всё неправильно поняла. Пожалуйста, Корбин! Они скоро вернутся. Просто зайди и посмотри, и… Если там ничего нет, ты уйдёшь и больше никогда не станешь об этом спрашивать. Мне… я… я…

Она чертовски напугана. Не смущена, не расстроена из-за ссоры и не пытается использовать симпатию, о которой слишком явно проговорилась в субботу, она напугана тем, что я могу уйти и не помочь.

Спектакль? Ну, слишком уж выверенный. Я бы точно так не сыграл, даже с Меткой.

– Хорошо.

Я велю кучеру ждать, а гвардейцу – быть наготове и выбить дверь, если через четверть часа не появлюсь. Делла нервно оглядывается на соседские окна, но не возражает.

– Я бы не советовал, господин, – гудит с козел огромный гвардеец. – Разрешите проверить помещения?

– Делла?

– Внутри никого! И тем более, там нет ничего опасного для тебя. Я клянусь!

Звучит довольно убедительно, но я все-равно трачу единицу фокуса.

Фокус: 14 → 13.

Навык Анализа не находит фальши: Делла уверена в своих словах.

– Ждите меня.

Дом встречает запахом остывшей печи, воска и какого-то сладкого аромата средства, которое здесь используют для мытья полов.

За узкой прихожей начинается коридор. Слева находится небольшая гостиная, справа – кухня, дальше видна лестница и стеклянная дверь во двор. Ни слуг, ни богатой отделки. Медные крючки для одежды потемнели от времени, ковровая дорожка чуть вытерлась посередине. При этом всё чисто, мебель крепкая, посуда за стеклом буфета не дешёвая. Здесь нет разбитых вещей, следов драки. Так что случилось?

Я запускаю Анализ на полную, но формулирую задачу не как абстрактное «что с ней случилось?» – навык не достанет сведения из воздуха. Но я могу определить, чего Делла избегает в собственном доме, чего боится.

Фокус: 13 → 10.

Окружающее сразу распадается на детали. Входная дверь открывается внутрь и с лестницы просматривается плохо; задняя ведёт в крошечный двор, откуда можно попасть в соседний переулок через невысокую ограду. Окна первого этажа слишком узкие для быстрого выхода. Коридор тесный.

А потом малополезные детали, что дает «Макетирование», сменяются информацией о поведении Деллы сменяются Значение появляется из поведения Деллы. Девушка не идёт по центру дорожки, она ступает по половицам, осторожно, как кошка. Перед каждым поворотом чуть замедляется и машинально прислушивается, хотя сама открыла дверь и уверена, что родители на работе. Сумку не оставила в прихожей, а держит при себе. Не разулась. Если я закрою глаза, не смогу сказать, где находится девушка – та движется бесшумнее, чем патрули гвардейцев ходят по ночному особняку.

– Что именно я должен увидеть?

– Не знаю… Всё?

Девушка снова растерянно мнется. Ее предложение звучит нелепо, и она сама это понимает.

В гостиной стоят диван с выцветшей синей обивкой, два кресла, круглый стол и шкаф с книгами. На каминной полке теснится семейная мелочь: часы, фарфоровая собачка, картины из-за Арки и портрет матери Деллы, написанный лет десять назад, судя по дате. На стене висит прямоугольный коврик с вышитыми птицами. Никакой тайны. Кресло у двери повёрнуто так, чтобы сидящий видел и коридор, и лестницу, но это удобно, я бы и сам так поставил. На подлокотнике лежит мужская трубка, рядом – свежая газета. Делла не переступает порог, остаётся у меня за плечом и поглядывает на настенные часы.

– Мама вернётся через двадцать пять минут, – говорит она. – Оскар иногда приходит раньше… Он исследователь в отставке, работает старшим приёмщиком у одной из контор в Арочном квартале. Проверяет грузы, которые проходят через склады, и может задержаться, если привезли что-нибудь ценное. А может уйти сразу после смены.

Оскар. Не «папа» и не «отец», хотя о матери Делла говорит «мама». Возможно, обычная семейная привычка?

Я пока не цепляюсь за это и прохожу на кухню. Здесь ещё меньше интересного: чистая плита, раковина с ручным насосом (спасибо, Гронт), четыре табурета, кастрюли на крюках. На одном из стульев висит женский передник, на спинке другого – тяжёлый мужской жилет с кожаными накладками.

У двери во двор стоят рабочие сапоги. Делла замечает мой взгляд и зачем-то объясняет, что эту пару Оскар оставляет дома, а на складе носит другую, более мягкую, шагов которой почти не слышно. Поняла ли она, что сообщила этим предупреждением?

Пока данных мало, но кое-что уже складывается. Опасность связана не с домом как местом. Делла боится человека, который может войти. Её привычка оставаться после занятий, есть в столовой и возвращаться поздно тоже получает простое объяснение: она сокращает время, которое проводит рядом с кем-то из домашних. Оскар. Или Оскар и мать?

Вчера, судя по её состоянию, произошло нечто нехорошее, что выбило девушку из колеи.

– Наверху моя комната, – говорит Делла. – Наверное, лучше туда?

Она поднимается первой. Третью ступеньку переступает, пятую прижимает носком у края, на площадке обходит тёмную доску. Я повторяю путь и не слышу ни одного скрипа. Слишком отработано для детской игры.

В верхнем коридоре три двери: спальня родителей, комната Деллы и небольшая душевая в самом конце. Дверь родительской спальни закрыта, но Делла все-равно проходит мимо неё быстрее, и только подходя к своей комнате немного расслабляет плечи и замедляет шаг.

Обстановка подтверждает, что семья живёт заметно лучше, чем кажется по первому взгляду на дом. Кровать и письменный стол старые, добротные, без украшений. Зато поверх грубого шерстяного покрывала лежит лёгкий синтетический плед с Земли. На стене висит большое зеркало с безупречно ровным стеклом, у полки стоят яркие баночки и бутылочки с непонятными надписями, рядом лежат яркие гребни, заколки и набор карандашей в металлическом футляре. Вероятно, здесь даже одна коробка косметики из-за Арки стоит столько, сколько служащая лечебницы получает за несколько недель. И таких вещей не одна и не две.

Странно другое. Комната не выглядит комнатой девушки, которую радуют дорогие подарки. Плед сложен у изножья кровати и почти не используется. Большинство тюбиков не открыты. Два новых платья висят под полотняными чехлами в дальнем углу, а шёлковые ленты смяты в нижнем ящике вместе со старыми тетрадями. Подарки не расставлены напоказ и не спрятаны бережно. Они скорее складированы. Делла почему-то убирает их подальше, освобождая вокруг себя место для простых вещей: лицейских книг, дешёвых листов бумаги, старого шерстяного шарфа и стоптанных домашних туфель.

– Это всё Оскар приносит?

– Что-то он, что-то покупает мама… В Арочном квартале некоторые вещи иногда продают работникам за половину цены. Он говорит, что мне повезло и другие девушки всё отдали бы за такую комнату. Мама тоже так говорит. Я знаю, что подарки хорошие. Просто мне столько не нужно.

На краю полки стоит маленький бархатный футляр. Крышка неплотно закрыта, в щели поблёскивает тонкий серебристый браслет с голубыми камнями. Вещь красивая, дорогая и совершенно не сочетается с остальным беспорядком. Я протягиваю руку, собираясь рассмотреть застёжку.

– Не трогай!

Делла выкрикивает это так резко, что я останавливаюсь, не коснувшись футляра. Она тут же подскакивает к полке, захлопывает крышку и толкает коробочку вглубь. Браслет попадает под край; металл царапает деревянную створку, один из камней с сухим щелчком ударяется о замок. Делла даже не смотрит, повредила ли украшение. Испугавшись своей реакции, она отступает на пару шагов назад.

Это не жадность и не бережное отношение. Человек, который дорожит вещью, не захлопывает крышку и не отшвыривает футляр так, будто внутри сидит ядовитое насекомое. Она испугалась не за подарок.

– Он подарил? – почти не вопрос, все уже отчасти понятно и без Анализа. Но навык работает, будто подсвечивая вещи, на которые стоит обратить внимание, дает информацию плотным потоком.

– Да. После… – Делла запинается, стискивает зубы, но через пару секунд продолжает. – Просто подарил. У него бывает такое. Иногда мы ссоримся, потом он приносит что-нибудь. Мама радуется, но я не пользуюсь, а она спрашивает, зачем Оскар тогда вообще старается…

Я отвожу взгляд от полки и продолжаю осматриваться.

Окно. Рама старая, но хорошо подогнана. На внутренней защёлке нет пыли, краска на нижнем краю стёрта двумя полосами – возможно, там регулярно ложатся ладони. Подоконник чист только посередине, а у стены остаётся едва заметный серый налёт с отпечатком подошвы. Снаружи к окну тянется толстая ветка старой груши. Кора на верхней стороне отполирована, несколько тонких побегов обломаны. Ниже проходит крыша пристройки, от неё до ограды можно добраться без лестницы.

– Ты входишь домой через окно.

Делла подходит ближе.

– Иногда… Когда поздно возвращаюсь и не хочу всех будить.

Объяснение разваливается ещё до конца фразы. Чтобы не будить домашних, достаточно тихо открыть дверь. Делла носит ключ, знает каждую скрипучую доску и способна пройти по дому беззвучно. Но она желает карабкаться по груше.

Я опускаю руку и замечаю на пальцах серую пыль с наружного края рамы.

– Где можно умыться?

Делла указывает в конец коридора, туда, где я прежде заметил душевую.

– Там. Раковина сразу справа.

Помещение небольшое, облицованное светлой плиткой. Вдоль стены стоит глубокая металлическая ванна, над ней закреплён громоздкий душевой распылитель. Напротив – раковина, полка с полотенцами и табурет.

Я прикрываю дверь и машинально тянусь к защелке. Но та заела – язычок не выходит из гнезда.

А еще здесь стоит маленький табурет. Причем не возле ванны, где был бы полезен, если бы нужно было залезть в ванну или дотянуться до чего-то на верхней полке. Его придвинули к двери. На плитке тянутся короткие белёсые царапины от ножек, а на внутренней стороне створки темнеет вмятина точно на высоте сиденья. Кто-то регулярно подпирает дверь.

Я открываю оба крана. Вода сперва кашляет воздухом, потом течёт ровной тёплой струёй. Мою руки медленно, хотя пыль исчезает почти сразу.

– Давно сломана защёлка? – спрашиваю громко.

– Больше года.

– И родители не могут вызвать мастера?

– Оскар обещал починить, но он постоянно забывает. Мама тоже считает, что можно просто предупредить, когда моешься.

– Оскар – это твой отец?

– Нет. Папа умер, когда я была маленькой. Оскар женился на маме четыре года назад. Он мой отчим.

Отчим, значит.

Первое объяснение, которое пришло в голову: Оскар бьёт её. Страх перед мужской рукой, желание не попадаться в коридоре, подарки после «ссор» – всё подходит к домашнему насилию. Но сломанная защёлка у душевой и табурет плохо укладываются именно в побои. Вызов мастера обошёлся бы дешевле любой вещи из комнаты Деллы. Получается, Оскар сознательно счел защёлку ненужной. Для чего ему нужна возможность войти, когда она раздета и не может защититься ничем, кроме табурета?

Вода продолжает течь. Я смотрю на бесшумно подошедшую Деллу в зеркало над раковиной. Девушка стоит на пороге, обхватив себя руками, и не поднимает глаз.

– Он тебя бьёт?

– Иногда хватает. Может прижать к стене, если я вырываюсь… Но дело не в этом.

– Он входит сюда, когда ты моешься?

Делла молчит. В принципе, это уже ответ, но потом она едва слышно произносит:

– Пару раз… Говорит, что случайно… Что мы семья и мне нечего стесняться…

Холодная ярость разгорается где-то под рёбрами и медленно растекается по телу. Не жар, не желание немедленно ударить. Наоборот, всё внутри становится спокойным и неподвижным.

Я механически закрываю краны, вытираю пальцы и вешаю полотенце на место. Теперь почти вся цепочка передо мной. Не хватает только масштаба. Я не знаю, ограничивается ли Оскар вторжениями в душевую и прикосновениями, раз уж Делла сказала про «вырываюсь». Не знаю, как часто это происходит. Но увиденное в этом доме точно говорит о том, что происходит какая-то грязь.

Снизу хлопает входная дверь, и Делла меняется мгновенно. Ещё секунду назад она плакала, отвечала и пыталась подобрать слова. Теперь лицо будто застывает, плечи поднимаются, дыхание становится почти неслышным. Она поворачивает голову к лестнице.

– Делла? – доносится снизу мужской бас. – Ты уже дома?

Девушка отступает от дверного проёма и оказывается у меня за спиной. Не прячется полностью – для этого я слишком худой, – но выбирает положение, при котором между ней и лестницей стою я. Пальцы цепляются за ткань моего рукава. Так она держалась в субботу у Валье, только тогда искала близость. Сейчас использует меня как щит.

Тяжёлые шаги поднимаются по лестнице. На третьей ступени доска скрипит, затем наступает короткая тишина: похоже, Оскар тоже знает, где ставить ногу, просто не считает нужным ходить бесшумно.

Мужчина появляется на площадке и останавливается.

Массивный, широкоплечий, с тяжёлым животом и крупными руками, привыкшими к физической работе. Тёмная щетина покрывает не только лицо, но и шею; из-под расстёгнутого ворота рубахи торчат густые волосы. На нём добротный коричневый сюртук без знаков Дома, через плечо висит сумка с рабочими бумагами. От мужчины пахнет улицей, кожей и пряным мылом.

Он видит незнакомого юношу в лицейском камзоле, замечает серебряную вышивку Даллосов, подходит и расплывается в приветливой улыбке.

– Вот так гость! А я думаю, кто мог приехать к нам в карете. Делла, могла бы предупредить, что приведёшь товарища, я бы хоть пирожных по дороге купил. Оскар, её отчим. Очень рад знакомству, господин Даллос.

Я молчу, но это не останавливает поток слов и дружелюбия.

– Проходите вниз, пожалуйста, не стойте в коридоре. Жена скоро вернётся из лечебницы, поставим чай, познакомитесь как следует. Деллочка редко приводит друзей.

Он протягивает руку. Я пожимаю её. Ладонь широкая, тёплая, с затвердевшей кожей у основания пальцев. Оскар держит ровно столько, сколько требуется, и сразу отпускает. Если судить по первому впечатлению, передо мной добродушный, немного простоватый мужчина, искренне обрадованный знакомству падчерицы с наследником влиятельного Дома. Такие добродушные люди помогают соседям занести шкаф, угощают чужих детей сладостями и громко рассказывают шутки за праздничным столом.

– Благодарю, но я зашёл ненадолго. Делла хотела кое-что показать.

Оскар добродушно улыбается и переводит взгляд на девушку.

– Небось опять выдумала что-нибудь? Она у нас умница, конечно, в хорошем лицее учится, но характер – беда. Всё ей кажется, что её обижают и не понимают. А мы с матерью для неё стараемся. Я на складах лишние смены беру, все новинки домой тащу. Видели зеркало, ткани, украшения? Другие девчонки за один такой флакон ползарплаты отдадут, а наша даже не открывает. Жена смеётся, что я её совсем избаловал. Родных детей у меня нет, вот вся забота ей и достаётся.

Он говорит легко, без заметной подготовки. Фразы льются патокой: наверное, уже не раз звучали перед соседями, родственниками и матерью Деллы. Оскар действительно приносит деньги, оплачивает вещи. Возможно, в его голове всё устроено ещё удобнее: если подарок дорогой, то человек, который его получил, теряет право жаловаться на то, чем ему пришлось расплатиться, и конфликт как бы улажен.

Делла молчит. Когда отчим обращается к ней, пальцы на моём рукаве сжимаются. Она непрерывно следит за его руками. Оскар делает шаг ближе и тянется к её плечу.

– Ну чего ты спряталась? Иди сюда. Я же не ругаться собираюсь.

Делла уходит в сторону раньше, чем он касается ткани, и снова ставит меня между ними. Мужчина останавливает руку, будто ничего особенного не произошло, и чуть виновато улыбается мне.

– Стесняется в последнее время. Возраст такой.

Оскар смотрит на Деллу медленно, задерживаясь не на лице, и в этом нет ни раздражения, ни отцовской тревоги. Только привычное право рассматривать то, что принадлежит ему. Затем взгляд скользит ко мне. Мужчина по-прежнему улыбается, уверенный, что гость увидит капризную падчерицу и заботливого кормильца.

Самым разумным было бы ничего не говорить. Я могу вывести Деллу из дома под предлогом подготовки к лицейским показам, посадить в карету и отвезти к Даллосам. Потом следует спокойно расспросить девушку, вызвать Наблюдателя, проверить ее слова, поговорить с матерью отдельно и только после этого прижать Оскара доказательствами так, чтобы он не сумел объявить всё фантазией неблагодарного ребёнка.

Оскар охотно отпустит падчерицу к наследнику Дома и ещё поблагодарит. Мы уйдём без сцены. Вечером Эдвин начнёт действовать.

Затем Оскар снова смотрит на Деллу. Его улыбка становится мягче, почти ласковой. Он переносит вес на переднюю ногу, словно прикидывает, как обойти меня и всё-таки притянуть падчерицу к себе. Делла беззвучно втягивает воздух и отступает до стены.

И расчет летит к чертям. Я по-прежнему понимаю, что доказательства важны и что Деллу нельзя оставлять здесь ни на одну ночь. Но молча улыбнуться, придумать лицейский предлог и ещё несколько минут изображать перед этим человеком вежливого гостя не получится, я просто не смогу.

И поступаю я совершенно не по-тактически. Совершенно невыверенно и неразумно.

Я шагаю в сторону, окончательно закрывая Деллу собой. Оскар замечает движение и понемногу перестаёт улыбаться.

– Теперь я понимаю, что Делла хотела мне показать, – произношу я. – Она до темноты остаётся в лицее, ест вне дома и залезает в спальню через окно, лишь бы не встретиться с вами в коридоре. Дорогие подарки лежат нераспечатанными, а один вид вашего браслета пугает её. Защёлка в душевой не работает больше года, хотя вызов мастера стоил бы дешевле одной из ваших красивых безделушек. Я встречал лжецов, видел убийц, но в первый раз встречаю настоящего конченого ублюдка. Нравятся молоденькие девочки, Оскар?