Текст книги "Системный тактик 5 (СИ)"
Автор книги: Макс Крынов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Глава 5
Когда я вхожу в малую столовую, мать и Элина уже сидят за столом. Место отца даже не накрыто: Марсден, видимо, заранее предупредил слуг.
В небольшом камине уютненько потрескивают поленья, за двумя окнами темнеет мокрый сад, а под серебряными крышками ждут запечённая рыба, тушёные овощи и картофель с зеленью.
Мира спокойна. Она замечает мою осторожную походку, коротко спрашивает, не нужен ли целитель, но после ответа просто кивает. Да и тон, которым задан вопрос, не подразумевает беспокойства и заламывания рук: отношение ко мне в семье действительно меняется. Прежняя Мира от беззаботности сегодняшней пришла бы в ужас.
Элина, напротив, не в духе. За первые несколько минут сестренка не произносит ни слова, соскребает вилкой поджаренную корочку с картофелины и раз за разом гоняет один и тот же кусок по тарелке. Когда слуга предлагает добавить рыбы, сестра буркает что-то неразборчивое, даже не подняв головы.
Мира терпеливо ждёт, пока тот отойдёт, и только после этого негромко замечает:
– Элина, если ты не хочешь рыбу, можешь оставить её на тарелке. Но слуга задал тебе обычный вопрос и заслужил четкого ответа, который не приходится разбирать по движению губ. Постарайся хотя бы сказать «нет, благодарю».
Сестра шумно сопит и втыкает вилку в картофелину так, будто та лично виновата во всех несчастьях. Формально замечание принято: в следующий раз Элина наверняка произнесёт нужные слова. По существу же ее настроение становится ещё мрачнее.
Я некоторое время ем молча, ожидая, что мать сама продолжит разговор, но Мира спокойно режет рыбу. Похоже, она либо знает причину и решила дать дочери остыть, либо считает очередную детскую обиду недостаточно серьёзной для разбирательства за столом.
– Что случилось? – спрашиваю я.
Элина бросает быстрый взгляд на мать, затем нехотя пожимает плечами.
Ответа приходится ждать так долго, что я успеваю доесть половину своей рыбы:
– Ничего… Папа опять работает. Сегодня выходной, вчера был выходной, а он всё равно работает. Я утром хотела навестить его, потом пришла после обеда, но Марсден меня не пустил оба раза. Сказал, что у папы важные бумаги, что его нельзя отвлекать. И завтра у него снова появятся дела. У него всегда дела.
Последние слова выходят совсем тихими. Вилка перестаёт терзать картофелину.
Мира откладывает нож и объясняет, что произошло кое-что нехорошее, говорит про задержание Холта, о том, что нужно побыстрее проверить домашние счета, переписку и распоряжения за несколько лет. Она не оправдывает Эдвина и не спорит с дочерью, но всё же говорит о необходимости, о людях, которые могут пострадать, если сейчас пропустить важную запись.
Элина слушает, насупившись, и от этого выглядит ещё младше своих двенадцати лет.
– Я понимаю, что дела важные, – отвечает она наконец. – Мне все так говорят. Папа работает, потому что дела важные. Ты разговариваешь со слугами, потому что это важно. Корбин занимается, потому что ему нужно восстанавливаться, учиться, это важно. Наставница заставляет меня вышивать белые лилии, потому что занятия вышивкой тоже важные. Получается, всё важное, кроме моего рисунка, который я хотела сама показать папе.
Мать едва заметно морщится, но возражать не спешит.
Сестра перечислила последние дни довольно точно. Моя собственная жизнь успела набиться событиями до отказа: Хорн, лицей, Фенвик, расследование, отец, Вейры, архив двенадцатого мира. Каждый день появляется новая задача, новый человек или хотя бы новый способ получить по рёбрам. Но Элина всё это время оставалась где-то на краю поля зрения. Даже к Марике мы ездили без неё. Решение было естественным: официальный визит, разговоры старших. Теперь я впервые думаю, как чувствовала себя сестра, когда я даже не попытался дать ей что-нибудь взамен.
С отцом всё понятно. Эдвин любит детей, только вот ему не до воспитания, срочные дела у главы Дома не завершаются. Мира находится рядом гораздо чаще, однако её забота тоже обычно принимает практическую форму – проверить уроки, подобрать наставницу, проследить за манерами, составить расписание. А почти вся тревога, нежность и свободное внимание, которые должны были достаться двоим детям, уходили одному Корбину. Меня лечили, берегли, носили по лестницам, караулили возле двери, обсуждали за закрытыми дверями и снова лечили. Элина была здоровым, подвижным ребенком, поэтому взрослые решили, что она прекрасно справляется сама.
От этой мысли становится неловко. Я тоже успел привыкнуть, что сестра появляется сама, когда ей интересно, а моя задача сводится к тому, чтобы иногда не прогонять её. Последний раз мы по-настоящему сидели вместе над старым макетом. Элина принесла нитки, проволоку, ткань и превратила мой строгий план сада в заросли с тайными местами.
– Давай после ужина начнём новый макет особняка, – предлагаю я. – Не будем продолжать старый. Сделаем другой, весь дом снаружи, внутренний двор и хотя бы часть сада. На этот раз можем построить его из глины.
Элина вскидывает голову так резко, что прядь волос падает ей на глаза. Мира смотрит почти с таким же удивлением.
– Макет? – переспрашивает мать.
В одном слове нет неодобрения, только искреннее недоумение, но его хватает, чтобы я и сам на мгновение усомнился в предложении. Я прикидываю, есть ли в моем предложении лепить из глины что-то нехорошее?
Для сына знатного Дома существуют десятки приличных способов занять вечер. Каллиграфия развивает почерк и терпение, рисование – вкус, музыка – слух, гравировка – точность, миниатюры и моделирование – пространственное мышление. Даже рукоделие никого особенно не удивит, пусть и считается в основном женским занятием. А я после семейного ужина собираюсь тащить младшую сестру месить глину.
Впрочем, не плевать ли?
– Да, макет. Спать мне всё равно пока не хочется, а пальцам после сегодняшней тренировки полезна спокойная работа. Если, конечно, Элина зах…
– Хочу! – быстро отвечает сестра. Впервые за весь ужин она улыбается, тут же забывает о несчастной картофелине и начинает говорить гораздо быстрее: – Только в твоей комнате мы всё испачкаем. И стол у тебя занят бумагами. Пойдём в хозяйственную мастерскую, да?
Я поворачиваюсь к матери. Мира, судя по внимательному взгляду, всё ещё пытается понять, почему после ушибов и серьёзного разговора с отцом меня внезапно потянуло к глине. Затем замечает саму сестру – оживившееся лицо, распрямившиеся плечи и то, как Элина наконец начинает есть рыбу вместо того, чтобы скомканно закончить ужин.
– Хорошо, – решает мать. – Можете поработать в мастерской. Я попрошу зажечь там лампы и принести вам фартуки. Элина, только знай, помощь брату не освобождает от завтрашних занятий и не даёт права заснуть лицом в глине. До половины двеннадцатого, не дольше!
Тон остаётся практичным, но в нём появляется тепло. Мира тут же велит слуге подготовить пристройку.
Элина за следующие пять минут съедает больше, чем за предыдущие двадцать, едва не подавившись от спешки.
Хозяйственная мастерская стоит в отдельной каменной пристройке за служебным двором. От главного дома к ней ведёт крытый переход, так что зимой мастерам не приходится таскать доски, посуду и сломанные замки под дождём. Это не та гравировальная комната возле малого тренировочного зала, куда я всё ещё собираюсь заглянуть. Та предназначена для тонкой работы с рунами: там свои столы с закрепленными зажимами, в шкафах лежат лупы, резцы, есть отдельный шкаф с пластинами и химическими составами. Здесь всё грубее, тяжелее и разнообразнее. У дальней стены сложены доски и короткие брусья, под ними стоят козлы, лучковые пилы и рубанки. В кузнечном углу помещаются маленький горн с ручными мехами, наковальня, тиски и стойка молотков. Рядом лежат петли, скобы, заготовки ключей и металлические полосы для ремонта сундуков и дверей. Возле окна устроено место гончара: низкий круг, чан с водой, закрытые лари с глиной, струны для резки и полки, где сохнут чашки, кувшины и небольшие изразцы. Ещё здесь есть верстак кожевника, ящики с гвоздями и крепежом, банки клея, масла и лака, мотки верёвок, формы для свечей и целый шкаф непонятных деталей.
Большой Дом не может всякий раз посылать человека в город из-за треснувшей крышки, сломанной защёлки или нового держателя для лампы. Маркетплейсов, где можно заказать любую мелочь и получить её уже завтра, сюда не завезли, да и городские мастера редко держат готовыми вещи, подходящие к старой мебели Даллосов. Простое чинят и делают на месте, сложное заказывают по образцу. Здесь могут подогнать оконную раму, выточить ножку стула, отлить скобу, склеить футляр, заменить ремни на доспехе или изготовить пробный образец, который потом отнесут настоящему мастеру. Судя по следам на полу и стружке возле верстака, пристройка не простаивает. Сейчас работников нет, зато лампы уже зажжены, на широком центральном столе лежат два полотняных фартука, а рядом ждут миска воды, деревянные дощечки и ком серой глины под влажной тканью.
Элина надевает фартук и сразу тянется к глине, но я успеваю перехватить её руку.
– Сначала основание и размеры. Если начнём лепить дом прямо на столе, к утру у Даллосов появится новая усадьба, которую нельзя перенести, не разрушив.
– Старый макет можно переносить, – напоминает сестра. – Почему мы его не продолжим? Там уже есть дом, галерея, сад и мои деревья. Нужно только сделать второе крыло, конюшни и дальнюю стену.
– Я хочу немного другой макет. Старый показывает комнаты и пути внутри, а этот будет изображать дом снаружи: высоту стен, окна, крыши, двор и то, как всё выглядит с разных сторон. И глина позволит сделать формы точнее.
Это правда, хотя не вся. После повышения «Макетирования» старую работу вспоминать больно. Тогда я путал масштабы, подгонял длину коридоров на глаз. Модель помогла мне изучить дом и принесла навык, но теперь выглядит как карта, которую нарисовали по рассказу человека, однажды пробежавшего мимо нужной улицы. Переделывать её бессмысленно: проще начать заново.
Элине это объяснение ни к чему. Для неё старый макет ценен не точностью, а нитяными кустами, тайными местами и днём, который мы провели вместе. Если я назову его примитивным, она услышит совсем не то, что хотел сказать я.
Мы выбираем гладкую доску шириной примерно в два локтя и застилаем часть стола влажным холстом. Глину отрезаем от большого кома туго натянутой струной, несколько раз с силой бросаем на толстую доску, затем проминаем ладонями, выгоняя воздух и сухие прослойки. Плечо протестует, но тяжёлую часть работы я не уступаю Элине, девочка тем более не справится – она помогает готовить каркас. Из тонких реек собираем прямоугольник главного здания, я намечаю боковые крылья, зимнюю галерею и внутренний двор. Рейки соединяю короткими шпильками и перевязываю вощёной нитью; для углов ставлю проволочные стойки, чтобы влажные стены не поползли, пока глина подсыхает. Старые измерения сохранились в записях, кое-что помнит прежний Корбин, остальное мы восстанавливаем по числу окон, ширине проездов и дорожек и расстояниям, которые оба проходили сотни раз.
Я собирался сделать простой внешний макет: дом, двор, дорожки и несколько деревьев, достаточных для общего вида. Вот только «Макетирование» придерживается другого мнения. Стоит прижать к каркасу первую раскатанную пластину глины, и взгляд сразу отмечает слишком толстую стену, неверный наклон цоколя и разницу в ширине соседних окон. Я вижу, где фасад должен выступать на половину пальца, как провести карниз, какой глубины оставить арку над боковым входом. Даже кладка перестаёт быть гладкой серой поверхностью: навык подсказывает размер каменных блоков, смещение рядов и отдельные клиновидные камни над проёмами. Это не готовое знание и не волшебная память. Если я не видел восточную стену достаточно внимательно, навык не придумывает её за меня. Зато в знакомых частях он безжалостно показывает каждую неточность.
– Насколько подробно мы его делаем? – деловым тоном спрашивает Элина, наблюдая, как я кончиком узкого ножа прорезаю уже четвёртый ряд кладки. – Если ты вырежешь каждый камень, мы закончим, когда я стану старше мамы!
– Дом и двор сегодня. Остальное потом. Камни… – Я смотрю на стену, где ровные линии действительно начинают складываться в узнаваемый фасад. – Отдельные камни можешь не вырезать.
Сестра довольно улыбается. Она устраивается с противоположной стороны стола и берётся за западное крыло.
Некоторое время мы работаем молча: я раскатываю глину скалкой, переношу пластины на каркас и срезаю лишнее; Элина лепит выступы, ступени и оконные рамы, пользуясь костяными стеками. Потом сестра начинает рассказывать. Оказывается, нижнее окно возле зимней галереи заменили весной после того, как она попыталась снять застрявшего на карнизе бумажного змея метлой. Змей остался на месте, зато метла разбила стекло. Трещину в каменной чаше у заднего крыльца оставил не мороз, как уверял садовник, а Элина, когда проверяла, выдержит ли край её вес. Между двумя кустами сирени у стены есть пустое место, где можно сидеть, не попадаясь на глаза наставнице по вышиванию; правда, из кухни его видно, поэтому повариха всегда знала, где прячется юная госпожа, и молчала в обмен на обещание не таскать горячие пирожки с противня.
– А здесь нужен куст побольше, – говорит Элина, прилепляя к основанию бесформенный ком и утыкая его короткими веточками. – Если встать за ним на колени, из галереи тебя не видно. Только нельзя прятаться после дождя, там с крыши льёт прямо за шиворот. А! Возле этой стены есть камень с тёмной полосой! На него надо наступить, потом взяться за водосток, и можно подняться на крышу кладовой. Но я так больше не делаю, – торопливо добавляет она, заметив мой взгляд. – Ну… Почти не делаю… А на углу летом живут ласточки! Слуги хотели снять гнёзда, потому что они пачкают карниз, но мама запретила.
Для Элины дом состоит из историй. Я смотрю на те же стены и вижу другое. Боковой проезд можно перекрыть одной тяжёлой повозкой. Из-за зимней галереи караульный у ворот не увидит часть сада. По крыше кладовой действительно легко добраться до окна второго этажа. Внутренняя лестница возле служебного крыла слишком узка для встречного движения, зато удобна для обороны. Если главный вход захвачен, семью можно вывести через оранжерею, затем вдоль стены к садовой калитке; но если предатель уже внутри, этот путь превратится в ловушку.
После Холта мысль о безопасности дома перестала быть отвлечённым упражнением.
Рука сама требует карандаш и лист, чтобы отметить мёртвые зоны, запасные выходы и места для караула. Едва удерживаю желание пойти в комнату и отметить увиденное.
Анализ охраны полезен, да, но его есть кому провести и без меня. Можно, правда, пройти дом с Наблюдателем, проверить посты и отдельно поговорить с отцом. Но если я удалюсь сейчас, Элина снова окажется за бортом, а макет превратится в очередной рабочий инструмент. В моей жизни и без того слишком много вещей, которые обязаны приносить пользу.
Я откладываю карандаш и продолжаю вырезать кладку. Модель всё равно останется упражнением для пальцев, а «Макетирование» никуда не денется. Но эта конкретная кривая глиняная усадьба лепится не для Хорна, отца или будущей охраны.
Через час главное здание уже узнаваемо. Мы обходим стол, меняемся местами и по очереди работаем над всеми сторонами: я ставлю трубы, вытягиваю карнизы и размечаю кладку, Элина добавляет ступени, кусты, чашу, ласточкины гнёзда, а я добавляю крошечную метлу возле разбитого когда-то окна.
Последняя деталь не имеет никакого отношения к внешнему виду усадьбы, зато сестра заразительно смеется.
Потом я присматриваюсь к её части работы и испытываю почти физическую боль. Западная стена заваливается наружу, три окна расположены на разной высоте, ступени больше подходят великану, а куст, за которым якобы можно спрятаться, напоминает морского ежа. Навык немедленно предлагает срезать стену, заново выставить каркас, выровнять проёмы и заменить половину деталей.
Элина замечает, куда я смотрю, отмечает аккуратность сделанных мной деталей и улыбка начинает исчезать.
– Криво получилось, да? Я могу снять стену. Ты сделаешь новую, а я лучше займусь деревьями…
Переделать действительно можно за десять минут. Я уже вижу последовательность движений: провести струной вдоль каркаса, размять снятую глину, раскатать пластину одинаковой толщины, приложить линейку. Макет станет точнее, а навык даже может получить повышение.
Только мы строим дом вместе. Если оставить от совместной работы лишь ту работу Элины, которая прошла мою проверку, получится не наш макет, а мой.
– Стена действительно немного кривая, – признаю я. – Но старое западное крыло несколько раз перестраивали, фундамент там проседал, а кладка и в настоящем доме не везде ровная. Оставим. Только верхний край укрепим, иначе крыша сползёт, когда глина начнёт сохнуть. Подержи здесь, я добавлю рейку изнутри.
Элина несколько секунд подозрительно изучает моё лицо, проверяя, не утешаю ли я её из жалости. Потом снова улыбается и придерживает стену обеими руками. Мы укрепляем её тонкой рейкой, заглаживаем стык и ставим крышу. Кривизна никуда не исчезает. Более того, теперь она окончательно закреплена конструкцией и станет частью готовой модели. Навык продолжает недовольно напоминать об ошибке всякий раз, когда я перевожу взгляд на западное крыло.
Придётся привыкнуть.
После этого Элина разговаривает почти без остановки. Рассказывает, как однажды проследила за Марсденом до винного погреба и обнаружила не тайное совещание, а проверку пробок; как прятала в зимней галерее раненую птицу; как хотела попросить отца разрешить ей занятия с настоящим луком, но Мира назначила дополнительные уроки танцев после того, как дочь наступила на ногу преподавателю. В некоторых историях Элина очевидно уменьшает собственную вину, в других – приписывает себе подвиги, совершённые садовником или служанками. Я не спорю. Иногда задаю вопросы, иногда смеюсь, иногда позволяю ей показать на макете место очередного происшествия. Дом понемногу обрастает жизнью, о которой я прежде почти ничего не знал.
Когда часы в мастерской показывают половину одиннадцатого, основная часть здания готова. Не хватает дальних хозяйственных построек, части сада и мелочей на крыше, а внутренний двор пока обозначен одной стеной и воротами. Глина блестит в свете ламп; кое-где на ней остаются наши отпечатки, вокруг доски лежат серые обрезки, инструменты и веточки. Элина утирает нос тыльной стороной ладони и оставляет на щеке длинную серую полосу.
Сестра проводит пальцем по краю доски, разглядывает кривое западное крыло и неожиданно говорит:
– Спасибо, что позвал меня. Я думала, ты теперь всё время будешь с папой, Хорном или своими взрослыми друзьями из лицея… У тебя каждый день что-то происходит, а когда ты дома, тебе приносят бумаги или приходят взрослые. Я понимаю, что ты выздоравливаешь и учишься, и это важно. Просто… ну… раньше ты хотя бы иногда сидел в комнате и мне можно было прийти. А теперь я боюсь, что ты стал совсем взрослым и тебе со мной больше не интересно.
Элина сбила меня с толку. За весь вечер это первая фраза, к которой у меня нет готового ответа.
– Мне интересно проводить с тобой время. Просто и другие дела тоже интересные или важные. Давай иногда работать вместе. Не обещаю, что мы будем лепить каждый вечер, так всё равно не получится. Но макет мы закончим вместе. И если я снова начну пропадать, можешь прийти и напомнить мне про кривую стену.
– Она не кривая, – машинально возражает Элина. – Там фундамент просел.
– Точно, – быстро поправляю я себя.
Сестра улыбается, затем словно понимает, что сказала слишком личное, и немедленно отступает от стола.
У стены стоит старое кресло с широкой спинкой. Возможно, сидя в нем, мастера рассматривают чертежи или ждут, пока нагреется заготовка. Элина забирается в него с ногами, заявляет, что посидит только до тех пор, пока я доделаю две трубы, и отворачивается к окну.
Я не мешаю ей прятать смущение. Накрываю остатки глины влажной тканью, убираю ножи и заканчиваю верхний край крыши. Потом всё-таки добавляю две трубы – не потому, что без них модель бесполезна, а потому, что пообещал.
Я рассчитывал потратить вечер на тренировку пальцев. В этом смысле всё получилось: кисти приятно устали, тонкие движения стали увереннее, а «Макетирование» заставило меня иначе посмотреть на знакомый дом. Системного сообщения, правда, не появилось. Навык не повысился, характеристика не выросла, новая способность не свалилась с потолка. И всё же пользу сегодняшний вечер принес.
– Всё, – говорю я. – На сегодня хватит.
Ответа нет. Я оборачиваюсь и вижу, что Элина спит. Она съехала боком, уткнулась щекой в крыло кресла и всё ещё держит в руке деревянный стек. Одна нога свесилась почти до пола, другая осталась под ней. В таком положении утром будет болеть всё тело, если ты, конечно, не ребенок.
Я осторожно забираю инструмент, гашу две из трёх ламп и прикрываю макет влажным полотном. Потом подхватываю сестру под колени и за спину.
Элина оказывается удивительно лёгкой. Она сонно вздыхает, устраивает голову у меня на плече и даже не просыпается.
После голема руки ноют, правое бедро отзывается на каждый шаг, но все же я несу двенадцатилетнюю девочку по коридору, хотя две недели назад и ходил-то с трудом.
Через служебный переход я возвращаюсь в жилое крыло и поднимаюсь на этаж Элины. Ночной лакей у лестницы делает шаг навстречу, собираясь помочь, но я качаю головой. До комнаты остаётся несколько десятков шагов, справлюсь.
Дверь открывает дежурная служанка и тут же начинает шепотом оправдываться за беспорядок, хотя ничего ужасного я не вижу. Комнату явно обставляла Мира. Светлые стены, кровать под бледно-зелёным пологом, одинаковые шкафы по сторонам окна, письменный стол с ровными ящиками, полки для книг и низкий сундук для рукоделия. Шторы подобраны под покрывало, ковёр – под обивку кресел, даже фарфоровые птицы на каминной полке смотрят друг на друга с безупречно равного расстояния.
Поверх этого порядка ураганом прошла Элина. На одном кресле лежит платье, на другом – раскрытый рисунок сада. Между ручкой шкафа и спинкой кровати протянута красная лента, назначение которой невозможно определить. На подоконнике стоят три камня, пустое птичье гнездо и банка с перьями; под столом прячется один сапог, второй обнаруживается возле книжного шкафа. В раскрытом сундуке лежит вышивка с белыми лилиями, между которыми скалится зелёный дракон. Рядом валяются мотки ниток, кусок проволоки, сломанная пружинная ящерица и деревянная фигурка гвардейца, усаженная в кукольное кресло. Здесь не грязно: слуги и мать явно каждый день возвращают вещам положенные места. Просто Элина за несколько часов снова строит вокруг себя свой хаотичный мир.
Укладываю сестру на кровать. Она шевелится, хмурится, но глаз не открывает. Служанка снимает с неё туфли, я вытягиваю из-под локтя смятое покрывало и накрываю Элину до плеч. На щеке всё ещё сереет след глины. Наверное, стоило умыть её в мастерской, но будить ради этого жалко. Мать переживёт одно пятно на наволочке.
Я тихо прикрываю дверь, думая, что вечер вышел отличным.
