Текст книги "Системный тактик 5 (СИ)"
Автор книги: Макс Крынов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)
Глава 3
Делла проснулась от хлопка двери и подскочила на постели. Сердце забилось сильно и быстро, рука сама метнулась к одеялу, подтягивая его до подбородка. Лишь спустя мгновение девушка поняла: звук донёсся снизу. Хлопнула не дверь её спальни – входная. Уже хорошо.
За окном серело позднее утро. По стеклу ползли редкие капли, а с улицы тянуло запахом горячих лепёшек от лотка уличного торговца.
Сегодня второй выходной.
Делла поморщилась. Выходные она не любила, особенно когда они совпадали с выходными родителей. Хотя мать сегодня, кажется, собиралась на работу. Она служила в приёмной городской лечебницы: переписывала карточки, записывала посетителей и вела выдачу дешёвых лекарств. Больные календаря не признавали, поэтому несколько раз в месяц мать уходила туда и в выходной, возвращаясь усталой, пропахшей горькими настоями и дряным мылом. Судя по хлопнувшей двери, сегодня был именно такой день и мать только что ушла.
Вот обычный учебный день Делле нравился. Можно было уйти в лицей с утра и не появляться дома до темноты. После занятий Делла бродила по знакомым улицам, заглядывала в пекарню за тёплой булочкой, а если оставались карманные деньги – ужинала в лицейской столовой. Домашние задания она нередко делала в заброшенной усадьбе возле старой водонапорной башни. От усадьбы уцелели две комнаты, половина лестницы и сухой подвал, куда не заглядывали ни караульные, ни окрестная детвора. Там никто не стоял бы за спиной, не спрашивал, почему она такая неразговорчивая и не пытался без разрешения потрепать по волосам.
В будни возвращалась Делла поздно. Пряталась в тенях от дозоров, срезала путь дворами, иной раз переходила по крышам низких пристроек, перелезала через ограду в заросший двор родного дома и поднималась к своему окну по ветвям старой кряжистой груши. От ветки до подоконника – один широкий шаг. Положить ладонь на раму, рывок, поворот. Шесть секунд, чтобы залезть в комнату с земли, и это если не торопиться.
Идеально было вернуться после того, как мать с отчимом уже легли.
Комната девушки выглядела так, будто в ней жила дочь куда более состоятельных родителей. Узкая кровать и старый письменный стол остались ещё от бабушки, зато поверх грубого шерстяного покрывала лежал невесомый плед из ткани за Аркой, которую здесь не умели делать. На стене висело настоящее стеклянное зеркало без единой волны или искажающего отражение изгиба, на полке теснились стеклянные флакончики, баночки с надписями на языках иных миров. Отчим приносил их из-за Арки вместе с дешёвыми украшениями, яркими гребнями и другими вещами, которые здесь вызывали зависть у половины лицея. Остальное покупали в городе: хорошие сапоги, два выходных платья, шёлковые ленты, духи, набор дорогих карандашей. Делла почти ничего не просила, но подарки всё равно появлялись – после семейных ссор, после особенно неприятных вечеров или даже просто без повода. Подарки доставались и матери. Только если мать радовалась каждой новой вещи и повторяла, что не всем девочкам так везёт, то Делла… Нет, порой Делла тоже заставляла себя радоваться. Все эти вещи стоили дорого, и иной раз, рассматривая очередное платье, девушка убеждала себя, что ей повезло.
Главное – не вспоминать, почему большинство коробок хочется убрать подальше от глаз, почему их неприятно касаться и даже смотреть на них.
Девушка выбралась из постели и несколько секунд постояла босиком на половицах, прислушиваясь к звукам в доме.
Снизу негромко звякнула посуда. Значит, дверью хлопнула мать, а отчим остался на кухне. Вот ведь…
Делла сняла ночную рубашку, натянула мешковатую рубаху из грубого небелёного полотна и такие же неказистые штаны с мелкой дыркой у лодыжки. Одежда была удобной, пусть и ничем не примечательной.
Может, все-таки позавтракать дома?
Нет, нет, не стоит. На углу продавали вчерашние лепёшки за полцены – можно даже свежую взять, вон как тянет с улицы, а возле набережной наверняка уже открылась лавка с молоком – будет скромный, но сытный завтрак. Денег в ящике стола хватало.
Делла затянула пояс, оглядела комнату и только тогда вспомнила, что вчера вернулась не через окно. Тевен довёз её до дома, дождался, пока ей откроют, и не уехал, пока Делла не переступила порог. Сапоги остались в прихожей, а не спрятаны, как обычно, в мешковину под кроватью.
Прыгать с подоконника босиком было глупо, к тому же запасная пара стояла там же, внизу.
Значит, что? Значит, придётся выйти по-человечески.
Минуту Делла простояла у двери, не касаясь ручки, прислушиваясь.
Дом поскрипывал сам по себе: остывала печь, в дворике гулял ветер, шурша травой и задевая ветвями стены. Человеческих голосов слышно не было. Посуда тоже больше не звенела.
Делла медленно приоткрыла дверь. Петля тихо взвизгнула, и девушка на минуту замерла.
Ничего.
Никого.
Тогда Делла выскользнула в коридор, прикрыла створку ладонью и бесшумно двинулась к лестнице. Она умела ставить стопу на самые края половиц, где те были прибиты гвоздями к балкам и почти не прогибались. Знала, какая ступень скрипнет даже под кошкой, и обходила их.
До первого этажа оставалось четыре ступени, потом три, две… Она уже видела входную дверь и брошенные у стены сапоги.
Делла спустилась, успела сделать два шага по коридору… и из кухни ей навстречу вышел отчим.
В узком коридоре он казался еще массивнее, чем был: короткая толстая шея, покатые плечи, тяжёлый живот под растянутым свитером. Лицо заросло тёмной щетиной, которая спускалась к шее и почти без перехода продолжалась густыми волосами на груди; они торчали из-под вязанного свитера жёсткими завитками.
От него пахло жареным луком и вином (выходной же).
Увидев Деллу, он глуповато и довольно улыбнулся, шагнул в середину коридора и сразу закрыл собой путь к входной двери.
– А вот и ты! – пробасил он. – Только шёл тебя будить. Завтракать будешь?
Делла остановилась. Ещё мгновение назад тело было лёгким и послушным, помнило каждую скрипучую половицу, могло взбежать по старой груше к окну. Могло противостоять тренировочному голему, могло в спарринге поколотить добрую часть одногруппников. А теперь руки ослабли, колени сделались ватными, а сердце забилось быстро и мелко, будто пыталось спрятаться где-то под рёбрами.
Отчим шагнул ближе и по-хозяйски приобнял её за плечи. Толстая ладонь легла у шеи, пальцы сжались поверх рубахи. Делла втянула голову и невольно повернулась боком, сжалась, будто в ожидании удара.
– Ну ты чего? – искренне удивился мужчина. – Опять шарахаешься.
Она ничего не ответила. Она с обидой смотрела в сторону входной двери, смотря над покатым, словно речной валун, плечом. Именно там стоят сапоги – всего в четырёх шагах. Можно было пригнуться, выскользнуть, дёрнуть дверь… Но она заранее знала, что не сможет. Даже не попытается.
Отчим недовольно вздохнул и притянул её обратно, словно непослушного ребёнка.
– Снова стесняешься. Разве можно родителей стесняться? А ну-ка, иди сюда…
Его массивная ладонь полезла под край рубахи. Делла отступила, но лопатки почти сразу упёрлись в стену.
– Не надо, – попросила она. Голос прозвучал тихо, как у пятилетки. – Пожалуйста, не надо…
– Да ничего я не делаю! – с таким неподдельным возмущением ответил отчим, что на одно короткое мгновение Делла ему поверила. Может быть, она опять всё поняла неправильно? Может, сейчас он отпустит ее, рассмеётся и спросит, с чего она вздумала пугаться обычных объятий?
Но нет, рука отчима полезла под рубаху дальше. Грудь снова будто попала в мягкие тиски. Девушка сжалась, застыла.
Второй рукой отчим придерживал ее за бок и не давал отвернуться. Она попыталась закрыться руками, однако мужчина был сильнее настолько, что даже не заметил сопротивления. Через минуту дыхание мужчины потяжелело, стало глубоким. В глазах появился блеск, который Делле почему-то очень не нравился.
Прикосновения будто лишали ее воли, лишали мыслей, оставляли только желание заплакать и чувство гадливости. Это было не согласием и даже не покорностью, боже, разумеется нет! Просто тело будто давно выучило единственный способ справиться с тем, чего Делла не могла остановить: нужно просто переждать это и все закончится, и все будет хорошо. Просто подождать, подождать, подо…
– Ну не надо! – повторила она еще более дрожащим и жалким голосом, когда вторая рука скользнула ниже, под брюки и по-хозяйски погладила ее бедро.
– Сказал же, ничего не делаю! – рявкнул он прямо над ухом.
Как год назад. Как три года назад. Он всякий раз обещал, что ничего не будет, и будто действительно не замечал разницы между своими словами и тем, что на самом деле делал.
Делла закрыла глаза, но слезы просочились и хлынули по щекам горячими крупинками.
Внутри девушки опять поднимался протест. Ей не нравилось то, что происходило, казалось неправильным… но что вообще правильно? Как оно – правильно? О том, как в таких вещах правильно, не пишут в книгах и газетах, да и спрашивать о таком не принято и неприлично, даже с подругами не побеседуешь. Мать тоже не видит в происходящем ничего страшного. Значит, возможно, страшного действительно не было? Отчим покупает ей платья, приносит из-за Арки косметику, никогда не жалеет денег на учебники и оплачивает учебу в лицее… пусть она и не просила… Значит, заботится? Значит, любит? Любящие люди не делают тем, кого любят, плохого, следовательно, происходящее не может быть плохим… Наверное, Делла странная, а не отчим…?
Да и что, собственно, случилось? Ничего страшного не произошло, ничего не болит. Синяков в этот раз тоже не останется.
Наконец отчим отступил. Холодный воздух коснулся влажной кожи, и Делла только тогда поняла, что всё это время почти не дышала.
Мужчина поправил ей сбившуюся рубаху с деловитой заботливостью и слегка подтолкнул за попу в сторону кухни.
– Ну всё, хватит чудить. Иди завтракать, пока яичница не остыла.
В его голосе слышалось непонятное сожаление, будто ему помешали закончить какое-то дело.
Делла прошла мимо, стараясь не задеть его плечом. На кухне было душно. На столе стояли две тарелки, в сковороде блестел жир, а рядом с хлебом лежала кружка матери, на дне которой осталась тёмная полоска чая.
Девушка села на самый край табурета и принялась есть. Яичница не имела вкуса; каждый кусок приходилось проталкивать водой. Отчим устроился напротив, заговорил о погоде, о каком-то знакомом из арочной бригады и о том, что весной надо будет чинить крышу. Делла кивала в нужных местах. Может, со стороны это выглядело как самый обычный семейный завтрак. Почему же тогда хочется исчезнуть? Закрыть глаза и пропасть, исчезнуть, чтобы ее как будто и не было никогда?
А еще Делла почему-то чувствовала себя грязной, ей хотелось вымыться. Хотелось встать под горячую воду, тереть кожу жёсткой мочалкой, пока не исчезнет ощущение чужих рук на коже. Но душевая в доме была одна, а защёлка на двери сломалась больше года назад. Отчим обещал починить её ещё в тот же вечер, потом на следующий день, потом и обещать перестал. Делла привыкла мыться рано утром, до рассвета, пока дом спал. Она постоянно подпирала дверь табуретом, но тот скользил по плитке и, если сильно толкнуть дверь, оставлял щель между дверью и косяком.
В последнее время девушка всё чаще думала, что защёлка сломалась не случайно. Но думать об этом было страшно.
Она доела раньше, чем отчим успел налить себе второй чай, отнесла тарелку к раковине и вернулась в прихожую. Мужчина из кухни спросил, куда она уходит так рано. Делла ответила, что договорилась встретиться с Лиссой, хотя никаких договорённостей не было, сунула ноги в сапоги и выскользнула за дверь. Никто её не остановил. У калитки девушка вспомнила про плащ, оставшийся в комнате, но возвращаться не стала.
На улице моросил мелкий холодный дождь. Морось почти не была видна, зато быстро оседала на волосах и пробиралась за ворот. Делла пошла прочь от дома, не выбирая направления, и лишь на соседнем перекрёстке позволила себе вдохнуть полной грудью.
Ноги снова слушались, быстрая ходьба прогнала странную немощь.
Можно было пройти через рынок, свернуть к набережной, забраться в пустой сарай у старой пристани или уйти в заброшенную усадьбу. Там даже бродячие псы появлялись редко. Если повезёт, она найдёт сухой угол, сядет за обвалившейся стеной и вдоволь поплачет, зажимая рот ладонью. Потом умоется дождевой водой, причешется и вернётся в город уже обычной Деллой – резкой, смешливой и живой.
Хотелось обратно в лицей. Там был шум голосов, были наставники и сотни людей вокруг.
А ещё хотелось, чтобы поскорее наступил четверг. Хотелось, чтобы пришел Корбин, и… ну…
Делла сама не знала, чего ждёт от этого визита. Может, он вежливо поговорит с матерью, выпьет одну чашку чая, оценит пирог и уедет в своей карете. Возможно, вообще не приедет: он все-таки не соглашался. И всё же глубоко внутри сохранялось упрямое, какое-то детское и до конца не умершее ожидание чуда. Делла представляла, что Корбин войдёт в их дом, увидит отчима, её комнату, сломанную защёлку – увидит всё то, что она сама не сумеет собрать в понятные слова и тем более, не сумеет о таком заговорить, – и сразу все поймёт. И что-то скажет, или сделает, или как-то объяснит, что ей неприятно, или скажет, что так не надо, и отчим все поймет и все станет лучше.
Делла понимала, что ее мысли несколько наивны. Но кроме как на чудо, надеяться девушке было не на что.
Глава 4
Из тренировочного зала я выползаю. Хорошо хоть не держусь за стену.
Хорн остаётся возле голема, протестировать механизм и осмотреть на наличие поломок или царапин, а я пересекаю коридор, поднимаюсь на второй этаж. Под левыми рёбрами тянет, плечо ноет, а колени, содранные во время кувырка по полу, ощутимо горят. Хорошо хоть идти недалеко.
Я вваливаюсь в спальню, наскоро стягиваю пропахшую потом одежду и опускаюсь в ванну.
Горячая вода сперва обжигает, зато через минуту мышцы начинают понемногу отпускать. Я вытягиваю ноги, кладу затылок на свёрнутое полотенце и позволяю себе просто полежать, пока сердце успокаивается после тренировки. Наслаждение длится недолго, пока я не замечаю, как по груди расплывается широкое красное пятно. Ещё одно занимает половину правого бедра, а на боку проступает багровая полоса от деревянного меча.
Где-то я слышал детскую фразочку, мол, синяк – это посиневший красняк. Глуповато, но весьма верно: завтра красняки посинеют, и вид у меня будет грустный.
Впрочем, оно того стоило. Два повышения одного навыка за занятие – это много даже по моим меркам.
Первую перемену я успел ощутить: движения голема перестали казаться отдельными ударами и сложились в систему, в которой каждое действие готовило следующее. Второе повышение промелькнуло перед глазами за миг до того, как железяка пнула меня из круга, поэтому прочувствовать новый уровень не удалось. Сейчас же «Быстрая адаптация» третьего уровня ничем себя не выдаёт.
А еще навык поднялся, когда мы с големом начали менять решения на ходу, подстраиваясь друг под друга. Значит, дальше есть куда расти, и голем – это не игрушка на пару боев. Если он и дальше будет учиться во время боя, я буду весьма этому рад.
Я моюсь, осторожно прощупываю рёбра и убеждаюсь, что (скорее всего) Хорн прав, и я ничего не сломал. Потом вылезаю из ванны, вытираюсь и одеваюсь в чистую домашнюю одежду: мягкие тёмные брюки, светлую рубаху и свободный жилет. Можно было одеть и халат, но, пожалуй, потрачу немного времени и оденусь приличнее.
На этот раз Марсден все же стоит перед кабинетом. Увидев меня, лакей отвешивает важный кивок, будто всё утро только и делал, что ждал моего появления.
– Мастер Хорн всё-таки добрался до нового голема, – невозмутимо заключает он – похоже, оценил медленную неторопливость движений.
– Скорее голем добрался до меня.
Марсден стучит в дверь и заходит в кабинет. Через минуту распахивает створку шире и сообщает, что лорд Эдвин готов меня принять.
Отец сидит за столом среди раскрытых ведомостей и писем. В выходной их, кажется, становится только больше. На краю стола остывает нетронутый чай, рядом лежат половинки сломанных сургучных печатей, а возле локтя Эдвина раскрыт список с таким количеством мелких цифр, что от одного взгляда на него хочется снова уйти в ванну.
Отец откладывает перо, смотрит на меня.
– Хорн?
– Скорее, голем, – поправляю я, опускаясь в кресло. – Так заметно?
– Я в свое время часто бывал в тренировочных залах, так что да, для меня заметно. Целителя позвать?
Отмахиваюсь.
– Не нужно. Обычные ушибы.
– Раз ты так говоришь, то ладно. Что-то случилось?
– В конце тренировки Хорн вставил в голема чистый кристалл. Машина училась сражаться на мне, а когда мы закончили, наставник забрал запись и унёс с собой. На мой вопрос, зачем ему кристалл, не ответил.
Эдвин не выглядит удивлённым. Он откидывается на спинку кресла и несколько раз проводит большим пальцем по краю лежащего перед ним листа.
– Позавчера Хорн приходил ко мне. Сказал, что твоя скорость развития опережает его самые смелые ожидания и ты уже можешь заниматься в общей лицейской группе. Не на всех упражнениях и пока под его наблюдением, но и без прежних послаблений.
– Он и мне это сказал.
Но я не стал передавать Эдвину, потому что прозвучало бы примерно так: «Ну папа, я уже выздоровел, разреши заниматься со всеми». К тому же в тот день приехали целители, чтобы исследовать мои каналы, и с Эдвином я слегка поругался. Момент для сторонних бесед был не самый удачный.
– Так почему Хорн решил его забрать? – перехожу я к сути.
– Полагаю, потому, что Хорн состоит в одном из наших закрытых боевых клубов и по выходным бывает в Западном зале. Тот входит в Содружество семи учебных залов. Два здания принадлежат Даллосам, остальные пять держат союзные Дома и независимые товарищества в других крупных городах. У них общий устав, взаимные приглашения, обмен наставниками и собрание учебных кристаллов. Если Хорн унёс свежую запись, значит, намерен представить тебя кругу. Сначала несколько старших членов проверят запись на клубных машинах, посмотрят, чему у тебя выучился голем. Они рангом ниже подаренной тебе, но для демонстрации этого хватит. Если увиденное их заинтересует, тебе пришлют приглашение.
Я несколько секунд перевариваю услышанное. Хорн устроил мне многочасовое избиение и результат унес на тайный смотр.
– Почему он не сказал сам?
– Полагаю, потому, что не хотел обещать, что тебя примут, – пожимал плечами отец. – Он вправе представить запись и поручиться, что она получена честно. Решение принимает круг. Кроме того, знай ты о проверке заранее, начал бы думать о том, как произвести впечатление, и мог помешать ему записать твой настоящий бой.
Я раздумываю. Конечно, прекрасно, что меня могут пригласить в какой-то клуб, но что мне это даст?
– Мне вообще стоит принимать приглашение? И что оно даст, кроме возможности получать такие же синяки в другом помещении?
Отец берёт чашку, отхлебывает остывший чай, морщится и возвращает чашку на блюдце.
– Марсден! Замени, пожалуйста, чайник.
Вот и раскрылась тайна, почему отец держит Марсдена за дверью… Шучу. Наверняка лакей нужен на случай всех внезапных и важных поручений, а не только ради чайника.
– Для начала клуб даст тебе достойных противников, которых нельзя нанять за деньги, или можно, но потратить придется прилично. Если Хорн не ошибается, то ты скоро перерастешь свою учебную группу, и вот тогда настанет время для клуба. Если хороший наёмный наставник объяснит тебе технику и не станет напрягаться сверх меры, то член закрытого клуба станет выгладываться на схватках против равного ради собственной пользы. Он не станет подыгрывать сыну хозяина здания. Ты получишь доступ к общему собранию записей, к нескольким големам с разными школами боя, к занятиям с приглашёнными мастерами и к залам Содружества во время поездок в другие города.
Хм… Занятно. Для Тактика (особенно для Тактика с «Быстрой адаптацией») клуб – как живая библиотека: не описания приёмов, не нудные заучивания выпадов, а сражения с людьми, которые знают и умеют куда больше, и даже могут объяснить, почему сделали или ударили именно так.
Эдвин ненадолго умолкает, подбирая следующую формулировку, и продолжает уже серьёзнее:
– Второе преимущество менее очевидно, зато для наследника Даллосов важнее. В этих залах можно познакомиться с офицерами, членами и командирами домашних гвардий, главами исследовательских бригад, младшими наследниками и прочими важными людьми. Прямо возле тренировочного круга не заключат договоры и вряд ли будут говорить о сторонних делах, но связи завести ты сумеешь. Заодно пообщаешься с тамошними людьми. Узнаешь, кто держит слово, кто теряет голову после пропущенного удара, кто умеет проигрывать, а кому и вовсе можно доверить спину. Обычная официальная встреча даст тебе имя и должность человека, на ней не составишь полного впечатления. Однако несколько занятий раскроют его характер гораздо лучше. И наконец, признание одного зала действует во всех семи. Ты сможешь приехать в чужой город и войти не как мальчик, которого привёл богатый отец, не как наследник, а как человек, чьё место уже подтвердили весомые слова важных людей.
– Но два зала принадлежат нам, – пытаюсь я разложить для себя по полочкам такую штуку, как «клуб». – Разве я и сейчас не могу туда войти?
– Войти можешь хоть сегодня. Прикажешь – для тебя освободят круг, вызовут лекаря и найдут наставника. Но членом клуба от этого не станешь, впечатление о себе испортишь, а клуб перейдет в другое помещение. Кроме того, это пошатнет репутацию и нашего Дома. Дом даёт людям стены, защиту, часть снаряжения и возможность встречаться без посторонних. Правила внутри круга они сохраняют за собой. На этом и держится доверие. Если я велю принять собственного сына без проверки, то открою тебе дверь и одновременно обесценю всё, что находится за ней.
Интересные дела.
– Значит, если приглашение придёт, ты советуешь согласиться?
– Да, советую. Но ты все же внимательно прочитай условия, правила клуба и уже потом сам реши, соглашаться тебе или нет. А еще советую не брать на себя долговых обязательств, не обещать участвовать в закрытых поединках без Хорна и не ставить кристаллы со своей полной манерой боя в общее собрание. Это все еще совет, но он близок к приказу, Корбин. Хорн записал всего день твоих занятий, и уже решил, что этого хватит для вступления в клуб. Остальные участники занимаются с големом не меньше двух-трех недель.
Ого. Нет, это реально ценно, без шуток.
– И… – отец запинается на секунду, – мне будет приятно, если тебя пригласят. Прежде я открывал перед тобой двери, но эту ты раскрыл без чьей-либо помощи.
Ну, не сказал бы. Если бы не голем, не было бы кристалла. Если бы не Хорн, не было бы основания для приглашения. Но отец, пусть и едва заметно, но искренне улыбается, и расстраивать его я не хочу. Он действительно гордится сыном.
От этого у меня на душе становится неловко и тепло одновременно. Я опускаю взгляд на лежащие перед ним письма и вспоминаю о второй причине своего визита.
– Ладно, насчет клуба все понял, спасибо. Есть и другой вопрос: мать вчера сказала, что в Доме нашли предателя.
Улыбка исчезает, хотя голос Эдвина остаётся спокойным.
– Да, это Холт. Один из Наблюдателей нашей исследовательской бригады установил всех известных связных Холта, два тайника и лавку, через которую шла переписка. После этого управляющего задержали в его комнате и перевезли в закрытое помещение на территории Дома. Можно было наблюдать ещё неделю или месяц, надеясь, что он выведет нас на кого-нибудь выше. Я бы так и сделал при других обстоятельствах, но Холт уже заметил перемены: доступ к счетам ограничили, ключи сменили. Арест Варрена тоже заставил его понервничать. Вчера он отменил одну встречу. Думаю, ещё немного, и мы получили бы не новых участников, а пустую комнату, сожжённые письма, а управляющий бы попытался бежать из города.
– Он признался?
Эдвин снова полуулыбнулся, но теперь в этой улыбке не было абсолютно ничего теплого.
– Пока признаёт только то, на что мы кладём перед ним прямое доказательство. Сведения сопоставляют и проверяют люди Миры. К вечеру я получу схему его связей, а через несколько дней буду знать все, что знает Холт, и даже больше.
Я киваю.
– Чем Варрен его удерживал? Холт много лет работал на чужих людей. Почему он исполнял приказы домашнего целителя?
– Варрен знал, что Холт – чужой агент, и располагал доказательствами. Не просто грозил донести. Он передал запечатанный пакет посреднику с распоряжением отправить его мне, если Варрена арестуют, убьют или он не подтвердит продление хранения к назначенному сроку. Пакет пришёл в первый же день после ареста. Стоит отдать целителю должное: там подробно описаны выплаты Холту, подделка счетов, его встречи со всевозможными связными и почти все способы передачи сведений. О тебе в материалах нет ничего… Это даже странно.
Эдвин сцепляет пальцы на столе и продолжает после короткой паузы:
– Начиналось всё достаточно невинно, по крайней мере по рассказам Холта. Варрен попросил скрыть одну закупку и провести часть лекарств под другим наименованием. Управляющий решил, что помогает старому другу главы Дома обойти неудобное бухгалтерское правило. Потом появились новые накладные, выплаты и исправленные журналы. Когда Холт понял, что препараты не лечат тебя, а годами подавляют каналы, отступать было поздно. К тому времени он уже служил другому хозяину, брал деньги, подделывал наши документы и покрывал Варрена. Прийти ко мне в образе честного разоблачителя он не мог.
– Кстати о Варрене. Как обеспечили его молчание насчёт моего класса?
Отец слегка пожимает плечами.
– Всё, что можно было сделать, я уже сделал. Варрен находится в одиночном изоляторе. Еду приносит глухонемой тюремщик, выбранный моими людьми. За входом в изолятор ведётся официальное наблюдение тюрьмы и второе, о котором её служащие не знают. Любой посетитель, письмо или попытка передать вещь будут зафиксированы. Знаешь, я даже надеюсь, что к нему кто-нибудь придёт. Но с момента ареста никто не попросил о встрече и не попытался связаться с ним.
Звучит основательно. И всё же в рассуждении остаётся дыра.
– Но Варрен давно мог кому-нибудь рассказать о моём классе. Он узнал о нём задолго до заключения.
– Мог, – без колебаний признаёт отец. – Возможно, и рассказал. В пакете, который ушёл мне после ареста Варрена, подробно разобраны преступления Холта, но нет ни слова о твоём классе или существах, которых целитель так боялся. Значит, эту тайну он не доверял даже собственной страховке. Возможно, держал как последний довод. Возможно, уже поделился с кем-то устно. Мы исходим из худшего разумного предположения: где-то есть неизвестный нам человек, который слышал слова Варрена и пока наблюдает.
Эдвин касается пальцем края стола, словно отмечает ещё одну позицию в невидимой ведомости.
– Кроме того, круг посвящённых уже нельзя назвать узким. О классе знают Мира и я, Хорн, Варрен и некоторые наши гвардейцы. Лицейские наставники могут догадываться: слишком быстро изменились твои решения и результаты. Я по-прежнему прошу тебя относиться к названию класса как к тайне, не обсуждать его с друзьями и не давать никому изучать твои навыки. Но строить защиту на вечном молчании бессмысленно. Если ты продолжишь развиваться с нынешней скоростью, в ближайший год шило покажется из мешка.
– Тогда каковы наши действия?
– Пока мы можем укрепить твоё положение, собрать понятную версию событий и сделать так, чтобы первым о твоём классе заговорил человек, которому поверят и чьи слова нас устроят. К тому моменту одни увидят в тебе наследника, другие – перспективного Тактика, третьи – члена закрытого круга, если Хорн добьётся приглашения. Тогда редкий класс станет объяснением твоих успехов. Некой жемчужиной. Чтобы люди, знающие о твоих достижениях, пожимали плечами и говорили «неудивительно».
Я киваю и смотрю на часы возле стены.
До ужина осталось не так много времени. Слуги наверняка уже накрывают стол. Подниматься из кресла не хочется (бедро напоминает о тренировке при каждом движении), но и сидеть у отца до ночи тоже нет причины.
– Ты пойдёшь ужинать?
– Сегодня, пожалуй, пропущу. Нужно просмотреть документы, проверить распоряжения, проходившие через Холта за последний месяц и убедиться, что ни одно из его сообщений не осталось без внимания. Кроме того, выходные слишком выгодны, чтобы тратить их на отдых.
– Очень человечно прозвучало.
– Я не запрещаю отдыхать людям, которые могут себе это позволить, – невозмутимо отвечает Эдвин. – Просто в эти два дня главы Домов, владельцы мастерских, перевозочных контор, страховых обществ и арочных подрядов пьют вино, ездят за город и тешат плоть. Их управляющие стараются не беспокоить хозяев, заместители откладывают иные решения до первого рабочего дня, а секретари хуже следят за входящими письмами. Сегодня мне иногда хватает одного письма, чтобы узнать цену склада, срок истекающего договора или имя человека, которому срочно нужны деньги. Работая вдвое дольше, я успеваю сделать раза в четыре больше. Пока остальные отдыхают, я примеряюсь к их делам. Не обязательно, чтобы отнять. Иногда выгоднее предложить заём, купить долю или вовремя подставить плечо. Но цену помощи лучше определять до того, как хозяин протрезвеет и вспомнит о гордости. Кстати, как у тебя продвигается исследование двенадцатого мира?
– Тема оказалась слишком обширной. Сведений много, часть противоречит друг другу… Я только начал разбираться. Как только смогу, сразу приду с докладом.
Эдвин кивает.
– Не спеши. Если для расчёта потребуется человек из исследовательской бригады или закрытая ведомость, скажи мне.
О. То есть, меня могут свести с человеком, который там был? Весьма интересно.
– Так и сделаю, спасибо.
Я встаю, стараясь не морщиться, но отец замечает, что мне больно.
– Можешь обратиться к слугам за обезболивающей мазью.
– Спасибо, я в порядке. Правда.
– Хорошо. И, Корбин… Хорн редко ошибается в учениках. Если он понёс запись в клуб, можешь считать это хорошей новостью, даже если приглашение и не придёт.
– Спасибо.
Отец уже смотрит в ведомость, но всё же кивает мне не рассеянно, а вполне осознанно. Я выхожу из кабинета. Марсдена у двери больше нет: за время нашего разговора он успел исчезнуть по одному из бесчисленных дел, оставив коридор тихим и пустым.
По дороге к лестнице я невольно перебираю весь разговор.
Раньше мне казалось, что наследовать Дом – значит однажды получить земли, счета, людей и гору обязанностей. Сейчас всё выглядит иначе. Я уже перенимаю у Эдвина самое важное, хотя он ни разу не усаживал меня за отдельный урок. В тренировочном зале, на полигоне и даже в споре с Фенвиком я тоже иногда выжидаю то самое мгновение, когда привычный порядок даёт слабину, а затем бью. До сих пор я называл это осторожностью или удачным расчётом. Похоже, отец всю жизнь выигрывает за счет чужих пауз и слабостей. И, кажется, понемногу я учусь у него тому же.
