Текст книги "Старый, но крепкий 9 (СИ)"

Автор книги: Макс Крынов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

От леса рысью двигалась по жухлой траве стая из пяти духовных волков. Их шкуры отливали свинцом, глаза чуть светились. Вожак двигался неспешно, почти лениво, но, несмотря на размеры, выглядел самым поджарым, быстрым. Он уж точно мог нагнать и растерзать толпу меньше, чем за минуту, но почему-то этого не делал.

Слева, захлебываясь от ужаса, визжа, крича и задыхаясь, бежала толпа крестьян.

У людей нашлись свои практики – в самом конце толпы, между людьми и зверями, бежали мужчина и женщина, вооруженные длинными ножами. Вроде как первая линия обороны, но люди не могли не понимать, что против пяти зверей они ничего не сделают. Одного хватит на каждого практика, чтобы занять их, а ещё трое передушат толпу.

Мысленно я оценивал оставшихся за спиной практиков, решая, как их лучше использовать в бою, и на что они вообще способны. Крупный мужчина с обугленными рукавами – практик с техникой огня. Или без техники (откуда у крестьян техники⁈), просто с умением управлять огненной Ци. Как Апелий до начала обучения. В принципе, малополезен.

Худая женщина в испачканной по колено в земле юбке, от которой тоже веяло силой ранга закалки. Практик с талантом к управлению землей? Просто испачкавшийся практик?

На мгновение обернувшись, приметил еще одного бойца. Юноша, того самого возраста, когда гормоны прут неостановимым потоком, но преимущественно через прыщи на лице. В руках – деревянный шест. Силы (если они у него есть) для меня – загадка.

Трех практиков закалки достаточно, чтобы защитить толпу от какой-нибудь слабой гнуси, но против таких зверей помогли бы разве что хорошие стены. Кстати, возможно, что крестьян все еще не настигли, чтобы показательно неторопливо довести до деревни. Там перед толпой откроют ворота, а звери и ускорятся. Выглядит, как план. И если вожак достаточно умный, он мог этот план придумать.

Я телепортировался между волками и людьми, спиной к последним. На теле нарастал переливающийся в солнечных лучах доспех, в руке росло ледяное копье.

– Прочь! – заорал я замешкавшимся крестьянам, не сводя взгляда с вожака. – Живее!

Крестьяне не ускорились, зато трое практиков поступили ровно наоборот – из последних сил побежали ко мне. Задыхающиеся, обессиленные, едва удерживающие ножи. Хороша подмога!

Стая на мгновение замерла, переоценивая угрозу. Затем вожак глухо зарычал, и все пятеро слитно рванули ко мне.

Двое шли, забирая влево и вправо, чтобы атаковать с двух сторон. Вожак бежал по прямой. От него давила звериная сила, жажды крови и голод – непростой зверь, действительно непростой.

Еще двое, ускоряясь до крайности, рванули мимо, пытаясь обойти меня по еще более широкой дуге. Увидев маневр последних, практики, успевшие отбежать метров на тридцать, повернули обратно к толпе.

Я не стал ждать одновременной атаки трех тварей. Правой рукой я послал созданное изо льда копье в левого зверя. Ему удалось увернуться, но когда ледяное копье пролетало мимо зверя, я высвободил залитую внутрь льда духовную энергию. Копье разлетелось кусками льда, впившимися в спину и бок духовного зверя. Волк завизжал.

А дальше я переместился к вожаку, и понял, что слегка ошибся с оценкой его силы. Волк не уступал в скорости даже Сяо Фэн, и точно умел драться с вооруженными людьми. А у меня опыта боя со зверями было куда меньше. Достаточно, чтобы уворачиваться от ударов, благодаря контролю пространства, но не более.

Я в основном бился копьем, стараясь экономно (времени попрактиковаться не было) направлять густую силу льда сквозь наконечник копья. Пару раз смог ударить вожака по лапам (дури в нем было много, приходилось вертеться, уворачиваясь от когтей и пасти – попаду под такую атаку, и он меня массой задавит), но проморозить не смог.

Один раз повезло ударить вожака в горло, выпуская силу. Думал, что проморожу сосуды, а потом перебью шейные позвонки, оставив целыми сердце и прочие полезные органы, но добился только удивленного рычания зверя. Вложенная сила будто стекла по засиявшей в духовном зрении шерсти, а волк отпрыгнул.

Отпугнувший вожака удар в горло дал мне лишь краткую передышку. Два волка, заходивших с флангов, ринулись в атаку, пока их лидер приходил в себя. Их тактика была проста: отвлечь и связать меня боем, чтобы дать напасть вожаку.

Я переместился на десять метров назад, к ближайшей печати и вскинул копье. С наконечника слетел ледяной поток, принимая форму призрачного дракона. От техники веяло лютой стужей. Волки бросились прочь, но дракон не целился в волков напрямую. Он пару раз взмахнул призрачными крыльями и пронесся над полем с раскрытой пастью, из которой лился поток холода.

Затрещала замерзающая земля. Трава покрылась слоем искрящегося инея. Двое волков не успели сбежать и превратились в ледяные скульптурки, но вожак, ради которого я технику и вызвал, успел выскользнуть из-под удара.

Минус две трети резерва. Сейчас бы отдохнуть и помедитировать, но кто же мне даст?

Вожак страшно зарычал и кинулся на меня. Прыжком ушел от еще одного ледяного копья, а потом… Потом не успел уйти, когда ледяной доспех, из которого я телепортировался секунду назад, взорвался.

Волк с визгом откатился в сторону, схватил пастью кусок льда, засевший в боку, и выдернул.

Сзади сражались с двумя зверями деревенские практики. Первым нанес удар огневик: пламя, пусть и слабое, обожгло морду нападавшего волка, заставив того отпрянуть с испуганным взлаем. Земля под ногами второго волка на мгновение размякла и затвердела вокруг его лап. Пацан с шестом жался за спинами деревенских.

А вот для меня следующие несколько минут стали адской круговертью. Я телепортировался, создавал ледяные копья, пытался экономить силы, но Ци оставалось все меньше и меньше. Алхимический напалм на волка не действовал – шерсть твари вытягивала духовную энергию из всего, что ее касалось. Если так и дальше пойдет, придется взрывать кое-что посильнее обычных боевых зелий.

Практики, собравшись в кучку, отчаянно оборонялись. Огневик, истратив последние капли Ци, смог лишь опалить шкуру одного из рядовых волков. Бледная, как мучной мешок, женщина тоже едва сражалась. А юноша с шестом больше орал, делая нелепые выпады шестом.

Именно он стал слабым звеном. Волк, с которым он сражался, сделал ловкий нырок, выбил шест у парня и вцепился ему в руку. Юноша закричал. Его крик отвлек на мгновение огневика – тот ринулся на помощь.

Второй волк, будто только этого и ждал, сделал молниеносный бросок.

Мощный толчок, удар массивным телом – и мужчина с обугленными рукавами был отброшен на добрый десяток шагов, со страшной раной на груди. Он даже не успел вскрикнуть.

– Нет! – завизжала геомантка, бросаясь к павшему.

А вот юноша меня удивил. Парень дернул рукой, и шест рванул к нему, подброшенный порывом шквального ветра. Только до практика не долетел – волк обернулся, и шест каким-то невероятным чудом влетел в его раззявленную глотку. Задыхающегося волка практики начали лупить вдвоем.

Потеря третьего волка заставила вожака отступить. Волк завыл, а потом – побежал к лесу, и последняя тварь отступала следом за ним. Волки расходились в разные стороны – двух догнать я не смогу, а пока буду занят слабым, вожак доберется до леса, где я его не найду.

А потом он подкараулит и попытается сожрать спасенных мной крестьян.

Я обернулся к практикам. Женщина уже была рядом с огневиком, пытаясь заткнуть окровавленными тряпками раны на его груди. Сопляк продолжал безостановочно долбить шестом мёртвую тушу.

Крестьяне не бежали. Они видели, как один из их защитников был повержен одним ударом, но видели и мой бой со зверями и видимо решили, что остаться рядом со мной безопаснее, чем рваться вперед.

Дети плакали, прижимаясь к ногам матерей. Двое стариков сидели на земле – стоять были не в силах.

Я выругался, а затем пошагал к практику. Между погоней и лечением раненого практика выбрал лечение, и уже спустя минуту вливал в рот исполосованного мужчины зелье. Кровь остановит, но для лечения ран нужно что-то получше: целитель там, или зелье регенерации.

Потом пришлось помогать и крестьянам. Один из стариков был на грани удара после такой пробежки, но после порции целительского зелья ему полегчало.

Пронзительной, захлебывающейся нотой выла одна из баб, заламывая руки.

– Матрёна, полно тебе! – хриплый, но громкий голос спасенного мной старика перекричал плач. – Слышишь, полно! Ребятёнков пужаешь, да спасителя нашего гневишь!

Какой-то мужик, сам бледный как полотно, пытался успокоить заплаканных детей.

Маловероятно, конечно, что все успокоятся. Им всем – и малым, и великим – эта ночь аукнется долгими кошмарами. Станут просыпаться с криками, в мокрых от пота постелях. И вряд ли чаша сия минует и взрослых.

А тем временем старик, угомонив селянку, обратился ко мне:

– Спасибо, что не бросили, ваша милость, – поклонился в пояс старик.

– Как вас угораздило?

– Токмо в соседнюю деревню, на праздник сходить хотели гуртом. Дорога через тот лес по краешку идёт, там всегда тихо было. Да и свои вои есть у нас. Думали, хорошо все пойдет, а оказалось… Вон, Ваньку у Матрёны задрали.

Я мысленно отметил, что могло быть куда хуже одного задранного Ваньки. Ситуация сложилась максимально благоприятно: деревенские дружно рванули прочь, да ещё и практики не помчались впереди всех, хотя наверняка первыми оценили угрозу и поняли, что она малость превосходит их силы. И я сам вылез из чащи именно там, где нужно, будто посланник бога из машины.

За полчаса дошли до деревни. Богдан, тот самый старик и по совместительству – местный староста, пригласил меня к столу, который накрыли у него дома. В комнате, где пахло свежим хлебом и сушёными травами, на стол поставили еды, которой хватило бы на троих: дымящаяся похлёбка, здоровый ломоть домашней ветчины, соленые огурцы, квашеная капуста, густо сдобренная клюквой, кружка темного кваса.

Отказываться не стал – неуважение, да и есть хотелось, потому и не стал.

– Вы себя не корите, ваша милость, что волков упустили, – невесть с чего попытался успокоить меня старик. – Соберемся гурьбой и устроим облаву на шавок.

– Получится у вас?

– А чего нет-то? Как-то ведь выживали. Ежели бы вас не было сегодня, тогда худо пришлось бы. Но мы нечасто таким составом ходим, да и сильные твари редко к нам забредают.

Я покивал. Старик помолчал немного, а потом осторожно спросил:

– А вы куда путь-дорогу держите, коли не секрет?

Я на секунду замялся, раздумывая, говорить ли правду, и если говорить, то в каких пропорциях, но выручила старушка, накрывавшая на стол:

– Да уж не к Крепости ли? Охотники ноне часто туда ходят. Зверья, сказывают, разного с Диких земель теперя много течет. Можно монет добыть.

Я лишь согласно кивнул, не вдаваясь в подробности. Версия была удобной, логичной и не вызывающей лишних вопросов. «К крепости, поохотиться». Звучало отлично.

– Ежели надо, выделим вам повозку, ваша милость, довезет вас до Крепости.

Я кивнул.

– Лишним не будет, благодарю.

Наверняка этот возница заодно и в соответствующую управу доложит о «шавках», после чего сюда отправят практиков для охоты.

– И это… Благодарствую, что мужа нашего вылечили, – снова повторил старик. И тут же с горечью добавил. – А вот меня зря вытянули, господин практик, как есть зря потратили снадобья. Спасибо, конечно, однако стар я. Пыль бесполезная.

Я пожал плечами, похрустел соленым огурцом и ответил:

– Возраст – не приговор. Можно отодвинуть старость, можно значительно продлить жизнь с помощью тех же снадобий. Можно и сотню лет прожить, и больше.

Старик усмехнулся. Не горько, а с какой-то усталой, почти что отеческой мудростью.

– А толку-то? – спросил он, глядя в крохотное окно на темнеющее небо. – Зарабатывать на снадобья, чтобы продлить жизнь, полную заработка на снадобья? Замкнутый круг получается, будто собака за хвостом своим гоняет. Сколько ни беги за лишними днями, сколько ни копи – конец-то у всех одинаковый, ваша милость, и от него ни монетой, ни снадобьем не откупиться. А там уж и родичи мои. Снятся вот кажду неделю. Заждалися они меня.

Так чего убегал? Взял бы и остановился, или в сторону побежал. Может, полминуты сельчанам бы выиграл.

Старик все говорил и говорил о тщетности бытия. О том, что каждый рано или поздно умрёт, и вся суета – лишь попытка оттянуть неизбежное или придать ей хоть какой-то смысл, а смысла мало. Что люди вечно боятся чего-то не успеть, а он уже все сделал, что спланировал: вырастил дочерей и сыновей – из десятка уж четверо выжили и выросли. Теперь пора на покой, где не мучает больная нога, спина, и сердце не болит.

Слова, что я отсрочил ему желаемый «покой» не звучали, но подразумевались.

Я попытался сказать ему, что в жизни есть смысл, и жить дольше, чтобы больше успеть – вполне себе цель, но старик смотрел на меня, как на ребенка. Мол, станете взрослее – поймёте, ваша милость.

Поговорив со стариком и оставшись при своём мнении – что бороться всё же стоит, что каждый выигранный день – это шанс увидеть что-то новое, узнать, изменить, я поблагодарил за беседу и поднялся из-за стола.

Меня проводили в небольшую, но чистую комнатку под самой крышей, поставили кувшин с водой, положили грубоватое, но свежее бельё.

Вечерело, но сон не шёл. В доме поскрипывали половицы, завывал ветер в щелях крыши.

Оставаться в комнате не стал – спустился вниз и вышел на улицу.

В деревне пахло дымом и скошенной травой.

У колодца сидел тот самый пацан с шестом. Сидел, сгорбившись, и тупо пялился в землю. Погрызенный шест лежал рядом.

– Не спится?

Он вздрогнул, метнул на меня испуганный взгляд, потом снова уткнулся в землю.

– Рука болит. Ваше зелье помогло, но все еще болит… Да и стыдно перед всеми. Ваня-то… а я… я только орал и махал.

Ну, я при первой встрече с тварями вел себя не сильно лучше.

– Шест в руках держать умеешь, это главное, – соврал я. – Теперь осталось тренироваться управлять ветром. А знаешь что? Давай-ка я покажу кое-что из упражнений, которые помогут духовную силу чувствовать. И приятелей своих зови – всех, кого сможешь найти, им тоже не лишним будет.

Парень собрал нескольких подростков и пару мужиков, что пошустрее. Я показал им базовый комплекс – серию простых, плавных движений, нацеленных на ощущение своего тела, на синхронизацию дыхания и движения, и следующий час ставил им технику. Говорил, что они помогут «пробудить силу». Врал, конечно. Такой комплекс мог планомерно развить организм, избавить от одних болячек, выпрямив токи Ци и не допустить болячки другие. Но и этого немало.

В разгар занятий у ворот показалась повозка: мужики, ездившие на разведку к лесу, привезли туши трех волков, в том числе и незамороженного.

Следующий час, уже при свете костра, потрошили зверя. Мясо разобрали по домам крестьяне, я же взял внутренности и потребовал самый большой котёл в деревне.

Я не стал делать что-то мощное, наоборот – изготовленное зелье было простым и слабым. Духовная энергия из сердца духовного зверя, разбавленная и разлитая по четырем глиняным кувшинам. Зелье должно было добавить им пару единичек к параметру тела, отогнать лишние хвори, придать сил. Может, отодвинет старость на пару лет.

– Разделите между всеми, – сказал я Богдану, указывая на кувшины. – По глотку каждому, не больше. Поможет не болеть, а тем, кто болеет, даст сил. Чужим людям о том, что я здесь делал, ни слова.

После импровизированной помощи забрался в комнату под крышей и долго не мог заснуть. Почему-то вспоминались слова старика о тщетности бытия.

Где-то на другом конце деревни выла Матрёна.

Глава 12

Последний переход выдался на удивление спокойным. Повозка, которую мне выделили деревенские, была старой, скрипучей, но надежной. Три часа покачивания и противного скрипа колес, и вот я уже вижу на горизонте и крепость, и городок.

Повозкой правил крепкий мужичище, поперек себя шире. Вывести его на диалог не вышло, но на вопросы он отвечал. Так я и выяснил, что крепость называли Крепостью, а вот город носил название «Заставный». И все люди, живущие на здешних землях, уважали и людей, служащих в крепости, и разных охотников, и прочих причастных. Нельзя не уважать и не гордиться людьми, которые защищают тебя от тварей гораздо более страшных, чем недавно виденные волки.

Название свое город оправдывал полностью. В отличие от показной мощи Фэйляня, это было сугубо утилитарное военное сооружение. Если стены Фэйляня были собраны из одинаковых блоков, то здесь они были сложены из темного, почти черного камня, грубо обработанного и разноразмерного.

Никаких изящных пагод или позолоченных крыш, только зубчатые стены, мощные башни с узкими бойницами. Сплошь практицизм. Если столица показывала себя, как знающая себе цену кокетка, то Заставный выглядел рядовым стражником, которого сержант ежедневно гоняет на тренировках и все больше и больше затачивает под одну задачу – выстоять.

Подъезжая к воротам, я увидел не хаотичную толчею, как в том же Фэйляне, а порядок. Повозки выстраивались в очередь, и между ними было не меньше метра, прохожие стояли в своей колонне, вдоль которой ходил стражник со взведенным арбалетом, не давая людям суетиться, сбиваться в толпы и окрикивал болтающих – разговаривать тоже не рекомендовалось.

Очередь двигалась медленно из-за тщательного досмотра, однако двигалась. Когда подошла моя очередь, меня встретил усталый ветеран с густой бородой и бакенбардами.

– Подорожную, – бросил он коротко. – И к столу.

Я молча протянул документы. Он пробежался глазами по подорожному листу, кивнул и махнул рукой другому стражнику.

– Заплечную суму для досмотра.

Я привычно снял рюкзак и положил его на грубый деревянный стол.

Стражник со скоростью, выдающей нехилый опыт, принялся выкладывать содержимое на небрежно оструганные доски.

Пока бородач копался среди моих вещей, я наблюдал за происходящим.

Порядок был куда строже, чем в столице. Каждого входящего прогоняли через каменную плиту с рунами, похожую на ту, что была в Фэйляне, но узор здесь был проще, грубее, будто высеченный впопыхах, однако ни одной ошибки среди печатей я не заметил.

Стражник тем временем добрался до моей алхимической аптечки: открыл деревянный ящичек, уставленный склянками и флаконами. Густые брови поползли вверх.

– Это что? – показал он пальцем в пузырьки. – Не вижу на склянках ни печати, ни оттиска, ни даже этикетки какой.

– Это мои зелья, – спокойно ответил я. – Я сам себе зельевар.

Он снова посмотрел на меня, затем на документы.

– Бронсон… Секта Тьмы… – пробормотал он. – Зельеваром был в секте, да? А чего ушел? Насколько знаю, должность прибыльная.

– В секте научили, верно. А ушел потому, что решил найти здесь работу получше. Я еще и с тварями неплохо справляюсь. В документах, кстати, есть разрешение на свободную варку эликсиров.

Он не стал разворачивать документы, вместо этого кивнул своим товарищам.

– Пройдем-ка за мной, парень. Нужно кое-что уточнить. И это… копьецо здесь оставь.

Вместе с тем бородач отдал какой-то знак своим людям, потому что маленькая и душная комната, куда меня проводили, моментально заполнилась людьми. Семь стражников в полном доспехе, с арбалетами наизготовку, втиснулись внутрь, буквально прижимая меня к стене. За малым только арбалеты на меня не навели.

– Все нормально, парень, – спокойно сказал бородач. – Стандартная процедура для алхимиков.

Второй, более тщательный досмотр занял вдвое больше времени. Пока бородатый вчитывался в мои документы, два других стражника снова перетряхнули рюкзак. Осмотрели и вскрыли каждую склянку, кроме газовых бомб и боевых эликсиров, но сказали сразу, что с таким в город не пустят, и изымут. Потерь на два десятка золотых, вдобавок я почувствовал себя неуютно без доброй части боевых зелий под любой жизненный случай.

Ощупали каждый шов моих одежд, заставили показать возможности артефактного копья. Они искали хоть малейший повод придраться, бородач пытался поймать меня на лжи, задавая вопросы по бумагам, по моему обучению и по секте Тьмы, но, в конце концов, нехотя выпустил из комнаты и протянул мне документы.

– Ладно, Бронсон, вроде нормально все у тебя. Гостиницу ищешь? Заселяйся в «Горный приют», значит. По этой самой улице через семь кварталов справа дом трехэтажный дом будет, конюшню загодя почуешь. Дешево и сердито. И слушай сюда, – бородач поймал мой взгляд, голос посуровел. – Раз ты зельевар, тебе нужно в течение суток отметиться в местном филиале Дома Крайслеров. Они здесь всем вашим заправляют.

Я вздохнул и терпеливо пояснил:

– Я захожу в город не как зельевар, и к Дому Крайслеров отношения не имею, вы сами бумаги видели. Я охотник. Пришел помочь городу, поохотиться в ваших горах на тварей. Может, контракт какой взять или ингредиенты добыть.

Стражник прочистил горло и сплюнул на камни.

– Мне, в общем-то, плевать, зачем вы все приходите, – признался он просто. – Пока законы не нарушаешь, можешь хоть милостыню на улицах просить. Но мое к вам наплевательское отношение не отменяет моих собственных правил, разумеешь? Я не могу пропустить в город неизвестного зельевара и не доложить об этом своему начальству. А начальство, будь уверен, тут же передаст Дому, и после этого тебя начнут искать и ловить всем миром. Может, и мой десяток там тоже отметится. Так что сделай себе и мне одолжение – сходи, отметься. Не усложняй нашу и так непростую работу – бегать за хитрым практиком удовольствия мало.

В его тоне было больше усталости и просьбы, чем угрозы. Я мысленно выругался, но кивнул.

– Ладно, я все понял. В течение суток навещу зельеваров.

– Добро. Бери копьецо, суму заплечную собирай. А вот запрещенные к проносу эликсиры, как я уже говорил, мы изымем. Расскажи-ка еще раз, для чего каждый из них приспособлен?

«Горный приют» не соответствовал названию. Как по мне, горный приют – это пещера с деревянным щитом, которым можно вход запереть, но здешний приют был куда комфортнее. Трехэтажное здание из темного камня, с крошечными окнами, больше похожими на бойницы.

Первый этаж был трактиром, пропахшим дымом, жареным мясом и влажной собачьей шерстью. Собака прилагалась – дремавшая у разожженного камина псина если и уступала виденным недавно волкам, то не сильно. Правда, духовным зверем пес не был.

Протиравшая столы худенькая подавальщица стрельнула в мою сторону глазками. Трактирщик, молчаливый детина со шрамом через глаз, рассказал про расценки и кивнул на лестницу.

– Комната там, эт-самое. Цифры номера на ключе сверь с теми, что на двери, если че. – Тут он сгреб со столешницы деньги и добавил в голос пару градусов приветливости. – Жрать надо?

– Жрать потом. Но можно в комнату принести тазик с водой.

Комната оказалась аскетичной, под стать всему городу: кровать с соломенным матрацем, грубый деревянный стул, стол с подпалинами, ночной горшок в углу.

Я поставил рюкзак у кровати, проверил чистоту постельного белья и выругался, углядев пару грязно-желтых пятен. Вроде постирано, но все равно грязно. Придется ночевать в спальнике, или покупать белье.

Спустя несколько минут в дверь постучали – мальчишка-слуга занес таз с дымящейся водой и поставил на стол.

Когда дверь закрылась, я достал из рюкзака бритвенный набор и дошел до стола с тазиком.

В комнате не было зеркала, однако стоило мне распахнуть крохотное окно и пожелать, как ледяная Ци потекла из моего ядра, послушно формируя лед на столе.

Секунды – и стол передо мной обзавелся зеркалами, такими же, что были на трюмо в моей квартире из той, прошлой жизни. Абсолютно идентичные зеркала, до паутинки почти незаметных трещин на углу, которые оставил сын, додумавшись повесить над трюмо мишень от дартса.

Ледяная поверхность была идеально гладкой и прекрасно отражала и убранство комнаты и мое загорелое, обветренное лицо с жесткими чертами.

Я намылил лицо, взял бритву… и замер, увидев морщинку. Вертикальную борозду между бровей.

Я пытаюсь рассмотреть себя, убедиться, что просто показалось.

– Ну нет, – бормочу. – Ну, рано!

Однако морщина не исчезает. И, тщательно всматриваясь, я нахожу на левом виске еще и пару седых волос.

Меня накрывает тоской и депрессивными мыслями. Нет, я понимаю, что я не старею с невероятной скоростью, что морщина появилась от постоянно нахмуренного выражения лица, а седые волосы на виске – из-за чрезмерного количества стресса и приключений.

И вроде бы ничего, пустяковые изменения, которые не помешают мне дожить и до ста двадцати, и до ста пятидесяти, что для практиков считается средним возрастом. А может, и дольше проживу, особенно если достигну пятой стадии, сравнявшись со Свен Дэем. Или вовсе шагну на шестую, превзойдя настоятеля. Там уже старости, как таковой, не будет. Однако…

Однако даже если практик перестанет стареть, он рано или поздно умрёт. Сколько практиков достигли пятой и шестой стадии? А сколько из них живы? Только Гуань-ди и, пожалуй, старый любитель приходить к костру.

Я вспомнил Богдана, старосту из последней деревни. Вдруг он прав? Что толку даже в двухстах, трехстах лет жизни, если она все равно закончится?

Только вот я уже видел – видел на себе и на других – как это бывает. Сначала появляется морщина, седой волос, ты убеждаешь себя, что еще не старый. А потом лицо понемногу меняется, утрачивает юношескую мягкость, становится все более жестким. И вот ты уже глядишь на свои фотографии пятилетней давности и недоумеваешь, спрашиваешь себя, неужели еще недавно был этим ребенком. Морщин уже не счесть, кожа грубеет, становится красной или обветренной, расширяются поры. В пальцы въедается машинное масло и грязь с дачного огорода. Растет второй подбородок, а в особо тяжелых случаях отвисает покачивающийся складочкой первый. Хмурое выражение человека, которого жизнь каждое утро бьет ногами, прилипает к лицу намертво, и чтобы улыбнуться, нужно приложить настоящее усилие.

Я долго смотрел в свое отражение в ледяном зеркале, на эту ниточку, на седину, а потом медленно, тщательно выбрился.

Спустившись в общий зал трактира, забился за угловой столик, в тень. Заказал кружку кваса и тарелку чего-то горячего и мясного, не вникая в названия.

Еда показалась безвкусной, квас горчил. Я уставился в стол, механически двигая челюстями.

– Эй, чего это ты такой пасмурный? – раздался над ухом бойкий голос. – Может, принести чего, для настроения? Наше местное вино, говорят, веселит не хуже дорогого столичного!

Я поднял глаза.

Над столом склонилась подавальщица – молодая, румяная, с парой веснушек на носу и бездной наивной энергии в глазах. Улыбка ее была искренней и от этого почему-то стало еще пакостнее.

– Поднять настроение? Боюсь, твое вино не справится.

Ее улыбка немного потускнела, но держалась.

– Ну, в жизни бывает всякое, конечно. Но жизнь-то на этом не кончается. Жизнь хороша, и жить хорошо!

– У тебя вот есть, ради чего жить?

– Конечно, есть! Сынишка у меня, пятилетний. Бегает, смеется, спрашивает о всяком… такой любознательный! Ради одного его смеха жить хочется!

Полагаю, она не думала, что будет с ним через пятьдесят лет. Что к тому моменту и ее не будет, а ребенок станет дряхлым стариком, с местной-то медициной. Кожа сморщится, суставы начнут скрипеть, захрустят колени. Если не сообразит заказать у художника семейный портрет, то будет морщить лоб, пытаясь понять, как выглядела его матушка.

Все это в куда более мягких выражениях я и описал подавальщице.

Улыбка с лица девушки окончательно соскользнула. Возможно, она жалела, что подошла, но отступать не собиралась.

– Есть хорошие моменты, – твердо ответила она, – И ради них я живу.

– Да, есть, – согласился я. – Но мало. И далеко не у всех. И нет ничего, абсолютно ничего, что не обернулось бы прахом спустя тысячелетие. В какой-то момент исчезнет память о потомках твоих потомков. Никто не вспомнит, как звали сына твоего праправнука. Истлеет последнее бревно этого трактира и еще двух-трех, которые возведут на его месте. А все хорошее, что ты когда-то сделала, сотрется из памяти еще раньше. Единственное, что ты можешь сделать для этого мира – закинуть в будущее свои максимально здоровые гены.

– Что такое «гены»?

Я отмахнулся.

– Слово из умных книг… Неважно. Ты это уже сделала, оставила потомка. Теперь можно либо оставить еще нескольких, либо прекращать жить, потому что ничего более значительного ты совершить не в силах. Всё тленно. Абсолютно все.

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазками, покачала головой и ушла.

Я поднял кружку и залпом выпил остатки кваса. Горьковатый напиток не смыл вкус собственной горечи.

Может, и вправду вина заказать? Выпить пару литров, а завтра уже к Крайслерам. И не задавать себе вопросы о будущем, чтобы снова не споткнуться о ту же самую тему и не погрязнуть в мыслях о тленности бытия.

Я почувствовал на себе взгляды и метнул взгляд на соседний столик, где сидели двое крепких мужчин.

– Чего вам?

Они тут же отвели глаза, сделав вид, что увлечены беседой.

А можно и кулаками помахать, вон как раз кандидаты есть. Без техник, без всяких приемов, просто набить кому-нибудь лицо. Или пусть мне набьют.

Тут вернулась подавальщица.

– Жить надо для себя! – с видом человека, нашедшего ответ на загадку века, сказала она. – Ради своих эмоций! Какая разница, что будет через тысячу лет? Смысл в том, что мне сейчас хорошо, когда я вижу закат, или грушу с дерева срываю и ем. Мне радостно, когда мой сын обнимает меня, и мне этого хватает. Это – настоящее. Это – мое! Люди живут ради впечатлений, ради того, что здесь и сейчас, а не для того, чтобы что-то там кому-то там оставить. Я вот сына выращу, научу, что правильно и неправильно, если Ками позволят, увижу внуков.

Я лишь пожал плечами, не находя в себе сил даже на спор.

А я сидел и думал о том, о чем ей не рассказывал. Не говорил, что, увидев, как стареет мой собственный сын, как в его волосах появилась седина, я в свои шестьдесят ушёл в недельный запой. Потому что понял, насколько мелка и скоротечна жизнь человека в увиденных мной масштабах. И человек, которого я растил с пеленок, которого качал на коленке, водил в первый класс и учил не спускать обид, проживет в лучшем случае лет на сорок больше меня. Плевок на подошве с точки зрения даже не вечности, а периода послепещерной истории.

Всё, абсолютно все, сотворенное нами, станет пылью вслед за нами. И в этой пыли новые взрослые будут рассказывать своим детям сказки про императора Апелиуса и повторять присказку: «Да не вернётся он к нам снова».

Зачем я на самом деле делал то, что делал? Зелья для храмов, центр обучения молодежи, укрепляющие техники? Потому, что хотел помочь людям, да. И хоть как-то поменять мир хотел, оставить после себя что-то значимое. Желательно – чтобы эти изменения в будущем не были обезличены, чтобы, глядя на что-то, что я миру дал, люди помнили хотя бы мое имя…