Текст книги "Патруль 5 (СИ)"

Автор книги: Макс Гудвин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11
Последняя ночь

– Ты когда-нибудь про Колчака слышал? – спросил меня вдруг Дядя Миша.

– Ну так, – произнёс я. – Недавно фильм про него смотрел.

– Ну так вот, у нашего гостя есть информация об утерянном золоте Российской Империи, а это миллиарды на наши деньги.

– Поздравляю, – кивнул я.

– И мироздание этого друга выкинуло к нам именно тогда, когда ты шёл с матча. А значит, нам с тобой помогают быть, и проект «Вернувшиеся», и весь ОЗЛ не закроют.

– А что, были такие мысли?

– У нас много недоброжелателей, но сила пока что на нашей стороне, а с золотом, вернувшимся в казну, будет совсем хорошо.

– Отлично, я рад, – произнёс я.

– Ладно, не отвлекаю тебя. Ты, наверное, в последнюю свою ночь перед Судом хочешь больше преступников для роты охраны Ленинского района поймать. Удачи тебе в том, что бы ты не делал сегодня.

– Спасибо, – произнёс я.

И, пригнувшись к рулю, вдруг понял, что Дядя Миша прав: тратить последнюю ночь на жуликов очень расточительно, и я поехал домой. Не предупредив никого из командования, что самовольно снимаюсь со службы. Да меня никто и не хватится: после того как меня забрал Гусев в усиление, я для всех пропаду. Кировчане от меня отказались, а Ленинцы были уведомлены о моём отбытии. А оружие я сдал. Водителю Вите придумают другие дела, такие, что о шебутном старшем ГЗ он и не вспомнит. И я въезжал в свой гараж с мыслями, что сегодня ночью я хочу побыть с теми, кто это действительно оценит.

А дома пахло ей. Её духами, её теплом, её жизнью. И уютом который она создала для нас. Она не спала – сидела в гостиной, трудилась над книгой, поджав под себя ноги.

– Ты чего не спишь? – спросил я, снимая куртку.

– Жду тебя. Вдруг ты придёшь, а я сплю, – произнесла она, отложив бук в сторону, посмотрела на меня, своим взглядом, который видел меня насквозь. Она понимала меня лучше, чем я сам себя понимал. – Ты сегодня какой-то… другой. Что-то случилось?

Я подошёл, сел рядом, взял её руку. Молчал несколько секунд, собирая слова, которые не хотелось говорить, но которые должны были быть сказаны.

– Ир, – начал я тихо. – Надевай своё лучшее платье. Сегодня наша ночь и мы едем проводить её вместе.

– Куда? – удивилась она.

– В ресторан для начала. Я хочу, чтобы эта ночь была полностью нашей.

Она не стала переспрашивать. Просто кивнула, встала и ушла в спальню. А через полчаса мы стояли перед зеркалом в прихожей. Она – в изумрудном платье, с распущенными волосами, падающими на плечи. Я – в синем костюме, который не надевал никогда.

– Мы красивые, – сказал я, глядя на нас в зеркало. – Жалко, фоткать некому.

– Себяху давай! – усмехнулась она, доставая телефон. И мы сделали селфи. Я обнимал её за талию, она улыбается, но в глазах уже зарождался вопрос, который она пока не смеет задать.

Сегодня только самое лучшее, и Рендж Ровер мягко урчал, когда мы выехали со двора. Ночной Златоводск спал. Только жёлтые фонари провожали нас до центра, где в переулке, среди старых кирпичных зданий, горела неоновая вывеска: «Бар. Руки Вверх!»

Внутри был стиль нулевых – ярко, безвкусно, но с душой, хотя я этого всего не застал своей душой майора, погибшего под Грозным. На входе нас встретил огромный плакат с Сергеем Жуковым, из колонок доносилось, крутясь на входе «18 мне уже». Внутри было нарочито пафосно: кожаные диваны, зеркальный шар под потолком, барная стойка, обитая пёстрой тканью, и официантки в джинсах с заниженной талией, какие носили двадцать лет назад. Музыка внутри играла негромко, и крутилось, видимо что-то узнаваемое – «Ай-яй-яй, девчонка…».

Мы сели в углу, заказали бутылку хорошего вина, мясо, салаты. Ира с любопытством оглядывалась.

– Зачем мы здесь? – спросила она, когда официантка отошла.

– Чтобы быть тут и сейчас, – ответил я. Суммарно я не помнил эту эпоху, я был старше её, и когда «Руки вверх» стартовали, я был уже мёртв, не застал жевачек «Лов ис», приставок «Денди» и кучи всего еще. Из музыки здешней я тоже банально ничего не слышал, но тут что-то было из того, к чему когда-то стремилась моя Родина, когда её предали, и пришлось прорываться сквозь дешёвый блеск западных ценностей. Но я продолжил: – Я хочу, чтобы ты запомнила меня не в бронежилете и с автоматом, а вот так.

Она нахмурилась. Взяла бокал, но не отпила.

– Слав, что за повод?

Я отпил глоток вина. Несмотря на то, что был за рулём. Кисловатое и терпкое. Как всё, что происходит в моей жизни.

– Я хочу побыть с тобой эту ночь. Потому что завтра у меня выезд.

– Надолго? – спросила она тихо. Спросила так, будто уже знала ответ, но надеялась, что ошибается.

– Не знаю, – ответил я честно. И посмотрел ей прямо в глаза. – Но я хочу, чтобы ты запомнила меня. Вот этого. Не того, который утром уходит в камуфляже, а меня. С тобой. За столом. В костюме, который ты мне выбрала.

Она молчала. Только пальцы сильнее сжали бокал.

– И если меня через пару месяцев не будет… – продолжил я, чувствуя, как каждое слово режет горло, – ты можешь строить свою жизнь дальше. Я этого хочу.

– Почему? – спросила она. Голос дрогнул, но она держалась. – Почему опять ты идёшь туда, откуда можно не вернуться?

– Потому что я не могу по другому. И есть вещи, которые от меня не зависят. Я… я совершил ошибку, Ир, как они считают. Там, на работе. И теперь меня будут судить. Свои. По их правилам.

Она накрыла мою ладонь своей. Такая нежная, тёплая и родная.

– Ты выкрутишься, – сказала она твёрдо. – Ты всегда выкручиваешься.

– Может быть, я сделаю всё ради этого, – улыбнулся я. – Но сегодня я не хочу думать о том, как выкручиваться. Сегодня я хочу просто быть с тобой. Танцевать, пить вино, слушать эту дурацкую музыку и смотреть, как ты улыбаешься.

– Ну, с музыкой проблем нет, – усмехнулась она. – А вот с улыбкой… придётся постараться.

И она улыбнулась. Сквозь слёзы, но улыбнулась. И я понял, что ради этой улыбки готов был пройти через всё, что меня ждёт завтра. И послезавтра. И, наверное, всегда.

А дальше… Мы танцевали под «Крошку мою», пили вино, ели мясо, которое оказалось на удивление вкусным, и смеялись над дурацкими плакатами на стенах. Пробыв там часа четыре, а когда вышли на улицу, небо было уже звёздным. Златоводск редко балует своих жителей звёздами, но в эту ночь небо распахнулось, словно понимало, что нам это нужно.

– Спасибо, – сказала Ира, когда мы сели в машину. – За эту ночь. За то, что ты есть. За то, что ты… мой.

– Я твой, – ответил я. – Всегда. Что бы ни случилось.

Я вёл аккуратно по пустым дорогам ночного Златоводска, хотя сколько там было вина? Бутылка на двоих – не так много… Достаточно для лишения прав, но не достаточно, чтобы натворить беды. Хотя если бы мне кто-то сказал, что я буду выпивать, а потом садиться за руль, рассмеялся бы ему в лицо. Но я многое делаю неправильно, за это и судят. Говорят, что пьяный за рулём – убийца. Но я он и есть, даже если бы я ехал трезвым. Этим профессионал и отличается от случайного человека: у нас всегда есть выбор – делать или нет. Мы не совершаем ошибки на эмоциях, мы точно знаем, что эта ошибка, и делаем её. Поэтому мы ехали домой и за рулём был именно я, а не трезвый водитель, заказанный из какой-нибудь конторы.

А впереди были остатки ночи. Последняя ночь перед тем, как я предстану перед Судом Совета. И я хотел, чтобы эта ночь длилась вечно. Но часы тикали. И время не ждало никого. Даже нас. Эту ночь мы провели вместе, в последнем сексе стриптизёрши и киллера. Ира настояла на сексе без предохранения, сказав, что если завтра я исчезну, она желает жить с продолжением меня, а не строить какую-то «свою жизнь». Я был не против. Дом у меня есть, собаки есть, деньги и машины есть, если и жена умница, почему бы не быть и детям… Мы поспали всего ничего, но для меня этого было достаточно, и когда часы подошли к времени моего отъезда, я собрался как на войну, взяв с собой и вещмешок, и РПК, Сайгу, ПБ, и даже шлем с бронёй. Гранаты, патроны, нож, воду, медицину. Тиммейта, куда без него. И предстал во всём этом перед Ирой.

– Любимый, – прошептала она. – Возвращайся скорей и помни, что, где бы ты ни оказался, тут тебя любят и ждут.

Она обняла меня во всей моей экипировке, а я обнял её аккуратно, чтобы не причинить её коже вреда. И, погладив Рыжика, прошептал коту: – Присматривай за щенками, пока они маленькие, им доверия нет.

Тот взмуркнул прикрыв глаза.

И вышел во двор, а потом, открыв дверь наружу, увидел, что там уже стоит тонированная Газель. По-моему, на такой меня увозили с Северска.

В Газели были люди в масках, на них была чёрная броня и оружие, какие-то американские винтовки. И я сел в Гезельку, где кроме шестерых «тяжёлых» был и мужчина в пиджаке и костюме, в мягкой балаклаве и с пачкой документов.

– Здраствуйте, Четвёртый, благодарю за взвешенное решение принять свою судьбу. Я Грач, ваш адвокат на процессе. Напоминаю, что не свидетельствовать против себя может лишь гражданский. В вашем же случае это полностью перекладывает на вас вменяемое вам и будет носить усугубляющий эффект.

– По каким законам и кодексам меня судят? – спросил я.

– К персонам вашего уровня применимы законы военного времени, вплоть до ликвидации.

– А спецы тут для того, чтобы, если я вдруг не захочу садиться в Газельку?

– Это ваши сопровождающие. Так положено.

Газель тронулась плавно, будто везла не меня, а груз яиц в десять слоёв. В салоне пахло резиной, потом и дорогим парфюмом от Грача. Он сидел напротив, разложив на коленях кожаную папку, и смотрел на меня с профессиональным спокойствием.

– Четвёртый, – начал он, – давайте сразу расставим точки над Ё. У нас на самом деле неплохая позиция. Но вы должны понимать: Совет – это не суд присяжных и не районный судья, которого можно разжалобить. Это люди старой школы. Иногда даже очень старой.

– В смысле?

– В прямом. Они мыслят категориями чести, долга и пользы для государства. Эмоции для них ничего не значат. Важно только то, что ты сделал для Родины и чем твой поступок ей навредил.

Грач откинулся на сиденье, поправил балаклаву, которая явно мешала ему говорить, но он терпел. Профессионал, пахнущий дорого. Странно, что Грач, а не Павлин-мавлин.

– Суд Совета устроен… как бы вам объяснить… как суд в царской России. Понимаете? Там нет адвоката в привычном смысле. Я буду вашим «защитником», но по факту – только голосом, который может смягчить тон обвинения. Решение принимают они. Единолично и коллегиально. Но без права обжалования.

– Красота, – усмехнулся я. – Демократия, которую мы заслужили.

– Это не демократия. Это, к сожалению, необходимость. Вы же сами знаете, Четвёртый, сама ваша должность тоже была необходимостью. – Грач посмотрел на меня. – Думаю, не надо рассказывать, что мир не чёрно-белый. Есть вещи, которые нельзя выносить на публику. Есть люди, которые должны решать без оглядки на прессу, общественное мнение и прочую мишуру.

Он полистал свои бумаги, хотя в полумраке тонированной Газели вряд ли что-то видел. Жест был скорее для уверенности. Скорее всего, Суд Совета в ОЗЛ – дело редкое, очень.

– Совет ОЗЛ – это тайный орган. Ветераны спецслужб, бывшие судьи военных трибуналов, пара академиков, которые знают про таких, как вы, больше, чем любой диссертант. Они не подчиняются никому. Даже президент, если честно, делает вид, что этого совета не существует. Но все всё понимают.

– И много там человек? – спросил я, понимая, что под словосочетанием «таких, как вы» скрывается слово «Вернувшиеся».

– Двенадцать. Как присяжных, но с правом не советовать, а приговаривать. Тринадцатым председательствует – мужчина, которого все зовут Верховный. Фамилии его не знает никто. Говорят, он ещё Берию помнит. В смысле – лично. Ему под сто, но мозг у мужичка работает как компьютер. С ним будет сложнее всего.

Пфф… Берию помнит, я вчера от хулиганов спас мужика, который современник Ленина.

Газель мягко качнуло на повороте. За стеклом проплывали улицы утреннего Златоводска, время было как раз то, чтобы ездить без пробок. И я представил этих тринадцать старцев, сидящих за длинным столом, и мне стало не по себе.

– Грач, а что мне делать с этой информацией? – спросил я.

– Признать вину, – твёрдо сказал Грач. – Безоговорочно. Сказать, что понимаете: Тим был ценным источником, а вы поддались эмоциям. Подчеркнуть, что вы не отрицаете наказания. Никаких «но», «однако», «с другой стороны». Только покаяние. И тогда, учитывая ваши заслуги – а их, поверьте, у вас много, – мы получим минимум. Возможно, даже условное наказание.

– Условное? – я усмехнулся. – И что это значит? Буду ходить отмечаться?

– Вроде того. Отправитесь в какую-нибудь горячую точку «восстановить репутацию» или будете работать под надзором куратора. Но живы останетесь. А это, Четвёртый, уже немало.

Я промолчал. Заслуги… У меня были заслуги. Я убивал людей, которые хотели убивать других. Я спасал тех, кого приказывали спасать. Я делал свою работу. И теперь меня будут судить за то, что я сделал её слишком хорошо? Или слишком плохо? Грань была тонкой, и не было чётких приказаний, а лишь пожелания. Вон как Дядя Миша мне тогда сказал: «Запрещаю убивать семью Зубчихина», – я всё понял и поехал домой, хотя и не собирался.

– Расскажи, как будет проходить суд Совета? – спросил я Грача. – Что меня ждёт? И куда мы едем?

Грач убрал папку в портфель, щёлкнул замком и посмотрел на меня уже не как адвокат, а как проводник в мир, куда обычные люди не попадают. Вот он, мой Харон, монетку куда класть?

– Суд Совета, Четвёртый, – начал он негромко, – Там светлое помещение, всё похоже на селектор, старейшин вы будете видеть через экраны.

Он говорил спокойно, будто читал лекцию.

– Когда мы приедем, вас проведут в комнату ожидания. Там вы сможете выпить воды, собраться с мыслями. Потом – вызовут. Вы войдёте в зал. Это большое помещение со сводчатыми потолками, как в старых соборах. Вдоль стен – лавки для зрителей, но зрителей не будет. Только мониторы и камеры. Даже я буду работать с вами на удалёнке.

Я слушал, не перебивая.

– Во главе всего этого будет 13-й монитор, с него будет взирать Сам Верховный. Он будет в мантии. Это старая традиция. Остальные – в обычных костюмах, но с нагрудными знаками. У каждого кнопка – колокольчик. Когда кто-то хочет высказаться – звенит. Председатель даёт слово. Всё чинно и благородно. Будет и сторона обвинения. Она тоже будет наблюдать за процессом удалённо.

Грач вздохнул.

– Процедура простая. Сначала слово дают обвинителю. Часто это один из членов Совета, которому поручили вести дело. Он излагает суть: что вы сделали, почему это вредно, какой ущерб нанесли. Потом – слово вам. Вы стоите перед ними. Без стула. Без трибуны. Но при оружии. Просто стоите и отвечаете. Потом – мне, как защитнику. Но, честно говоря, меня могут и не слушать. Решение они принимают после того, как каждый позвонит в колокольчик и выскажется. Голосование – закрытое. Оглашает приговор Верховный.

– И какие приговоры бывают?

– Часто бывают. Именно они направляют к вам персонажей на устранение. Но над ликвидаторами очень редко. По вашему делу, думаю, будет условное наказание. Ну, вы понимаете, при всех ваших заслугах и признание вины. Но бывают случаи и ликвидаций. Реже – отправка в закрытые учреждения, где человек живёт, но как бы его уже нет. Иногда бывает ссылка в отдалённые регионы с запретом на выезд. Иногда – пожизненный контракт с ОЗЛ без права отказа в горячей точке. Всё зависит от тяжести и от того, как вы себя покажете.

Грач посмотрел на меня с сочувствием.

– У вас, Четвёртый, есть одно преимущество. Вы – вернувшийся. Таких, как вы, крайне мало. И Совет это знает. Они не будут вас убивать просто так. Вы слишком ценны. Но показательный процесс устроят. Накажут, чтобы другим неповадно было. Поэтому – признание. Полное. Искреннее. Это ваш шанс.

Газель замедлила ход. Я выглянул в окно – мы въезжали во двор какого-то старого здания с облупившейся штукатуркой. Никаких вывесок, никаких опознавательных знаков. Только чёрный тонированный УАЗик у входа и пара фигур в камуфляже у дверей. А машина съезжала в какой-то подземный бокс, и вокруг воцарилась темнота.

– Приехали, – сказал Грач. – Готовьтесь. Сейчас вас проводят в комнату ожидания. Там будет тихо. Подумайте о том, что я сказал. И помните: они не враги. Они ваши старшие коллеги.

Я кивнул. В голове крутились слова Иры: «Ты выкрутишься». И её улыбка сквозь слёзы. И звёздное небо над Златоводском.

Дверь Газели открылась. В лицо пахнуло сыростью и холодом подвала. Я шагнул наружу, в темноту, где меня уже ждал открытый проём, откуда лился мягкий белый свет. Ну что ж, поступим как мотылёк, полетим на свет. И я сделал шаг навстречу неизбежному.

Всё это казалось сном. Странные у них правила: кого же судят в полной экипировке?..

Глава 12
Суд Совета

И я вошёл в залитое светом помещение, а дверь за моей спиной медленно заехала в паз дверного проёма, издав вздох, словно в старом троллейбусе. В качестве стула для ожидания мне предоставили куб. Он был по самому центру квадратной комнаты, откуда была одна дверь впереди и другая дверь позади. Я присел на куб ожидая чего-нибудь. Над дверью располагался монитор и камера. Понятно, что Суд Совета будет чем-то иным, нежели я привык, понятно, что они бы давно меня сами приговорили если бы очевидно считали, что я виновен и за моей жизнью уже бы выехал тот же Третий. А пока меня водят в полной экипировке всё хорошо. Забавно если они решили устроить суд поединком, и кого против меня выставят? Роту специально завезённых ваххабитов? Хотя мы сейчас снова вроде как дружим с Афганцами. Классные же парни, штаны в носки заправляют, бороды носят. Кстати когда мы заходили в Афган, бородатых мало было, в основном усатые если ему нужно было показать что он мужчина и воин. Это уже потом пошли эти длинные бороды.

Сраная война… Я помню, как готовая к войне на просторах Европы армия вошла в горы. Боевые действия проходили в высокогорье и пустынях, где наша техника часто была бесполезна у БМП-1 пушка вообще не понималась выше 35 градусов, молчу уже про танки. Вертушки не могли подниматься на нужную высоту и потому передвижение было возможно часто только пешком. Снова молчу про экстремальную жару днём сменяемую холодом ночью. Про инфекции из-за антисанитарии и отравленных моджахедами источников воды. Гепатит, брюшной тиф и малярия были там обычным делом. И единого фронта, как в Великую Отечественную не было, моджахеды использовали тактику «бей да беги», минировали дороги и устраивали засады. Они часто не вступали в открытый бой, а наносили точечные удары, в ход шло всё, как, например, сброс камней на колонны в горах.

– Вячеслав Игоревич, вам предстоит пройти процедуру суда Совета. – вдруг заговорил со мной монитор, приятным женским голосом. – К суду обращаемся «Уважаемый Совет, господин Председатель». Вы не говорите с кем-то лично, вы разговариваете с коллегиальным органом. Помните об этом.

– У меня вопрос: почему я с оружием? – спросил я.

– Потому что вы должны предстать перед судом ровно в том виде, в каком совершили преступление

– Я был в гриме и безоружен, – произнёс я, подумав, что хорошо, что не за изнасилование судят, а то потребовали быть голым и с поднятым «оружием».

– Ваше преступление началось раньше вашей ликвидации обозначенной цели, – проговорила она.

– Я понял, – кивнул я.

– Напоминаю, что вы обязаны говорить правду. Всякая ложь будет считана по вашему тембру голоса и будет являться доказательством вашей вины и отягощать вашу участь.

– Правду значит? – улыбнулся я.

– Только правду! – произнесла девушка.

– Ну что ж, правду говорить легко и приятно, – выдал я, цитируя Булгаковского Иешуа.

Я ждал еще минут двадцать, думая о своём когда мужской и изменённый голос с помощью расщепителя, какой был и у меня в шлеме, продекларировал:

– Уважаемый Суд Совета! Слушается дело Кузнецова Вячеслава Игоревича, бойца ОЗЛ при УФСБ по Златоводской области, по должности Ликвидатора с позывным В-494, он же Четвёртый. Обвиняемому просьба занять своё место! – прогремело вокруг, а дверь передо мной открылась, и я снова шёл на свет.

Больше всего помещение напоминало церковную обитель: высокие потолки, широкий просторный зал, вокруг всё белое и золотое. Кроме мониторов и камер – они были тут везде, и были в чёрных корпусах. Тринадцать мониторов передо мной: по шесть в два ряда и с одним главным по центру, и два монитора слева и справа.

На всех мониторах были лица, скрытые такими же, как у меня, шлемами, и только у мужчин слева и справа от меня были балаклавы.

А я встал на своё место. На полу мозаикой была выложена буква «Х», или это был крест, или это была римская цифра 10 в круге. Я встал на неё. Вроде прочно. Под ногами нет люка, а над головой нет пресса – а то было бы совсем по-киношному.

– Сторона обвинения, вам слово, – произнёс мужчина с главного монитора. Он был в мантии.

– Уважаемый Совет, господин Председатель, в первую очередь я бы хотел заострить внимание на том, что некоторые из членов Совета близко взаимодействовали с обвиняемым, и их личные взаимоотношения могут помешать им занять объективную позицию. Прошу исключить из состава Суда господина под номером 8, при всём уважении к его заслугам перед Родиной, – проговорил мужчина в маске с левого монитора.

– Принимается, – произнёс Председатель Совета, и один из мониторов тут же погас. – Однако без права отказа в лицезрении процесса. И сторона защиты может также исключить любого другого представителя Суда.

О да, это был суд, который во много раз упрощал саму судебную процедуру. В сравнении с моим предыдущим судом так вообще всё лаконично и правильно. Кого они удалили из состава суда? Дядю Мишу, скорее всего. Интересно кого защита удалит?

– У стороны защиты нет ходатайств об исключении из судебного процесса кого бы то ни было, состав Суда нас полностью устраивает, – произнёс Грач. Судя по голосу, это был он, и его монитор находился справа от меня и чуть выше уровня плеча.

«Словно ангел и демон в православии справа адвокат слева прокурор», – мелькнуло у меня.

– Приступим к определению личности обвиняемого. Четвёртый, кем вы себя считали до того, как приняли маску и новую жизнь Вячеслава Кузнецова? Расскажите о себе, – произнёс Председатель.

– Уважаемый Суд Совета, господин Председатель, я многого не помню. Помню, что меня звали Иван Григорьевич Шукшин, 1949 года рождения. Срочную служил в ВДВ, учился в педагогическом. В 30 лет ушёл с должности учителя физкультуры из школы, снова восстановился в ряды СА СССР и попросился в Афган. Потом работа в органах, закончил Омскую высшую школу милиции, потом СОБР, потом Чечня, где прикрывая отход мирных жителей, погиб в бою с превосходящими силами противника, – произнёс я, они же правду хотели.

– Вы участвуете в проекте «Вернувшиеся». Мы не будем сейчас затрагивать метафизическую часть вопроса, – произнёс Председатель. – Сторона обвинения, продолжайте.

– Спасибо господин Председатель, – произнёс монитор слева, – Как вы могли видеть из материалов дела. Преступление нашего обвиняемого произошло тогда, когда Четвёртый, получив задание на задержание особо опасного преступника, проявил свои непрофессиональные качества, о которых нам докладывал господин Красный. В ходе той операции преступник был упущен, а сам Красный погиб. Далее, руководствуясь своей личной неприязнью к объекту ТиДи623, Четвёртый вступил в сговор с курирующим его офицером и, игнорировав рекомендации Совета о взятии ТиДи623 живым, ликвидировал его, не поставив командование в известность о своей самодеятельности. Что привело к утере ценного свидетеля и поставило, и ставит под угрозу государственную безопасность в перспективе ближайшего столетия.

– Ввиду этого, сторона обвинения, учитывая боевой опыт обвиняемого и заслуги перед Отечеством в этой и иных инкарнациях, просит для Четвёртого пожизненное выполнение боевых задач на Африканском материке в составе группы «Вивальди», на должности, соответствующей его чину, – произнёс прокурор. – С лишением его имущества и права на переписку.

Вот тут я охерел, конечно. Прокурор – буду тебя так называть, пока не пойму, кто ты? Наверное, тоже из вернувшихся – так факты выворачиваешь, что тебе бы в 1921-й в ЧК, там бы людям рассказывал, что сначала они серёжки наденут, а потом родину продадут. С серёжками там, кстати – близко, ближе, чем путь от саксофона до ножа. Интересно, как вы меня права на переписку лишите? Я буду в африканский песок зарываться, а специальный офицер будет смотреть, не пишу ли я телеграммы Ире? А вот имущество – увы, не моё. Меня лишайте хоть чего, а за Иру я, прокурор, тебя испепелю – и тебя, и пол вашего Совета. Стану таким врагом вам, что Тим зайчиком плюшевым покажется. Но я стоял молча и смотрел на мониторы, не произнося ничего.

– Слово предоставляется защите, – произнёс Председатель.

– Уважаемый Суд, господин Председатель, сторона защиты признаёт вину Четвёртого и просит учесть его заслуги перед Родиной. Так, в рамках боя под Северской АЭС, благодаря героизму Четвёртого была обезврежена авиабомба и более сотни боевых машин противника. В ходе самовольной ликвидации ТиДи623, Четвёртым был получен и передан на исследование уникальный код, который продвинет наших специалистов в понимании искусственного интеллекта вперёд на четверть века. Напоминаю, что Четвёртый – не жестокий убийца, а солдат, нуждающийся в чёткости приказов, и пошёл на ликвидацию ТиДи623 только потому, что не было прямого запрета. И, видя гибель его боевых товарищей на острове и ведомый страхом снова упустить цель, просто не имел другого выбора, как совершить, то, что совершил. Вчера же Четвёртым был обнаружен вернувшийся, под гипнотическим допросом утверждающий, что имеет информацию об утерянном золоте Российской Империи. Уважаемый Суд, господин Председатель, Четвёртый не просто полезен – он отмечен Мирозданием, которое само посылает нам через него лиц, способных снова сделать Россию великой! На основании вышеизложенного прошу не лишать его возможности служить Родине в пределах Златоводской области, не лишать его имущества и связи с близкими и обществом. И прошу учесть боевой опыт и вклад Четвёртого в наше общее дело.

– Уважаемый Суд, сторона обвинения заявляет протест! Так как сторона защиты апеллирует к метафизическим аспектам и выдаёт события случившиеся после, но не обязательно вследствие, прошу учесть, что официальных бумаг от Мироздания о снисхождении к Четвёртому мы не получали. Однако у нас есть заключение наших экспертов, диагностирующих у обвиняемого развивающуюся шизофрению с визуальными и аудиальными галлюцинациями, – проговорил прокурор.

– Уважаемый Суд, сторона защиты просит учитывать, что Четвёртый остаётся самым эффективным нашим активом, а его инициативы находят положительные отклики у Совета, а действия пропитаны гуманизмом и стремлением к выбору фактора меньшего зла. Так, в деле об объекте, именуемом Ярополком, Четвёртый выбрал эвакуацию человека, а не ликвидацию. В ходе боя в аэропорту Таиланда он не совершил ни одного смертельного выстрела, а на первом его задании по ликвидации маньяка Крота провёл расследование, которое дало возможность захоронения тел жертв по православным традициям.

– Уважаемый Суд, сторона обвинения не отрицает, что Четвёртый хороший солдат или хороший член общества. Однако, несмотря на полное признание вины, мы настаиваем на изоляции и лишении материальных активов. Ведь именно они не были достаточным аргументом, чтобы мотивировать Четвёртого выполнять свой долг верно. А завалив двадцатилетнего пацана баснословными деньгами, мы позволили ему выбирать, и он стал неуправляемым.

– Уважаемый Суд, прошу учесть, что мотивация была строго выверена в соответствии с протоколом действий по проекту «Вернувшиеся». А именно свобода воли вернувшегося и даёт наилучший результат в его деятельности, – выдал Грач.

– Уважаемый суд. Это утверждение голословно и требует дополнительного изучения с проведением экспертиз и сравнительного анализа с фокус-группами, – парировал прокурор.

– Понятно. Позиция защиты и стороны обвинения ясна, – произнёс Председатель. – Четвёртый, что вы сами можете пояснить по факту предъявленных вам обвинений?

– Кхм, – кашлянул я, подбирая слова, готовя самую значимую речь в своей жизни, – В целом события сторонами обвинения и защиты описаны верно, но я хотел бы внести кое-какую ясность. Красный спас меня от ловушки Тима тем, что выстрелил мне в шею транквилизатором. Тим же уже ждал нас. А значит, те, кто планировал эту операцию вместе с тайцами, дали Тиму возможность снова сбежать, по сути подставив группу «Вивальди» под эту ловушку. Уважаемый Суд, господин Председатель. Я выжил случайно. Выжил именно благодаря тем 50 миллионам, которые дали за то, чтобы привести Тима живым. Когда «Вивальди» решили брать его живым, я не возражал, но Красный решил подстраховаться и выключил меня из игры и не зная того, тем самым спас. Далее, оценив угрозу от ТиДи623, мы с курирующим офицером решили, что его надо уничтожить, пока он не атаковал пусковые шахты какого-нибудь Китая и, перепрограммировав установку, не совершил запуск ракет по Америке. Согласовывать было долго и опасно. Ввиду провала нашей последней операции надо было работать очень быстро и тихо. У меня не было возможности взять Тима живым. Его навык рукопашного боя и пронесённый через металлоискатели фарфоровый нож сделали это невозможным. Уничтожая Тима, я руководствовался лишь долгом перед Родиной, понимая, что живой он принёс бы много пользы, но, ведя бой, я побоялся, что могу его упустить, и тогда все те жизни, которых он забрал, будут зря. Мне очень жаль, что моего куратора Енота понизили в звании, а ведь это он вместе со мной сделал то, что не смогла сделать боевая группа «Вивальди», спецназ УФСБ и армия Таиланда. Я признаю: мне нужно было взять его живым. Но я при всех своих регалиях не смог и, боясь упустить, сражаясь за свою жизнь, был вынужден выбирать: я или он. Уважаемый Суд, господин Председатель. Меня очень печалит, что, давая мне выбор на той ликвидации, этим судом вы по сути утверждаете, что выбора у меня по сути не было.

В дальнейшем прошу формулировать для меня задачи точнее, чтобы я более не совершал таких ошибок. По ходатайству стороны обвинения могу попросить оставить без удовлетворения лишение моей семьи материальных благ, потому что это то, ради чего я готов ходить в ад и обратно во благо Родины. У меня всё. Спасибо.

– Суд удаляется на совещание, – произнёс Председатель.

И все мониторы вдруг погасли. Ну всё вот он момент истины, когда от 12 человек будет решаться куда я поеду «поднимать целину»