Текст книги "В каждую субботу, вечером"

Автор книги: Людмила Уварова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Она была уже немолодой, удручающе некрасивой, маленькое лицо сплошь в морщинах, глубоко посаженные обезьяньи глаза.

Я на ходу ответила ей:

– Нет ничего…

А тетя Леля замедлила шаг, шепнула мне:

– Ты только глянь. Вот оно, горе на двух ногах…

– Какое горе? – я не поняла. – Чего вы там еще увидели?

Она кивнула на женщину:

– Гляжу на нее и думаю: так вот, наверно, и прожила, бедняга, всю как есть жизнь уродцем, так и состарилась, и одна утеха, одна отрада – пойти в театр…

Я испугалась, как бы тетя Леля не вздумала отдать свой билет, чего доброго с нее станет, потащила за рукав.

– Пройдемся, еще есть время…

Но она все смотрела на маленькую старушку, глаз от нее не могла отвести, и я подивилась про себя: как это она всегда все видит, многие из нас пройдут мимо, ничего не замечая, а если и заметят, так беспечально забудут, но она не пройдет равнодушно, не забудет…

Почему? Почему же она вот такая, как есть? Не похожая ни на кого другого?

Вспомнилось, как она однажды сказала мне:

– Я так понимаю: надо к каждому человеку, какой бы он ни был, с добром идти, искать в нем добро. Что ищешь, то и находишь, добро ищешь – добро же и найдешь…

Мы прошлись по узенькому переулку, который назывался Проездом МХАТа, вышли на Пушкинскую. Потом снова повернули обратно, к театру.

Она шла, мелко семеня ногами, обычная, с виду ничем не примечательная, уже старая женщина, а я все поглядывала на нее и вспоминала, как вхожу к ней в дом тогда, в тот самый первый раз, и она расставляет на столе чашки, обещающе говорит:

– Сейчас мы с тобой будем чай пить…

Я увидела ее такой, какой она была в ту пору, и невольно вдруг вспомнился мне мальчик из Конотопа, счастливая хозяйка маленького домика на Цимле, кассирша с Ленинградского вокзала – все те открытые, душевные люди, которые вот так же вот, не умея пройти равнодушно мимо, хотя бы ненадолго согрели меня и заставили поверить в бескорыстную силу доброты.

– Ну, чего задумалась? – спросила тетя Леля. – Пошли, а то, гляди, опоздаем…

И мы поспешили к театру, потому что уже на улице был слышен первый звонок.

В каждую субботу, вечером…

1

Отец приходит к нам в субботу примерно в восьмом часу вечера. К нам – это ко мне и к моему младшему брату, Алеше.

Мамы у нас нет, она умерла пять лет тому назад. А спустя полтора года отец женился и теперь живет отдельно, у жены.

Я обычно с радостью ожидаю субботу, приход отца, и в то же время с горечью предчувствую конец встречи, когда отец взглянет на часы и поднимется со стула, – как конец всему хорошему, чего ждешь, что сбывается, но неминуемо уходит.

Наш отец рассеянный, очень забывчивый. Мама говорила о нем:

– Не от мира сего…

Никогда не знает, сколько у него денег, вечно теряет носовые платки и шариковые ручки, которые привозят ему коллеги из заграничных поездок, зная пристрастие отца к шариковым ручкам. Карманы его пиджака забиты блокнотами, записными книжками, просто листками бумаги, на которых он записывает нужные ему адреса и телефоны, рецепты новых лекарств и еще, как он выражается, мысли, внезапно приходящие в голову.

Однажды он потерял у нас одну из своих записных книжек, и я, каюсь, перечитал все страницы, с начала до конца, и узнал мысли, которые внезапно приходят ему в голову:

«Говорят, в Ментоне это пробуют лечить. Поговорить в министерстве!» «Обязательно побывать в институте неврологии, проконсультироваться с Тарпаняном». И так далее.

Я знаю – это все обо мне. Прошлой зимой я был в альпинистском походе в Нальчике. Все было как надо, но на обратном пути оборвалась веревка.

С тех пор я лежу. Сперва лежал в больнице, потом в научно-исследовательском институте. А теперь лежу дома, в постели.

Нет на всем свете такого средства, которое могло бы оживить мой позвоночник. Отец утешает меня, говорит, что наука движется вперед, я молод, я дождусь и меня непременно вылечат. Верит ли сам отец тому, что говорит?

Алеша, по-моему, не верит. Мой брат, хотя ему скоро четырнадцать, вполне самостоятелен, всегда знает, чего хочет, и никогда не лжет.

Как-то, когда отец ушел, Алеша сказал:

– Мы, мужчины, должны смотреть правде в глаза.

– Само собой, – подтвердил я.

– Так вот, – продолжал Алеша. – Как бы там ни было, я тебя никогда не брошу.

В словах этих мне послышался некоторый упрек отцу. Но я не согласен с Алешей.

Он еще слишком мал, чтобы судить взрослого мужчину. Несмотря на то, что я не могу забыть маму и никогда не забуду, я понимаю отца.

Они работают вместе, в одной больнице. Она – врач-терапевт.

Когда я ее увидел, то едва сумел скрыть свое удивление – до того показалась мне некрасивой, невзрачной: худенькая, щуплая, коротко, под мальчика, стриженная. Мама была необыкновенно привлекательной, даже красивой – яркие синие глаза, тяжелые волосы.

Но эта, видать, умная, цепкая. И что меня с ней окончательно примиряет – любит отца. Когда ее маленькие быстрые глаза смотрят на него, они теплеют и становятся добрее, мягче.

Она у нас была всего лишь один раз, потому что Алеша так прямо и заявил отцу, что не хочет ее видеть. Отец расстроился, запинаясь, стал выговаривать Алеше, что так нехорошо, что это его очень огорчает, но Алеша не стал ничего больше слушать и вышел из комнаты. Я сказал отцу:

– Ничего, я его обломаю. Вот увидишь, они еще подружатся.

– Нет, – сказал отец, – они не подружатся. Я Алешу знаю, характер – железо!

Я люблю Алешу еще и потому, что мама любила его больше всех. Еще тогда, когда Алеши не было и он лишь должен был появиться, она придумала себе его, начиная с имени – ей нравилось имя «Алеша» – и кончая внешностью. Мама говорила:

– Хочу, чтобы сын у меня был высокий, сероглазый, с темными волосами и чтобы у него были большие, красивые, ловкие руки.

И Алеша удался точно таким – сероглазый, темноволосый, ростом вот-вот догонит меня, и руки у него самые что ни на есть ловкие.

Он лучший ученик класса, а потому и занят больше всех остальных учеников. Ему постоянно приходится оставаться в школе после уроков, помогать отстающим. И еще он занимается в техническом кружке. Очень хочет построить сани с мотором, чтобы бегали быстрее машины. Но из-за меня он нередко пропускает занятия в своем кружке. Я ругаюсь, но он стоит на своем:

– Тебе одному скучно…

Он не прав. Я не так уж много времени бываю один. Когда Алеша в школе, к нам приходит помогать по хозяйству соседка – пенсионерка с пятого этажа, Полина Петровна, дама хозяйственная, но чрезмерно говорливая.

Пока приготовит обед и уберется в комнате, успеет выложить мне свои впечатления о жильцах, населяющих дом, и попутно еще расскажет о текущих политических событиях.

Ко мне заходят товарищи по институту, приносят конспекты, учебники – я ведь и теперь продолжаю учиться. И педагоги будут этой весной принимать у меня дома экзамены совершенно так же, как принимали бы в институте, без всяких поблажек и скидок.

Алеша как-то спросил меня:

– Хочешь, я тебе подскажу, какой дипломный проект сделать?

– Хочу.

– Сделай проект стадиона, только чтобы был последним писком.

– Что ты называешь последним писком?

– Перво-наперво – трибуны из пластика. Это, наверно, здорово красиво, когда трибуны из цветного пластика, красные, голубые, зеленые!

– А ты сам-то видел такие трибуны?

Но Алеша не слушал меня:

– Потом надо установить повсюду самые сильные фонари, чтобы проводить матчи и днем, и ночью.

– Ночью-то зачем?

– Вдруг днем не успеют…

Когда Алеша является домой, он первым делом выспрашивает Полину Петровну, как я ел, понравился ли мне обед, кто навещал меня и как я себя чувствовал весь день.

Меня он расспрашивает после – должно быть, больше доверяет ее ответам.

Хотя Алеша и младше на семь лет, он относится ко мне так, как будто он старший, а я маленький, неразумный.

Он считает, что знает все лучше меня, больше разбирается в жизненно важных проблемах, лучше понимает людей.

Может быть, по-своему он и прав.

Благодаря его стараниям, я могу, лежа в постели, управлять каналами телевизора и радиоприемника, он сам смастерил для этого специальные приспособления, телефонный аппарат стоит рядом с постелью на тумбочке, а кроме того, у меня еще есть транзистор «Сокол», подаренный в день рождения Нелей.

Неля тоже, подобно Алеше, привыкла считать себя старшей.

Она и в самом деле старше меня на два с половиной года. Ей двадцать три, и она работает в архитектурной мастерской Моспроекта, а я до прошлой зимы учился в архитектурном институте.

Неля любит делать подарки. Недавно она преподнесла деревянный с затейливым узором туесок, на дно туеска наклеила свою фотографию, для того чтобы, как она выражается, я знал: она неотступно, всегда рядом.

Неля – современная девушка во всех отношениях, и главное – больше всего боится хотя бы в чем-то отстать от моды.

Должно быть, не я один говорил ей о том, что она чересчур сильно мажется, но она уверяет – это модно и современно, и потому не устает растушевывать веки синим, проводить чуть ли не до виска темные черточки, мазать губы бледной помадой, а на щеки класть золотистый тон.

У нее неправильные черты лица, высокие скулы, крупный рот, пористая кожа, но тщательно запудренная, однако все это в сочетании со спортивной фигурой, стройными ногами, которыми она гордится, производит соответствующее впечатление, и она кажется порой хорошенькой.

Она постоянно демонстрирует хорошее воспитание, которого у нее нет и в помине.

«Пожалуйста», «спасибо», «очень благодарна» – так и сыплется с ее языка, но стоит кому-либо хотя бы чуть обидеть Нелю, как она, позабыв о хороших манерах, резанет сплеча, обругает так, что не сразу найдешься, что и ответить.

Когда-то я прозвал ее «вежливая нахалка», и она – у нее есть чувство юмора – искренне засмеялась.

Несмотря на все это или, может быть, благодаря всему этому, я люблю Нелю, хотя никогда еще не говорил ей о том, что люблю.

Когда мы встречаемся, мы только и делаем, что обмениваемся остротами, иногда переходящими в колкости, и не обижаемся друг на друга, потому что оба одинаково боимся любого проявления сентиментальности.

Поначалу, когда все это случилось, Неля часто приходила ко мне, часами просиживая со мной, и держалась совершенно обычно, точно так же, как и тогда, когда я был здоров.

Я не мог не оценить по достоинству ее такт и чуткость, но иногда мне казалось, что это все не так уж легко для нее – приходить ко мне, привычно острить, делая вид, что все, как есть, осталось по-прежнему, и я насильно гнал Нелю домой.

Она не хотела уходить, а я начинал нарочно капризничать, говорить, что устал от нее, хочу спать, и вообще нес такую бодягу, что она, удивленно пожимая плечами, бросала:

– Старик, ты что-то сегодня не того…

А однажды, когда я особенно настойчиво уверял, что мечтаю отдохнуть от нее, все-таки обиделась и не приходила целых два дня.

Я с ума сходил, но заставил себя не звонить ей. Она сама позвонила, помолчала, я чувствовал, это она дышит в трубку, потом пришла как ни в чем не бывало.

Иной раз невольно, забываясь, она рассказывает о том, что ее приглашали в театр, но она отказалась, или что их мастерская в воскресенье собирается выехать поездом «здоровье» куда-нибудь под Клин или на Сенеж.

– А ты что же? – спрашиваю я.

– Не желаю, – отвечает она, – просто-напросто нет желания!

А я не верю ей. Она превосходная лыжница, когда-то мы с ней исходили немало дорог по берегу все того же Сенежского озера.

Как-то я признался Алеше:

– Не хочу, чтобы она приходила.

Алеша обалдело уставился на меня.

– Это еще что? Почему?!

– Надоела.

– Врешь! – безошибочно сказал Алеша.

Но я оставался непоколебим и в конце концов сумел убедить Алешу. В сущности, он же много моложе.

Но она не сдавалась. Она-то хорошо знала меня и смеялась, когда я говорил, что устал от нее и мечтаю остаться один.

Однако случилось так, что и ей пришлось поверить.

Пришла как-то, порассказала всякое о том, с кем и за что поцапалась за последнее время, сколько часов сидела над каким-то проектом, в какой цвет собирается выкрасить волосы.

Я слушал ее, потом вынул пачку сигарет, предложил ей. Она удивилась:

– Ты же раньше не курил.

– А вот теперь курю. Хочешь?

Она сказала:

– Курить не модно. Теперь уже многие отказались от этого дела.

– Почему? – спросил я, затянувшись.

– Вредно.

– А что же модно? Стоять на голове?

– Почему стоять на голове? Теперь последняя мода – бегать. Все бегают, даже старики…

Сказала и осеклась, испуганно поглядев на меня. Но я не обратил никакого внимания на ее слова, лениво сбросил пепел в туесок, стоявший на тумбочке. Потом медленно погасил сигарету и бросил окурок на дно туеска, туда, где была вклеена ее фотография.

Неля молчала, опустив голову, покачивая лаковой туфлей. Длинное, стройное тело ее вдруг словно бы обмякло, опустилось. Я понимал ход ее мыслей, вынул из пачки новую сигарету, опять закурил.

– Ладно, – неожиданно кротко сказала Неля. – Я пойду. Мне пора.

– Привет, – отозвался я.

Стоя возле дверей, она обернулась, переспросила:

– Привет! И только?

Я весело помахал ей рукой.

Больше она не приходит. И я не жду. Не хочу, чтобы меня жалели, приносили ради меня жертвы, чтобы навещали из жалости или из чувства долга. Нет, не хочу!

2

Отец пришел не в субботу, а во вторник, привел с собой восходящее светило – молодого, но прославленного невропатолога, о котором идет молва по всей Москве.

Невропатолог, уже лысый, несмотря на свои годы, улыбчив, обходителен.

Подойдя ко мне, он протянул руку с уверенностью избалованного общим вниманием человека, который не сомневается в том, что его хорошо встретят.

Дело свое он, видно, знает превосходно. Впрочем, знает или не знает, не все ли равно? Какой от всего этого толк?

Я уже навидался врачей, и знаменитых и рядовых, из районной поликлиники. И успел изучить различные манеры и способы подхода к больному.

Одни врачи веселые, самоуверенные, всем своим видом как бы говорят: «Вы попали в надежные руки, теперь можете быть спокойны…» Другие – озабоченные, хмурые, словно перед ними находится самый близкий для них человек. Третьи любят шутить, стремясь во что бы то ни стало развеселить больного. Четвертые…

Да, вот так оно все и идет. И какие бы врачи ни были, ни один не в силах помочь.

Я не выдаю своих мыслей, исправно отвечаю на вопросы знаменитости, подробно рассказываю, как это все со мной произошло.

Отец говорит:

– По-моему, большой палец левой ноги рефлектирует. Во всяком случае, мне так показалось прошлый раз. Проверьте, профессор.

Профессор ощупывает мои ноги, постукивает молоточком по коленям, по икрам, по каждому пальцу в отдельности.

Я ловлю его взгляд, обращенный к отцу. Взгляд чересчур ясный, чересчур безмятежный. Так смотрят все врачи, потому что ничего другого им не остается.

Отец провожает профессора до дверей. В коридоре между ними, слышу, происходит борьба. Отец, очевидно, пытается всучить ему гонорар, а он укоризненно басит:

– Оставьте, коллега! Зачем вы так?

Потом отец возвращается, бодро говорит мне:

– Профессор сказал, что время работает на тебя.

Я отвечаю:

– Само собой, как и на любого из нас.

– Нет, серьезно. Он так и сказал: «Время работает на вашего сына, но, конечно, это все будет идти очень медленно, надо набраться терпения, и, в конечном счете, ваш сын будет ходить…»

Бедный отец! Как же он постарел за эти годы! Болезнь мамы и моя история нелегко дались ему. Кроме того, он много работает, бывает, что в день приходится делать три, а то и четыре сложных операции.

Он садится около меня, положив на колени свои большие руки хирурга.

У Алеши тоже такие же руки – длинные пальцы, изящно вылепленная ладонь. Только у отца кожа на ладонях уже блекнет, а у Алеши свежая, молодая.

Мы редко бываем с ним одни, без Алеши, и поэтому мне хочется поговорить сейчас с отцом по душам, так, как говорили когда-то. Он всегда казался мне скорее старшим братом, и отношения у нас были легкие, необременительные.

Я спрашиваю напрямик:

– Ты как, доволен своей жизнью?

Он молчит, вертит пальцами шариковую ручку, наверно, очередной подарок: ярко-васильковая, в черный горошек, занятная ручка, я таких еще у него не видел.

– Покажи ручку, – говорю я.

Он протягивает мне ее.

– Хорошая! Какое происхождение?

– Не знаю, кажется, шведская.

Я отдаю ему ручку обратно, он задумчиво разглядывает ее, должно быть думая в это время о чем-то другом.

– Мы с мамой поженились очень молодыми, – говорит отец, – оба еще учились в институте. Я был, наверно, чуть постарше тебя, ну, так на год, не больше. Было трудно, вечно не хватало денег, комната в деревянном доме, – помнишь нашу комнату на Русаковской?

Еще бы не помнить! Вечерами, когда мы все собирались возле кафельной печки, как уютно трещали в ней дрова! Я смотрел на догоравшие угли, сине-золотые и малиновые, и спрашивал отца:

– Как думаешь, им больно?

– Кому больно?

– Углям. От огня. Огонь же их обжигает…

Мама ставила на стол жаренную на постном масле картошку с луком, отец подмигивал мне и тихонько спрашивал:

– Небось мяса охота куснуть?

Но мясо случалось далеко не каждый день.

– Да, материально нам было трудно, – вспоминает отец, – я часто говорил маме: «Подожди еще немного – и начнется у нас с тобой настоящая жизнь». Я все время ждал чего-то, все время ждал, а мама, – помнишь, какая она была веселая, жизнерадостная, никогда не падала духом, – мама шутила: «Ты все ждешь, что подойдет твой поезд и ты уедешь». А я отвечал: «Если уеду, то вместе с тобой…»

Он опускает голову. Виски у него – я только сейчас заметил – стали совершенно седые. Представляю себе его в белом халате, который он надевает в своей больнице, – должно быть, ему идет белый халат, он выглядит в нем более внушительным.

– А вот прошли годы, и я понял, – отец смотрит на меня серыми, Алешиными глазами, – тогда, именно тогда и была настоящая жизнь, и нечего было ждать чего-то другого, совсем нечего.

Он улыбается, хотя ему, скорее всего, не хочется улыбаться.

Теперь моя очередь утешать его. Я говорю о том, что у него интересная работа, и семейная жизнь вроде бы устроена, и Валерия Аркадьевна к нему безусловно привязана.

Он кивает головой:

– Да, она прекрасный человек, верный, преданный, на нее можно во всем и всегда положиться. И на работе ее ценят, ты бы видел, как к ней относятся наши больные, она же превосходный терапевт, теперь готовится защищать диссертацию, тема безумно трудная, но Валерия Аркадьевна справится, она же такая работоспособная, энергичная…

Я слушаю отца и думаю: чересчур много слов.

Когда любишь по-настоящему, слов бывает куда меньше. Может, он хочет уговорить прежде всего себя, а потом уже меня? Впрочем, чего меня уговаривать? Я же и так вижу: Валерия Аркадьевна любит отца, любит поздней любовью немолодой женщины. И теперь она уже не отстанет от него со своими заботами и постоянным вниманием.

– До чего же ты похож на маму, – замечает отец, – особенно вот так, в профиль.

– Шестой год пошел…

– Да, время бежит…

Отец взглядывает на часы. Ему неохота уходить, но он обещал Валерии Аркадьевне быть дома к семи. Она уже два раза звонила сюда, напоминала, чтобы он не опаздывал, потому что и она раньше придет из больницы.

– Тебе пора, – напоминаю я, – иди, а то она будет беспокоиться.

– Не уйду, пока ты не выпьешь чаю, – говорит отец.

Он идет на кухню, ставит чайник. Что-то гремит, дребезжит, с грохотом падает на пол. В своем деле отец виртуоз, мастер, зато попроси его вымыть посуду или сварить сосиски – и все из рук валится.

Он возвращается, говорит растерянно:

– Тарелка вдребезги…

– Ну и пусть.

Он виновато моргает глазами.

– Какие-то они все скользкие, эти тарелки и блюдца…

Чай вскипел. Отец мажет хлеб маслом, нарезает толстыми ломтями любительскую колбасу, дает мне чай с бутербродами.

– А ты что же?

– Не хочу. Понимаешь, перебью аппетит, Валерия Аркадьевна будет обижаться, что ничего не ем.

– Понимаю.

– Когда придет Алеша?

– Скоро. Ты иди, не беспокойся за меня…

Отец вынимает из кармана пачку сигарет «Новость».

– Выкурю напоследок одну и поеду.

Вопросительно поднимает на меня глаза:

– Ты что, вроде курить начал?

– И не думал даже.

– Алеша сказал, что ты куришь.

– Это было один раз, но больше не буду, не нравится…

– Молодец, и не надо, ни к чему привыкать…

Он курит, сизый дым медленно плывет к потолку. Отец ищет глазами пепельницу.

– Пепельница на столе, – показываю я.

Он ставит перед собой пепельницу – зеленый горшочек из керамики, машинально покачивается на стуле, заложив ногу на ногу.

Мне видна бумажка на его подметке.

– Неужели подметки уже прохудились? – спрашиваю я. – Ведь туфли совсем новые…

– Какие туфли? – повторяет отец, потом, поняв, объясняет: – Это все Валерия Аркадьевна. Вчера отнесла мои туфли в мастерскую, чтобы наклеили на подметки резину. Она считает, резина меньше скользит.

– Заботливая жена – половина здоровья, – важно изрекаю я.

Отец соглашается со мной:

– Да, Валерия Аркадьевна очень внимательная ко мне.

Он надевает пальто, закручивает узенький шарф на шее. Высокий, широкоплечий, но в то же время какой-то беспомощный, похожий на большого ребенка. Или мне это только кажется?

– Я приду, как всегда, в субботу.

– Приходи с Валерией Аркадьевной.

Он благодарно улыбается.

– Но Алеша…

– Обломаем Алешу…

– Ты так думаешь?

– Уверен.

– Стало быть, до субботы…

Он все еще медлит уйти, потом, как бы решившись, вынимает свою красивую ручку из кармана.

– Возьми, тебе она понравилась…

Но я не беру.

– Зачем она мне? Ручки – это твоя страсть.

– Правда? Ты в самом деле не хочешь?

Глаза его обрадованно глядят на ручку. Нет, что там ни говори, ребенок…

Должно быть, я задремал, не услышал, как пришел Алеша.

Просыпаюсь оттого, что чувствую – что-то твердое падает на мою постель. Открываю глаза, вижу яблоко.

– Яблочко, что надо, – говорит Алеша.

Я отвечаю:

– Сейчас я подобен Ньютону…

– Чем же?

– Вдруг к моим ногам неожиданно упало яблоко…

– И ты сразу же понял закон притяжения земли? – подхватывает мой начитанный брат. – Хочешь есть? – спрашивает он.

– Нет. Отец был, накормил меня.

– Один?

– С каким-то профессором. Отец считает его знаменитостью номер один.

– И что же эта знаменитость?

– Делал все то же, что и наш районный Семен Григорьевич. Стучал молоточком по ногам, хмурился, поджимал губы, спрашивал, как я сплю, не болит ли голова, какой аппетит…

– А что сказал потом?

– Ничего не сказал. Отец уверяет, что он обещал – буду ходить, только надо набраться терпения.

– Так и сказал?! – восклицает Алеша.

Он понимает все то, что я не сказал ему.

Алеша не только говорил со всеми врачами, лечившими меня, но и перечитал всевозможные медицинские справочники. Он знает правду такой, какая она есть.

– Ешь яблоко, – говорит Алеша. – Это антоновка, очень вкусно…

Чтобы доставить ему удовольствие, начинаю грызть яблоко.

– Слушай, – снова начинает Алеша, – я не хотел говорить, но все равно скажу.

– Что же?

– Скажу, – повторяет Алеша.

– Валяй.

– Я Нелю встретил.

– Когда?

– Вчера в троллейбусе.

– Ну и что? Передавала привет и грозилась зайти? – спрашиваю и сам слышу, как звучит мой голос – почти весело.

– Нет, она не грозилась зайти.

– Вот и прекрасно.

– Она вышла замуж.

– Так. Поздравляю.

– Я тоже сказал ей: «Поздравляю».

Очень хочется спросить, кто же счастливый избранник, но сдерживаю себя что есть силы.

Алеша сам говорит:

– Ее муж, этот, как его, прыгун…

– Ерофеев?

Кажется, я слишком громко произнес: «Ерофеев».

Что ж, этого надо было ожидать. Уж не раз приходилось мне слышать от Нели о Ерофееве. Они познакомились у ее подруги, на дне рождения. Неля рассказывала, что Ерофеев очень нахальный, считает себя неотразимым, но на нее его чары никак не действуют.

Однако она так часто говорила о Ерофееве, что я как-то не выдержал, сказал:

– По-моему, ты, старуха, влипла.

– Как это – влипла?

– В общем, не так уж ты к нему безразлична.

– Вот еще! – ответила Неля.

Я не стал тогда больше поддразнивать ее, но как-то она проговорилась, что Ерофеев звонил, приглашал в кино.

– И что же?

– Ясное дело, не пошла.

– Почему?

– Так, не захотела, пусть идет с кем-нибудь другим…

– А то пошла бы, почему нет? – лицемерно предложил я.

Но она резко оборвала меня:

– Хватит об этом!

– Хватит так хватит.

И вот – вышла замуж за Ерофеева. Как-то по телевизору показывали спортивные состязания по прыжкам, и я увидел Ерофеева крупным планом. Какие у него длинные ноги, длинные, сильные, то, что называется прыгучие… Все женщины душечки… И Неля тоже, несмотря на всю свою независимость, будет, приходя на работу, рассказывать о том, какое это сложное и трудное дело – прыгать в длину и с шестом, будет жаловаться на интриги тренеров и необъективность судей. Будет ходить на соревнования, чтобы подбадривать своего Ерофеева, затаив дыхание следить, как он осиливает очередной рекорд, волноваться и совать ему в рот после соревнования пористый шоколад «Слава», который особенно любим спортсменами.

Может случиться так, что я увижу ее по телевизору среди зрителей…

Я беру туесок, гляжу на дно, на фотографию Нели. Удлиненные черным карандашом «живопись» глаза смотрят на меня знакомым непогрешимым взглядом.

Алеша приходит из кухни.

– Это кто кокнул тарелку? Не иначе – отец?

– Кто же еще!

– Ох, ручки хирургические! – укоризненно произнес Алеша. – И минуты нельзя оставить без присмотра!

– Вот что, Алеша, – он придет к нам в субботу.

– Ну и что? Как всегда.

– Вместе с Валерией Аркадьевной.

Алеша мгновенно оборачивается ко мне:

– С нею? Зачем? Не надо ее!

Глаза его возбужденно блестят, сейчас они не серые, скорее черные.

– Не хочу ее! Ни за что!

– Перестань! Всему есть предел!

– Если она придет, я уйду! – кричал Алеша.

– Не уйдешь. Подумай об отце.

– А он думал о нас, когда женился на этой мымре?

– Это его жена.

– Его жена – наша мама, – отвечает Алеша.

Я редко видел Алешу плачущим. Последний раз это было тогда, когда меня привезли из больницы домой.

Он встретил меня внизу, на улице, и расплакался. И я утешал его. Я же старший.

Чертовски грустное это зрелище – смотреть на здорового парнягу, лучшего ученика седьмого «А», который ревет, словно маленький.

– Ведь она вместо мамы, – всхлипывает Алеша, – вместо мамы!

Какой он сейчас и в самом деле маленький, непокладистый, по-мальчишечьи ершистый! И ему еще нужна мама. И отец нужен, чтобы жил вместе с нами, чтобы каждый день проверял Алешины уроки и спрашивал, что задано на завтра, когда вернется из школы, и почему он выбегает на улицу в мороз в распахнутом пальто…

Но кто же виноват, что все так случилось? Никто. Ни один человек.

Начало первого. Алеша заснул, привычно подложив левую руку под щеку. Во сне его лицо, как и у всех спящих детей, кроткое, беззащитное. Что-то бормочет про себя, потом затихает. Что ему снится? Утром, наверно, и сам не вспомнит. Сны забываются легко.

Все-таки я не отстану от него, я добьюсь, чтобы он уступил. Ради отца и ради меня.

Почитать, что ли? Сна ни в одном глазу. Беру книжку, Алеша принес из библиотеки рассказы Конан Дойля, выбрал на свой вкус. Но я не сказал ему, что уже давно читал-перечитал все эти рассказы.

Интересно, будет ли Ерофеев брать ее с собой на тренировки? Обычно спортсмены тренируются в Адлере ранней весной. Я тоже тренировался в Адлере. И бегал, и прыгал, и плавал наперегонки. Ранней весной в Адлере цветет магнолия и море тихое-тихое…

Нет, он не возьмет ее с собой в Адлер, он постарается всего себя отдать тренировке, чтобы ничто не отвлекало его. Такое правило в спорте.

Сколько времени Ерофеев будет еще прыгать? Ведь спортсмен обязан прежде всего быть молодым, это самое главное условие, а Ерофееву уж никак не меньше тридцати…

А что, если и вправду большой палец левой ноги стал рефлектировать? Чуть-чуть, совсем немного, я еще и сам не чувствую, но он уже начинает мало-помалу…

Может, и в самом деле время работает на меня? Я еще молод, сколько лет впереди, подумать только – чуть ли не целые полвека, а может, и того больше? Вдруг кто-нибудь умный, пытливый отыщет за эти годы такое средство, чтобы поднять меня на ноги? И я снова буду ходить.

Буду ходить так же, как ходил раньше, не думая о том, быстро ли хожу или медленно. Просто пойду, как все люди.

О, как бы я зашагал! Сперва медленно, осторожно, как бы пробуя землю ногой, так, как пробуют ногою воду, потом все быстрее, все быстрее – и побежал бы так, как бегал когда-то.

Отец утверждал, что я вовсе не умею ходить, как полагается, только и знаю, что бегаю. Алеша у нас куда более степенный, и походка у него солидная, размеренная…

Почему-то он уже остыл к проекту стадиона, на днях предложил новую тему – Дворец пионеров, но такой, какого еще никогда нигде не было. На крыше солярий, под землей гараж, и еще хорошо бы провести вокруг этого самого Дворца железную дорогу: захотел поехать куда-нибудь, сел в поезд – и готово!

– А метро? – спросил я. – Можно и на метро ехать.

– На железной дороге сами ребята будут и машинисты, и кондукторы, – ответил Алеша.

Он уже успел все продумать и на любой мой вопрос отвечает без запинки.

Интересно, сколько еще тем для дипломного проекта предложит он мне за эти годы?

Утром Алеша встает, как и обычно, в половине седьмого, подает мне завтрак, выпивает чашку чая и берет с собой в школу калорийную булочку и яблоко.

На ходу дает поручения:

– Скажи Полине Петровне, чтобы отдала белье в прачечную, а пылесос пусть не трогает, сам починю, когда приду из школы.

Потом спрашивает:

– У тебя когда контрольная по-английскому?

– Послезавтра.

– А конспект тебе принесли?

– Все в порядке. Кстати, для контрольной конспекта не требуется, пора знать.

– Ну-ну, – отвечает он озабоченно, – почитаешь там, что следует для контрольной…

– …а потом садись писать не торопясь, – продолжаю я.

Он уже в коридоре, надевает пальто.

– Я пошел…

– Счастливо.

Может быть, он еще что-то скажет. Вспомнит вчерашний наш разговор и скажет.

Но он молчит. И я жду: сейчас, вот сейчас хлопнет дверью, сбежит по лестнице вниз.

– Ладно, – говорит он из коридора, не входя в комнату, – скажи отцу…

– Что сказать?

Он медлит.

– В общем, делайте, как хотите…

И, не дожидаясь моего ответа, хлопает дверью.

Петух на балконе

1

Каждую ночь кричит петух.

Улица затихает, постепенно гаснут окна домов. И вот внезапно раздается: «Ку-ка-ре-ку!»

Этот крик разносится над домами, над широким шоссе, по которому поминутно проносятся машины, потом утихает, – видно, ждет по привычке, чтобы ему ответили другие петухи.

Но никто не отвечает… Только изредка прогудит в небе самолет, блеснет цветными фонариками и скроется вдали.

Чей он, петух? Где он живет? Кому это вздумалось держать петуха в городской квартире?

Я лежу в своей комнате, гляжу на потолок, на котором то и дело возникают таинственные колючие лапы. Это фары проезжающих мимо машин мгновенно вырывают у ночи ветви тополей, растущих под окнами, и тени их бродят по потолку, не сливаясь друг с другом, угасая и вновь разгораясь…