Текст книги "Тропой памяти (СИ)"

Автор книги: Людмила Пельгасова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 35 страниц)

– Хэй, стрелок! Наркунгур тя задери, где опять болтаешься? Тетиву до упора, цель – раздвоенное дерево на том берегу. И только попробуй у меня не попасть, понял?!

Степняк, сохраняя бесстрастное выражение лица, принял из рук Гутхака обвязанную за охвостье стрелу, бегло осмотрел узел, скривился досадливо, и, не проронив ни слова, быстро перевязал наново, покрепче. После всех этих сложных манипуляций он вскинул анхур, наложил стрелу, а смотанную в кольцо веревку перебросил через отставленный локоть, чтоб не зацепилась. Старательно прицелился. Оттянутая до уха тетива с коротким гудящим звуком слетела с напряженных пальцев, и стрела, плеснув над рекой серым хвостом, ушла к цели. Аккуратно уложенные витки стремительно таяли, разматываясь один за другим.

– Сапогом прижми! – мгновенно сориентировался Горбаг, – А то вся уйдет. Ага, вот так…

Еле слышный глухой удар засвидетельствовал, что с первой частью задачи нурненский стрелок справился – меж берегами пролегла первая зыбкая и ненадежная связь. Однако для того, чтобы уходящая в неизвестность веревка превратилась в переправу, предстояло сделать кое-что еще.

– Веревку закрепить – распорядился десятник, – Как следует закрепить, я сказал! Чего? Длины не хватает? Счас кишками твоими надставлю – в аккурат будет! Вяжи давай…

Когда веревка была надежно обмотана вокруг корней торчащей над обрывом елочки и зафиксирована тремя плоскими узлами, Горбаг обернулся к Ранхуру:

– Пойдешь первым.

На маленького степняка было жалко смотреть. Он всеми силами старался скрыть охвативший его ужас, пальцы сжали анхур с такой силой, что побелели костяшки, губы откровенно дрожали.

– А…э-э…м-м-м… А у меня там вещи остались… – парень неестественно дернул головой, – ну, в лесу…Я, когда бежал, вещмешок-то скинул. Так а…может, я пока схожу поищу, а, дзарт-кхан?

– Ути ты, он вещички потерял! – глумливо осклабился Радбуг. – Значит, будешь теперь на холодненькой земельке спать, без одеялка, без теплого подбрюшничка… Че упало, то пропало…

В эту минуту Ранхуру как никогда прежде захотелось с размаху врезать по нагло ухмыляющейся роже Десятого Назгула. Но вместо того, степняк как можно небрежнее пожал плечами:

– Да вещи-то ладно… Я и без них как-нибудь не пропаду, не впервой. Оригхаш жалко… – он прищурившись, внимательно следил за реакцией, понемногу возвращаясь в свое прежнее философски-снисходительное состояние духа и лица. – Горелка, опять же…

– Че? Ты горелку посеял? – задохнулся Радбуг и полез с кулаками, но десятник профессиональным жестом устало сгреб поборника рачительности за ворот рубахи.

– Тихо. Уймись. Вернешься обратно в лес, разыщешь там его мешок и принесешь сюда, понял? Бегом! А ты, – Горбаг вновь переключился на маленького степняка, – так и этак, а все равно первым через реку пойдешь, как самый легкий. Заодно и поглядим, насколько крепко страховка держится…

– Угу. А смоет – так невелика потеря! – не поворачивая головы, буркнул Радбуг, взбираясь вверх по обрыву.

Поняв, что отмазаться не вышло, степняк вздохнул, на мгновенье прикрыв глаза, после чего повернулся и медленно побрел к воде… Кое-кто из ребят смотрел на него с искренним сочувствием: речку на быстротоке переходить – и так не мед, а с учетом панического страха перед водой – вовсе дрянь. Однако обошлось без самопожертвования: сочувствие ближнему – дело неплохое, но целая голова все-таки еще лучше.

Глава 7

Обессиленная, растрепанная выбралась она на берег. Руки, одеревеневшие после долгой борьбы с силой течения, категорически отказывались служить, но Иннет с каким-то тупым усердием продолжала тянуть причальный конец, обдирая вспухшие от весел ладони. Тяжелая посудина явно издевалась: стоило хоть на миг ослабить усилие, как плоское днище с шуршанием сползало обратно в зовущее ледяное течение. Наконец, женщине удалось развернуть лодку таким образом, что, пройдя вдоль берега, та попала в суводь, образованную большим серым камнем. Вытаскивать судно на берег сил и времени уже не было, смысла – тоже, и Иннет, наскоро обмотав причальный конец вокруг пня, испокон века служившего для подобных целей, подхватила обрывки подола и что было духу побежала к виднеющемуся в сумраке поселку.

Не добежав до деревни, она свернула к стоящему на отшибе дому, обнесенному высоким крашеным забором. Сейчас уже слабо представлялось, что некогда она вместе с другими детьми, панически боялась его обитателя. Силуэт дома на выселках манил надеждой на защиту, Иннет была готова целовать землю возле калитки.

– Дядюшка Фалгар! – громка позвала она. – Эй, вставайте! Кто-нибудь…

Стучать и кричать пришлось до тех пор, пока не сорвала голос. Навалилась тупая безнадега, и Иннет сползла в дорожную пыль, обтирая забор спиной. В этот момент лязгнул тяжелый засов, и калитка бесшумно повернулась в петлях. А вслед за этим показалась сумрачная бородатая физиономия Фалгара. Подозрительно осмотрев тонущую в сумерках даль, кузнец скосил синий глаз и обнаружил сидящую в пыли Иннет.

– Ну и? – неприязненно осведомился он. Голос у него был гулкий, точно из бочонка. – Не вижу Ежевики. Я тебя, кажись, предупредил – без нее не возвращаться… – кузнец попытался было захлопнуть калитку, но метнувшаяся к нему Иннет всем весом повисла на руках.

– Дядюшка Фалгар! – Там…там орки, штук тридцать или больше. Сюда идут… я от них насилу вырвалась и сюда… А Ежевику так и не нашли.

– Ты что, одна на тот берег плавала? – недоверчиво прищурился темно-синий глаз кузнеца. Кажется, лишь теперь он догадался обратить внимание на порванную одежду женщины и свежие отметины когтей на ее шее.

– Нет… я… Отец не успел убежать, они его убили… – Иннет уронила голову на грудь и стала окончательно похожа на побитую собаку, сжавшуюся в ожидании очередного удара. – Ежевика не нашлась, нету…

– Ну-ка вставай… – широкие, точно две лопаты, и такие же жесткие ладони кузнеца подхватили Иннет под руки, помогая подняться. – Брысь в дом!

Сам он в последний раз окинул взглядом безлюдные, залитые светом умирающего дня окрестности, запер калитку на засов и рысью пробежал к сараю, что прилепился к стене кузницы, точно к пирогу – хвостик теста.

– Орки, говоришь? – донесся до Иннет его приглушенный голос. – Стало быть, народ поднимать надо…толку от наших олухов, конечно – как с козла – молока…Ладно. Найдутся у меня для косоглазых гостинцы за встречу…

Пыхтя, Фалгар выволок из сарая некое массивное сооружение на толстых полозьях из просмоленных брусьев и прикрытое сверху рогожей.

– Ужо они меня попомнят, уроды! – растрепанный кузнец опять исчез в сарае.

Иннет молча следила за непонятными приготовлениями.

– А, может, гонца послать? – нерешительно протянула она. – Гондор…

– К Морготу Гондор! – взъерошенный кузнец вылез на свет, таща под мышкой два здоровенных продолговатых мешка. Он прислонил их к боку конструкции, утер вспотевший лоб.

– Когда-то, – хмыкнул он, – мы дорого дали за то, чтоб вырвать у Минас-Тирита право жить как нам угодно, сделать так, чтоб наместник забыл о нашем существовании. И у нас получилось! Мы никогда не были данниками Эктелиона, мы жили сами по себе… – внезапно кузнец осекся и вздохнул, бросив взгляд на обхватившую разбитые колени Иннет. – Так что теперь было бы довольно глупо ожидать от его полоумного сына, что тот, расчувствовавшись, направит сюда сотню панцирников… Вот так.

– Но ведь люди наместника были здесь! – с жаром воскликнула женщина. – Давно, около месяца назад…

Перед внутренним взором всплыло загорелое молодое лицо с едва заметной светлой бородкой, тревожный прищур серо-стальных глаз из-под надвинутого капюшона…плащ цвета грязной листвы. Ах, если бы он сейчас оказался здесь со своим отрядом… Да хоть бы и один…

Иннет почувствовала, что неудержимо краснеет. Дура… не о том сейчас! Разве можно… теперь, после того скотства, что ей довелось пережить…нет, не надо! – она яростно стиснула виски, будто силой выдавливала из мозга грязь воспоминаний…Чтобы они не коснулись обитающего в памяти светлого, родного образа.

– Помощь не придет.

Фалгар точно мысли прочел… Иннет опустила голову.

– Ничего. Сами справимся! – кузнец сдернул чехол со своей хитроумной машины и окинул ее чуть ли не нежным взглядом. – Справимся!

Водруженная на полозья из просмоленных брусьев конструкция более всего сошла бы за гигантских размеров арбалет, если б не гнутая металлическая пластина с отверстиями, закрепленная на ложе в том месте, где должен быть лук. Да и само ложе выглядело необычно: чересчур широкое, со множеством продольных ложбинок. Сбоку помещался сложный механизм, отдаленно напоминающий ворот ручной мельницы. Темная, покрытая застарелыми следами ожогов рука уверенно легла на полированное дерево.

– Не хнычь, – ухмылка кузнеца сейчас на редкость напоминала оскал, в сапфировых глазах плескалась буйная и веселая ярость морских просторов – Это нас у смерти много, а она-то у нас – одна!

Уже окончательно стемнело, когда по пояс мокрый десяток Горбага выбрался на правый берег Андуина. Там, где подмытый волнами берег образовывал навес, в камнях уже ждал Ранхур-маленький. Завидев бредущих по воде, степняк вышел на свет и приложил к губам палец «тихо!». Мечущиеся над обрывом световые пятна факелов яснее слов говорили о том, что проклятая сухну все-таки успела добраться до родного стойбища раньше, чем это удалось орочьему отряду, и теперь растревоженные грядущим вторжением бледнокожие поджидают напрошенных гостей, зорко следя с берега за малейшим движением в темной воде. Неизвестно, что привлекло их внимание: подозрительный плеск или сталь, блеснувшая в свете факела, но три высокие фигуры спешно направились к краю обрыва. Положение создалось крайне неудобное, ибо ребята не успели даже выбраться из реки, а в драке, как известно, прав тот, кто находится выше. Вот тут-то и пригодился Ранхур. Ловко как ящерица он взобрался по веревке, оставшейся от переправы, к развилке растущего на берегу кривого дерева и засев меж двух стволов, неспешно, с расстановкой выпустил подряд три стрелы. Никто даже вскрикнуть не успел, лишь тихий свист оперения вспорол воздух, да с шипением погасли упавшие в мокрую траву факелы. Воспользовавшись передышкой, ребята Горбага полезли вверх, цепляясь за торчащие из сухой почвы древесные корни. Обнаружив отсутствие товарищей, люди засуетились, размахивая факелами в надежде разглядеть происходящее, но так и не успели. Оставляя позади восемь трупов, орки двинулись в сторону поселка, что мерцал вдали светом окон из-за плотно закрытых ставней. Горбаг, лично зарубивший двоих сухну, воспрянул духом после позорного промаха в лесу, остальные, ободренные удачей, тоже рассчитывали на легкую и быструю победу. А напрасно – до поселка оставалось не более пары десятков шагов, когда воздух наполнился гудением и залп доброй полусотни стрел ударил по первым рядам бегущих. Стреляли явно со света в темноту, поэтому основная масса стрел зарылась в склон позади, однако, при такой кучности было довольно и того: трое из отряда рухнули на землю вниз лицом, из их спин торчали окровавленные стальные оголовки. Этого хватило, чтобы остудить чересчур горячие головы: оценив мощь примененного оружия, уцелевшие сочли наиболее продуктивным скатиться вниз по склону. Дальнобойное оружие, как правило, требует длительного перерыва между выстрелами, а за это время цель успеет переместиться за пределы зоны поражения. Пока что единственным исключением из данного правила был знаменитый анхур, но им у защитников деревни взяться было попросту некуда, равно как и полусотне лучников. Первым сообразил Рагдуф:

– Дзарт-кхан! Они не видят нас, это что-то вроде баллисты… Только очень здоровой и многозарядной…

– Всем рассыпаться! – немедленно отреагировал Горбаг. Настроение у истосковавшегося по крови и звону клинков десятника мгновенно упало до отметки «преотвратно». Надежды на легкую поживу в беззащитном поселке пошли прахом, едва лишь тихая ночь обрушилась первым залпом длиннооперенной смерти. Против такой мощи толстая кожа легких доспехов была столь же бесполезна как простая тряпка. Прямо за небольшим оврагом на всхолмье уже чернели плетни ближайших огородов, а чуть дальше, там, где странные деревянные жилища образовывали полукольцо, сгрудились десятка два людей с факелами. Насколько возможно было отсюда рассмотреть, приличного оружия у них не наблюдалось: топоры, один с вилами, прочие – так и вовсе наспех поотдирали жерди со своих заборов.

– Ну? И че делать-то? – вытянувшаяся от разочарования морда Десятого Назгула обернулась к хмурому Горбагу. Вид моргульского забияки давал ясно понять, что от предстоящей потехи он ждал совершенно иных впечатлений.

– Где же хреновина-то эта… – не обращая внимания на душевные терзания Радбуга, процедил десятник, чей напряженный до боли взгляд обшаривал пустые улицы и крыши домов. – Неужели так далеко бьет, что отсюда не видать, а? Пхут'тха…а-ха-а…

– Че делать-то? – уже настойчивее повторил Радбуг, фамильярно тормоша задумчивого десятника за плечо.

– Пасть заткнуть для начала! – прорычал тот, сбрасывая руку, точно какую-то мерзкую ядовитую тварь. – И айда, наверх потихоньку…

– Э!э! – Десятый Назгул вцепился в рукав Горбага, – ты че, Горбаг? А если там такая хреновина не одна, а? Ты прикинь только…

Радбуг воровато оглянулся, и, понизив голос, засипел в самое ухо десятника:

– Я вот че думаю… слышь, Горбаг? Я вот думаю: а на кой ляд нам вообще сдалась эта деревня вонючая…и получше будут, ну. Мы ж все равно собирались того… – и он выразительно кивнул куда-то вдаль.

Увы, столь подкупающая откровенность не принесла желаемого результата. Горбаг какое-то время молча слушал, после чего просто заткнул обнаглевшего панибратца одной-единственной фразой:

– Думаю здесь я, понял? – сообщил моргулец, демонстрируя неровные, но острые клыки. – Это раз. А деревня… Раз так охраняют, значит есть – чего, усек? Наверх, я сказал…

Первым из оврага выбрался вдохновленный нравоучениями Радбуг, за ним – Ранхур-маленький. Вслед за ними над краем показались головы командира и картографа.

– Вперед… – прошипел Горбаг.

Врассыпную, короткими перебежками, девять темных приземистых фигур двинулись на свет факелов. И тут до звона настороженный слух уловил характерный, натужный скрип.

– Там! – палец картографа уверенно устремился в темноту, указывая чуть вправо от начала главной улицы поселка. – Вы слышите – ворот натягивает?

– Быстро! Вдоль забора – бегом! – заметался Горбаг, тщетно ища обходной путь. В тот же миг раздался сухой щелчок, и несколько десятков стрел ударили по зажатым в переулке оркам. Взвыл Шадрук, получивший болт в плечо, и собравшиеся на площади люди, точно ожидавшие именно этого сигнала, рванулись к нападавшим. Вблизи сухну оказалось несколько больше, чем казалось из оврага. Рваные отсветы факелов подпрыгивали в их руках, башмаки глухо ударяли в землю, слышались громкие выкрики: не то проклятия, не то слова команд. Ранхур выплюнул стрелу на тетиву и, не целясь, выстрелил в первого. Сухну упал, и тут Рагдуф краем глаза заметил движение возле чернеющих кустов.

– Хэй, Ранхур! – он дернул за капюшон лархана, привлекая внимание – Там!

Стрелок молниеносно обернулся в указанном направлении и увидел странное сооружение, напоминающее водруженную на полозья баллисту с широким ложем, а рядом – высокого сухну, что спешно разворачивал свое тяжелое орудие для нового залпа. Молча выдернув из плеча сотоварища тяжелую странной формы стрелу, степняк прицелится и спустил тетиву с сухих недрогнувших пальцев. Защитник поселка захрипел, хватаясь за пробитое его же собственным снарядом горло, и сполз наземь рядом со своей машиной. Путь был открыт, и Горбаг с восторженным ревом рванулся по улице навстречу толпе. Раненый Шагрук не стал ввязываться в драку: тихо подвывая от боли, он добежал до метательной машины и попытался ее развернуть, но усилия одной руки для этого оказалось недостаточно. Сапогом отпихнув труп сухну со стрелой в горле, Шадрук полоснул ятаганом по тетиве, туго натянутой на железные рога. Мордорская сталь без труда рассекла толстый, сплетенный из воловьих сухожилий жгут – точно шерстяную нитку – и получившая свободу железная пластина упруго распрямилась, с противным звоном вибрируя острыми краями. Теперь метательная машина была бесполезна, ибо вторую тетиву, рассчитанную на подобное натяжение, искать придется не один час, а для того, чтобы приладить ее на рога, потребуется не меньше трех человек. Иртха улыбнулся краем закушенных от боли губ, и, не выпуская из рук ятагана, с чувством выполненного долга сполз на землю.

Бой меж тем, кипел вовсю. Селян было больше, но их положение сильно затрудняла темнота, а добрая сталь крошила жерди и колья не хуже обледенелых прутьев. Один из сухну, тот самый, с вилами, ухитрился зацепить зубьями лезвие летящего ятагана и вырвать оружие из рук противника. Клинок отлетел прочь и вонзился в утоптанную глину шагах в трех позади. Человек издал торжествующий крик и, пробив кожу доспеха, с размаху вонзил вилы в живот врага. Орк согнулся пополам и упал на колени, зажимая четыре глубоких раны. Сухну занес вилы, намереваясь добить поверженного противника, но в этот момент с пальцев маленького степняка слетела тетива, опережая последний удар. Другой сухну, по виду – совсем еще молодой – после первого же взмаха ятагана лишившись черенка от лопаты, с визгом ткнул факелом в лицо Горбагу, в надежде если и не обжечь, то, по крайней мере, испугать. Отпрянув от горящей просмоленной палки, десятник ловко отсек руку, державшую ее. Сухну взвыл, обливаясь кровью, а факел, плеснув оранжевым хвостом в ночное небо, перелетел через плетень и упал в кучу соломы, что сушилась в чьем-то дворе. Сухая трава мгновенно вспыхнула, и вставший на дыбы огонь охватил бревенчатую стену. Раздались испуганные крики, и кто-то из людей, позабыв обо всем, помчался спасать от огня своих домашних и нехитрый скарб, но оставшиеся получили, наконец, помимо злости еще одно существенное преимущество: в зареве начавшегося пожара фигуры ненавистных врагов стали видны как днем. Всю неуклюжесть селян точно ветром сдуло: переставший быть невидимым противник был уже не настолько страшен, как казалось вначале, и многие из мирных землепашцев и рыбаков вспомнили, наконец, о том, что их предки – умбарские пираты – в свое время недаром наводили ужас на прибрежные города Средиземья. Чаша весов, отмеряющих исход битвы за поселок, начала неумолимо клониться в обратную сторону. Несмотря на то, что силы и у тех, и у других убывали пропорционально, для отряда в двенадцать душ гибель трети бойцов означала больше, чем для деревни – потеря половины защитников. И одни духи ведают, чем закончилась бы эта авантюра, если бы с противоположной стороны площади, сметая собою тощую, кое-как сколоченную изгородь с вывешенными на просушку горшками, не вылетел в полном составе отряд Дагхура. Мгновенно оценивший ситуацию разведчик находился, возможно, впервые за свою жизнь, в состоянии неуправляемого бешенства. И причиной тому было вовсе не отчаянное сопротивление жителей прибрежной деревушки…

Сутки назад соединившийся десяток Дагхура молча наблюдал рыжее зарево над крутым правым берегом Бурзугая. События, предшествовавшие соединению отрядов сами по себе были не из разряда веселых, а открывающийся ныне вид радовал бойцов не более, чем нхара – новый хлыст. Опоздание группы к месту встречи плюс дым над лесом доставило десятнику немало приятных минут ожидания и напряженных размышлений. В итоге было принято решение срочно переправиться через Бурзугай по следам исчезнувшего картографа и его охраны. К великому облегчению, спасать никого не потребовалось. Невозмутимо полирующий й’танг песком Багнур был немало удивлен, когда со стороны выходной шиверы самого нижнего из Бурзугайских порогов показалась восьмерка по пояс мокрых иртха в форме, цепочкой бредущая вдоль берега. Опознав в переднем Дагхура, старый охотник обрадованно всплеснул руками и полез было в воду – встречать, но взлетевший вверх по склону разведчик не удостоил его даже взглядом. Он о чем-то недолго поговорил с Мулугом, и соединившаяся разведгруппа быстро, почти бегом, двинулась в прежнем направлении, по пути забирая все дальше и дальше от берега. Все терялись в догадках: с чего бы это такая спешка? Шаре в плане информации повезло больше других: продолжая тенью следовать за увечным картографом, она успела расслышать обрывки разговоров. Насколько ей удалось понять: судя по дымовому сигналу одной из групп, враг находится на восточном берегу Бурзугая, поэтому десятник, не желая оставлять своих в тылу, принял решение объединить отряд и обойти опасную прибрежную зону по чужому берегу как можно дальше от реки. Идея, мягко говоря, попахивала таингуром, но в свете последних событий являлась, несмотря на опасность затеи, наилучшим решением. Страха не было: авторитет Дагхура оказался настолько велик, что одно лишь присутствие молчаливого моргульца придавало непоколебимую уверенность в том, что все получится как надо. Десятник знал об этом безграничном доверии, поэтому когда темноту ночи разорвало зарево далекого пожара, моргулец сначала молча схватился за голову, после чего, не сдержавшись, помянул Наркунгура и двадцать шесть остроухих демонов. Напрасно Мулуг пытался его успокоить: к себе и своим ошибкам Дагхур был беспощаден. Но, так или иначе, а деваться с вражеского берега было уже некуда, а значит, оставалось по-прежнему идти напролом, в надежде, что проскочить удастся целыми и относительно невредимыми. Не тратя более ни мгновенья на отдых, отряд поспешил на свет пожара, и вскоре оказался перед деревней, где кипел бой. Каково же было удивление приготовившегося к худшему разведчика, когда вместо частей неприятельской армии его взору предстала жалкая кучка мужиков с дубьем и факелами, отчаянно отбивавшихся от еще более жалкой кучки орков. В первых рядах нападавших Дагхур без труда опознал мерзкую физиономию Горбага, мимоходом подметив, что среди фигур в черной форме явно недостает четверых бойцов. Оценив, в чью пользу складывается сейчас ситуация, десятник уже во второй раз за эту ночь сумрачно помянул Наркунгура, и, оставив увечного картографа на попечение таингур-кхана, отдал команду ударить защитникам деревни с тыла. Перемахнув через темные скелеты плетней, десяток быстро проломился через чужие огороды и вылетел на центральную площадь.

– Живых не оставлять! – на бегу распорядился мрачный как туча Дагхур. – Слышишь, стрелок? Тебя это тоже касается. Всех – под ноль! Людей, скотину, собак тоже… Ни единой живой души…

До Шары не сразу дошел весь смысл этой фразы. До сих пор бой, в ее представлении, заключался в том, чтобы не подпускать врага ближе некоей условной черты, дабы нападающий не сумел нанести вред тебе, твоему командиру и друзьям. А когда из-за угла вылетел запыхавшийся, перепуганный мальчишка-подросток, и нерешительно опустились сжимавшие анхур руки, то ушей лучницы достиг даже не крик, скорее – яростный хрип доселе невозмутимого разведчика:

– Что, со слухом беда?! Я сказал – всех!!!

Первой, испуганной, метнувшейся в голове мыслью было протянуть время и попросту дать жертве уйти за пределы прицельной зоны поражения, но пальцы привычным жестом потянули тетиву к груди, и взлетел на уровень глаза стальной наконечник. Решив, что сочинительством самооправданий она займется чуть позже, орчиха прицелилась, и, зажмурив веки, разжала побелевшие пальцы. Видимо, духи услышали наивную мольбу о даровании несчастному скорой и легкой смерти – тяжелая стрела, пробив глазницу, до половины ушла в череп. Даже вскрикнуть не успел…

– Всем рассыпаться! – голос десятника звучал резко, но без прежней ярости, так напугавшей Шару. Теперь это была обычная команда. – Ломай двери!!! Повторяю, живых не оставлять!

И негромко, так что услышала только лучница, хотя быть может, то ей всего лишь почудилось, разведчик шепнул под нос:

– Ну все, родной… Вот и дождались тебя Музгарские рудники…

Пламя перекинулось на соседнюю крышу, и, вторя его гулу, из глубины дома донесся отчаянный женский визг. Кто-то здоровый, кажется, Багнур – со второго удара снес дверь вместе со всеми засовами, и, держа ятаган на отлете, скрылся внутри.

В доме что-то загрохотало, а мгновением позже распахнулись ставни, и из окна на рыхлую землю спрыгнула средних лет женщина в светлом платке и коричневой шерстяной юбке. Вопреки ожиданию, она не побежала прочь, спасаясь от огня и стали, а осталась стоять на месте, ибо вслед за нею в окне показались еще две фигуры. Опираясь на подставленные руки, из окна с трудом выбиралась грузная, морщинистая как исписанный пергамент, женщина с совершенно белыми волосами. Сзади старуху подталкивали тоненькие, прозрачные ладошки, что могли бы принадлежать ребенку или совсем юной девушке. Оконный переплет был слишком узок, и стоящая внизу, утопая по щиколотку в грязи и морщась от дыма, из последних сил продолжала тянуть старуху, которая что-то непрерывно бормотала, будто бы убеждая бросить ее и, покуда не поздно, спасаться самим. Обуглившиеся бревна крыши начинали угрожающе потрескивать, готовые обрушиться в любой момент. Женщина помоложе отчаянно мотала головой, по щекам, мешаясь с потом и сажей, катились слезы. Грохот в доме раздался вторично, и лучница зажмурилась, а когда вновь открыла глаза, то увидела, что тело старухи, обмякнув, повисло в окне, и кровь из открытого рта тонкой струйкой стекает вниз. Глаза женщины-сухну расширились от ужаса. Отпустив мертвые старческие ладони, она побежала вдоль стены, истошно вопя какое-то слово, но путь ей преградила забрызганная кровью фигура Горбага. Коротко свистнул ятаган, и сухну, дернувшись всем телом, ничком упала на землю, продолжая сжимать в нелепо вывернутых руках подобранный на бегу подол. И тут сверху обрушилось горящее бревно. Горбаг чудом уцелел: конец бревна, вместо того, чтобы попасть по затылку, всего лишь придавил ему ногу. Сквозь поток отборнейшей брани послышался чей-то крик. Кричали на черном наречии, и Шара разобрала слова: «Наверху! Там!» Вскинув голову, девушка увидела на охваченной пламенем крыше две маленькие согнутые фигурки, что, пыхтя от натуги, пытались отодрать еще один метательный снаряд.

– С-стрелок! Наркунгур тебя задери! – рявкнул над самым ухом знакомый голос. – Убрать сию же секунду!

– Й..йах… – сквозь стиснутые зубы простонала Шара и выдернула из колчана стрелу. Да что же это… Сухну'учкун'ай, маленькие совсем…Ай, ну за что-о-о? Хотя… слезть все равно не смогут, сгорят заживо. Уж лучше стрела в горло…ай, уллах-тагору…

Пальцы рванули тетиву раз. И еще один. А остатков силы воли хватило на то, чтобы отвернуться.

Мимо рысцой пробежал Багнур, с отвращением отряхивая капли чужой крови с ятагана. По дороге на него налетел невесть откуда взявшийся сухну с охотничьим копьем. Удар сбил с ног пожилого иртха, но, быстро перекатившись по земле, он увернулся от вонзенного в землю копья, после чего пнул противника под колени. Тот оказался тоже не из пемзы тесан, и, отскочив, ударил копьем снова, не давая охотнику подняться. Шара, не задумываясь, вскинула анхур, но опоздала: из груди человека неожиданно высунула острый нос черная ивовая стрела. Упавшее на Багнура тело вновь повергло только что начавшего подниматься охотника обратно на землю, и пока тот, кряхтя, спихивал с себя этот груз, к ним рванулись еще двое. Одного застрелила Шара, а второго сшиб сам охотник, дотянувшись до лежащего рядом копья. Радбуг с перекошенной от восторга рожей, пробежав по улице, с пинка высадил чью-то уцелевшую дверь и скрылся в доме. Лучница огляделась: воевать, похоже, было больше не с кем. Из провисших сорванными дверями жилищ еще доносились какие-то крики, которые, впрочем, имели обыкновение достаточно быстро стихать. От дома, что загорелся первым, остался лишь обугленный остов, и росшее невдалеке почерневшее от огня дерево роняло с обугленных веток ломкие, съеженные листочки. А среди углей и горячей серой золы на коленях стояла тоненькая детская фигурка в перепачканном платьице. Тощая золотистая косичка на затылке вздрагивала, а девочка, размазывая по лицу соленые ручейки, тормошила лежащее вверх спиной тело. Задранный до колена подол шерстяной юбки открывал неестественно вывернутые в коленях голые белые ноги, испачканные землей. Это та самая… Или, может, другая…какая разница… Шара стояла, не в силах отвести взора от жуткого и невыносимо печального зрелища, но дело здесь было даже не в жалости к одинокому беспомощному существу. Недавний сон драл по спине ледяным ознобом, перед глазами мелькали лица из странных ночных видений, картины сегодняшней бойни и другой, случившейся давно, бессчетными веками ранее…или полтора нах-харума назад… Пепел и кровь…изгородь из мертвых тел и не знающая жалости сталь. Девочка над убитой матерью…Она была этой девочкой…Тогда, во сне у нее было все, даже имя, но сейчас – не вспомнить…Пепел…голова… Артэи, къаллэ! Им’эркъэ-мэи, элли хэллъи…[23]23
  «Мама, вставай! Не оставляй меня одну, они – холодные как лед…» (ах’энн)


[Закрыть] Теплое золото на запястье, на лету остывают прозрачные капельки слез, сорванные с ресниц ветром… Ай, уллах-тагор’ин нарт…не хочу!!!

Руки, подхватившие сзади, стальной хваткой сжали бока. Так…знакомо…

– Шара… Шара… – Багнур вовремя успел поймать оседающую на землю лучницу. – Ранили, что ли? Пхут’тха, когда только успели…Хэй, дзарт-кхан! Кто-нибудь!

– Не… не надо…

Как же тяжело говорить на одном языке – слова путаются…

– Я целая… Все хорошо… вроде бы.

– Какое там! Минуты две уже ору – как об стену… Нет, точно целая? А?

Охотник принялся осматривать девушку. Только сейчас до Шары дошли две вещи; первое – она сидит на земле, разбросав ноги, и второе – пожилой иртха, кажется, впервые назвал ее по имени.

– Пепел и кровь… – выдохнула она и сжала голову ладонями с такой силой, точно собиралась выдавить мозги и впредь обходиться без них. – Опять… Все повторяется…

Охотник как стоял, так и замер с открытым ртом, и без того большие зрачки его черных глаз расплылись во всю радужку в суеверном ужасе.

– К…кхургуб у уллах’ай[24]24
  «Говорящая-с-духами» (черное наречие) – букв. шаманка, жрица.


[Закрыть], – ни к кому не обращаясь прошелестел почтительный шепот. – А-йя, ящерица я безмозглая, как же тогда сразу не догадался. На табак подумал…Иргит-ману спит – не спит, будущее во сне видит… дурак я старый.

Услышав сквозь ступор последние слова, орчиха похолодела. В голове, несмотря на туман и отчаянную напряженность ситуации мелькнула дурацкая фраза из анекдота о йерри, что забрел в стойбище иртха и по совету своего внутреннего голоса бросил последний оставшийся метательный нож в шамана племени, после чего услышал довольный глас свыше: «Вот теперь – точно конец!». Сколько лет ей удавалось скрывать эту странную тайну от всех, кроме разве что матери…Сколько лет! Даже в армии, в добрых трех десятках лиг от родного Кундуза, среди чужих полузнакомых лиц, она ухитрялась никому не попадаться на глаза в моменты приступов. Правда, и приступы бывали тогда не особо сильные и достаточно редкие – во всяком случае, до того, чтобы орать во сне, дело прежде не доходило…И для чего? Чтобы на первом же серьезном задании влипнуть точно пух – в масло, сведя к нулю все свои прежние усилия и нехитрые отговорки. И перед кем…Нет, не перед неулыбчивыми ребятами из Моргула, не под взглядом Девятки уллах-тхар’ай, а перед пожилым, наивным и недалеким звероловом с Черных гор, готовым бить поклоны любому явлению природы! Глядя на почтительно опустившего голову коленопреклоненного воина, лучница почувствовала себя польщенной и обреченной одновременно.