Текст книги "С историей на плечах"

Автор книги: Любовь Овсянникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

Удивляет также и то, что после столь быстрого провала, когда еще и работы никакой не было, после негероического исполнения порученного задания, побега не в ту сторону, долгого пребывания в плену с Хинтом не произошло никаких разборок. Тут нам рассказывают, что проклятые кэгэбисты и тех, и этих, тут и там, сразу ссылали в медвежьи углы за одно только нахождение на оккупированной территории, а тут: провал, побег не к своим, а ровно в противоположную сторону – и на все закрыли глаза. Значит, либо врут про ссылки в медвежьи углы, либо Хинт получил слишком хорошие документы от немцев.

Просто его дальнейшая жизнь потекла незатепйливо. В послевоенные годы был в Прибалтике небольшой заводик силикатного кирпича. И Йоханнес Хинт пошел работал на этот заводик инженером, занимающимся модернизацией производства. В работе проявлял творчество, много и смело экспериментировал, ведь нужно было отстраивать страну, производить больше строительных материалов. Свою задачу он видел в том, чтобы интенсивнее измельчать известь, увеличивать выпуск кирпичей. В экспериментах, проводимых сначала методом «научного тыка», он перепробовал разные технологии измельчения. Дошла очередь и до дезинтеграторов.

В двух словах и о них. Допустим, у нас есть беличье колесо – два кольца соединенные перекладинами. Если его вращать от внешнего источника, а внутрь подавать продукт, подлежащий измельчению, то пока этот продукт высыплется наружу, он получит несколько ударов от соединяющих кольца перекладин. Если таких беличьих колец на одной оси будет несколько, как бы вложенных друг в друга, то материал получит удары не от одного ряда бил, а от нескольких, и эффективность помола увеличится. Часть энергии удара при этом потеряется – уйдет не на измельчение, а на бесполезное закручивание материала по направлению вращения колес. Чтобы этого не происходило, между колесами ставят неподвижную перегородку. Получившееся устройство называется десимбератором. Именно с ним и продолжил экспериментировать Хинт, быстро убедившись, однако, что проблемы нарастают. В самом деле, если вращающиеся била, находясь под действием центробежных сил, самоочищались, то неподвижные – буквально за пару минут забивались липкой известково-песчаной смесью, сырьем для кирпичей.

Но если неподвижные перегородки аналогично выполнить в форме беличьего колеса, да придать им вращение в противоположную сторону, то под действием центробежных сил они тоже будут самоочищаться. И проблема исчезнет. Такое устройство и называется дезинтегратором.

Десимбератор и дезинтегратор известны давно. Их широко применяли и применяют для смешения и гомогенизации сырьевых смесей при производстве стекла (смешение шихты), в металлургии (для подготовки формовочной земли), в кулинарии (для приготовления различных соусов) и т.д. Тут Хинт ничего нового не придумал. Изобретение его в другом – в использовании дезинтегратора не для смешивания, а для измельчения материалов.

Продолжая исследования с измельчением сырья для кирпичей в дезинтеграторе, Хинт столкнулся с неизвестным эффектом – кирпичи при такой технологии получались прочнее. Он им заинтересовался и задался вопросом: а что произойдет, если еще больше увеличить обороты? В этом еще одна заслуга талантливого инженера, и главная, – он первым догадался увеличить скорость вращения корзин дезинтегратора. Традиционно их окружная скорость не превышала 10-15 м/сек. Для смешивания этих скоростей хватало. Увеличение их значений вело к активному износу бил, особенно при измельчении высокоабразивных материалов. Забегая наперед, скажу, что именно износа бил, работающих в динамичной высокоабразивной среде, и стал тем вопросом, что привел меня к Хинту, к нашей встрече.

Но я продолжу.

Итак, в ущерб надежности и долговечности конструкции Хинт начал изучать процесс измельчения в новом направлении. Результаты получились феноменальные. Сырье, прошедшее помол в модифицированном высокоскоростном дезинтеграторе, приобретало новые свойства, которые не могла объяснить тогдашняя наука, а именно: конечная прочность приготовленных из него изделий многократно увеличивалась. Вряд ли это зависело от дополнительного измельчения компонентов. Налицо был новый эффект, названный впоследствии механохимическим превращением. В обиходе – активацией. Другими словами, в ходе многолетних исследований Хинт доказал, что за счет тонкого измельчения и механической активации в дезинтеграторе силикатные строительные смеси так изменяют свои свойства, что изделия из них, прошедшие автоклавную обработку, приобретают повышенную прочность.

Успех был оглушительный! Материал, полученный на основе извести и песка, что прошли механохимическую активацию, Хинт назвал силикальцитом, бесцементным бетоном. В своей брошюре «Мысли о силикальците» он писал: «В итоге из простой извести и простого песка этот заводик начал выпускать изделия марочностью М3000 в серийном производстве, и до М5000 – в опытно-промышленном. (И это полвека назад! Не знающим скажу: в наши дни бетон марочностью М600 считается чуть ли не вершиной прикладного бетоноведения)».

Под эти обнадеживающие результаты в республике организовали научно-исследовательский институт – НИИ Силикальцита, специально для Хинта. Вслед за этим по разработанной Хинтом технологии были построены силикальцитные заводы – сначала в Эстонии, а затем и в других регионах СССР, всего около 40 предприятий. Дело дошло до того, что по Волге ходили специальные плавающие заводы, производящие бесцементный бетон на местах. В 60-х годах из нового материала были построены целые города. И со всех сторон автору силикальцита капали гонорары за использование лицензии! Но не только это, Хинт срочно стал доктором технических наук, лауреатом Ленинской премии. Он получил от жизни все, что мог получить человек – признание и почести в своей стране, мировую славу, благосостояние, интересную работу. Это было счастье полной мерой.

Но Хинту оказалось мало, и он продал свои лицензии в Австрию, Японию и Италию, положив в карман немалые деньги. Это являлось грубейшим нарушением советских законов, по которым авторское право на изобретения, полученные в процессе работы на государственных предприятиях, считалось собственностью предприятия (государства). А не автора.

– Он брал деньга от разной японы, – тем временем рассказывал мой экскурсовод Ильмар Романович, – ложиль кармана и имель себе крупный трабл. Это есть неприятности, – разъяснил он и добавил с явной шутливостью: – О которой история мальчат.

А дальнейшая история была такой, что о ней не любят говорить и нигде о ней не прочтешь. Слишком предприимчивый изобретатель вскоре остался без работы, без членства в партии, и радовался, что не расстался со свободой. Спасли высокие покровители и сумма заслуг перед страной. Кто знает, как бы сложилась его судьба, если бы не застольная беседа со старшим братом Адольфом, которому он пожаловался на неудачу. Адольф Эдмунд Хинт к тому времени был уже народным эстонским писателем, известным под именем Ааду Хинт. Он знал жизнь и верил в народ.

– Иди к народу, сказал ему Аарно, – продолжал Ильмар Романович свой рассказ. – И ты найдешь одна мысля.

– Единомышленников, – поправила я.

– Йес, да, именно это.

Самым народным промыслом в Эстонии было рыболовство, а главным народом – рыбаки. Недолго думая Йоханнес Александрович ринулся к ним – обратился в рыбхозы республики, и нашел там поддержку. В результате переговоров в 1974 году была создана новая фирма – КБ «Дезинтегратор». По юридической форме она являлась хозрасчетной научно-производственной организацией, из четырнадцати акционеров которой десять являлись колхозами и совхозами. Минимальный размер их пая составлял 10 тысяч рублей. Эти коллективные хозяйства не прогадали: однажды рискнув, они ежегодно получали 20–30 тысяч рублей дивидендов и с естественной преданностью поддерживали Хинта. Зато партийные и хозяйственные бонзы знали его как облупленного, знали, что без фокусов в накоплении денежек он не обойдется, и неоднократно пытались подловить на новых злоупотреблениях и снять с должности.

Итак, учреждение, куда мы ехали, хоть и называлось конструкторским бюро, по сути же являлось каким-то народным, находящимся в собственности колхозов, и в то же время научным институтом. Все было намешано и перемешано, как в сказке.

В кабинете нас встретил сам хозяин – выше среднего роста, ширококост, с крупной головой, рельефным открытым лицом, освещенным улыбкой. Он склонен был предаваться воспоминаниям – вошел в тот возраст, когда внутренний хронограф диктовал потребность подвести итоги жизни и поведать о них людям. Дальнейшее здесь записано с его слов. Беседа длилась не более получаса, но этого хватило на обзорный рассказ. А потом мы пошли с Ильмаром Романовичем на экскурсию по институту, заглянули и в биолабораторию. И тут я с удивлением обнаружила, что судьба привела меня именно в святая святых, где выпускается препарат, заказанный Медведовским И. М., моим лечащим врачом. Без этого странного, какого-то наколдованного свыше совпадения я бы его никогда не купила. А так – взяла сколько смогла унести. Но продолжу говорить о Хинте, о том Хинте, которым он стал и которого я застала в период знакомства с ним.

Возглавляя КБ «Дезинтегратор», Йоханнес Александрович не утерпел и опять размахнулся широко. Его детище концентрировало внимание не только на технологиях и самих строительных материалах, но также изготавливало и поставляло в десятки различных областей промышленности и сельского хозяйства оборудование: универсальные дезинтеграторы-активаторы (УДА) и УДА-технологии. Это касалось производства тампонажных материалов и буровых растворов, черной и цветной металлургии, химической, нефтехимической и микробиологической промышленности, приготовления тонкодисперсных наполнителей, удобрений, комбикормов и протеинового концентрата, переработки отходов и т. д.

Дальше – больше. Институт, основной сферой деятельности которого до сих пор была промышленность, 1978–1981 годы занялся микробиологией, организовал в своем составе биологическую лабораторию, расширил ее до отдела, затем построил к нему небольшое опытное производство, наконец открыл торговую точку. Чудеса!

Самое потрясающее, что это не было ни мошенничеством, ни аферой, хотя внешне напоминало нечто нечистое. Это была предприимчивость и безоглядность в одной упаковке.

В чем заключалось новое увлечение великого предпринимателя? Хинт оттолкнулся от механохимии и механоактивации материалов в строительной промышленности и пришел к диспергации пищи в пищеварительном тракте человека. Кому-то это покажется странным – что общего в сих идеях, что за кульбит мысли? Но для Хинта они отстояли друг от друга на расстоянии вытянутой руки. В самом деле, прежде чем усвоиться, пища в наших органах диспергируется – измельчается. Все то же измельчение, какая последовательность! Процесс диспергации чисто химический, очень сложный и энергоемкий. А нельзя ли помочь этому процессу механически? Тогда бы часть внутренней энергии, вырабатываемой человеком, высвобождалась и направлялась на укрепление иммунной системы, на устранение болезней, не требующее вмешательства врача. Известно ведь, что организм, имеющий обильный запас защитных сил, в состоянии справиться со многими заболеваниями. Но как можно повлиять на съеденную нами пищу механическим образом? Как ее там достать и чем измельчить?

Хинт прокручивал возникшую идею с самого начала, с азов, с очевидных явлений – до конца. И находил из личной практики, что рациональная технология, говоря в общем смысле, невозможна без диспергации, измельчения. Например, человечеству практически не удается добыть из земных недр промышленное сырье, которое бы не нуждалось в предварительной обработке, обогащении. Непременным же условием любого обогащения является измельчение природных минералов – механическая диспергация, при помощи которой они разрушаются до таких малых частиц, что в дальнейшем появляется возможность отделить балласт от полезного вещества.

Известна и другая истина. Многие технологические процессы, особенно реакции, протекают рационально и с необходимой скоростью только в том случае, если твердые вещества измельчены в порошок. В производстве это обеспечивается путем механической диспергации в различных по конструкции мельницах, в том же дезинтеграторе. Процесс весьма распространенный, если не сказать всеобъемлющий, поскольку чуть ли не треть всей производимой человечеством электроэнергии расходуется именно на измельчение, на механическую диспергацию.

Но она присуща и биотехнологии! Разве не по тем же механическим принципам действует жевательный аппарат человека? Или другой пример – орнитологи, например, давно подметили, что птицы заглатывают песок и камешки и эти инородные примеси служат им своего рода рабочим органом “шаровой мельницы”, измельчающим пищу внутри организма.

Человечеству известны различные виды диспергации. О механической уже сказано достаточно. Есть еще химическая – растворение. Однако не менее важной, чем вышеописанные два способа измельчения, является биологическая диспергация. Этот ее вид наименее изучен. Мало говорят о биологической диспергации и многочисленные энциклопедии.

Что же это такое, что понимать под биологической диспергацией? Простую до гениальности суть: измельчение органических и неорганических веществ на частицы, размеры которых оптимально отвечают условиям существования живых организмов. Эти частицы для живых существ есть не что иное, как исходный материал для строительства клеток и в конечном счете поддержания работоспособности всего организма.

Вот так к Хинту пришла мысль о микробных клетках, бактерпальных взвесях.

И он вспомнил об Урмасе Карловиче Алтмери – известном сыроваре, изобретателе заквасок для твердых сыров, который когда-то работал на Пярнусском комбинате молочных продуктов. Продукция этого предприятия шла исключительно на экспорт, особенно сыры, изготовленные по рецептам прославленного микробиолога. Правда, он теперь был старым, давно отошел от дел и многое забыл. Но ведь от него больше не требовалось новых патентов и сыров! Нужны были просто питательные среды с колониями бактерий, измельчающих пищу в организме человека.

Сказано – сделано!

Работа пошла быстро. Старенький Урмас Карлович, ссохшийся и тщедушный, засел за стол в тесном кабинете на первом этаже. Еще больше сгибаясь под нависающим на лицо белым медицинским колпаком, сшитым, однако, с фокусами – под берет, с очками на большом горбатом носу, он дни напролет всматривался в окуляр микроскопа. Медленным привычным жестом брал капли из питательной среды, содержащей микробные клетки, наносил на предметное стекло и все считал и записывал одному ему понятные данные. Его манипуляции, конечно, импонировали людям, имеющим дело с техникой. Они им казались знахарскими, колдовскими, и Алтмери прижился в коллективе, а вскоре стал почти что основным его кормильцем.

Биологическая диспергация во многом производится за счет микроорганизмов. Можно полагать, что в процессе эволюции гетеротрофные организмы выбирали или развивали в себе именно те микробы, которые измельчают их пищу до такого состояния, при котором она усваивается наилучшим способом.

В дополнение уже имеющейся в организме микрофлоре Урмас Карлович изобрел целые колонии новых помощников и свое изобретение предложил рассматривать как средство нормального восстановления организма, укрепления иммунной системы. Первоначальная гипотеза о влиянии его препарата на организм такова: многие нарушения происходят из-за недостаточности необходимых веществ, используемых для восстановления вышедших из строя клеток, или из-за отсутствия потенциала для их самостоятельной выработки. Иначе говоря, из-за ослабления иммунной системы эти вещества то ли вообще не образуются в процессах пищеварения, то ли образуются в недостаточном количестве и качестве.

Положительное, почти универсальное действие метода Урмаса Альтмери на восстановление нормального состояния организма объясняется тем, что микроорганизмы, выращенные им на протяжении долгих лет, образуют из многочисленного природного сырья все недостающие клеткам вещества, и это служит предпосылкой для самовосстановления организма.

Скоро последовали и другие изобретения, и на их основе, а также на основе выращенной микробиологической культуры КБ «Дезинтегратор» разработал и наладил выпуск двух биологических препаратов. Первый был назван АУ-8 – по первым буквам имени Алтмери Урмаса, а восемь – порядковый номер удачной попытки подбора бактерий, выращенных в препарате. Это был диспергатор, который предназначался для внутреннего применения как средство, поддерживающее иммунную систему человека. Еще одна мечта Хинта сбылась! Второй назвали И-1 – индуктор, аналог первого препарата, рекомендуемый для наружного применения. Он способствовал быстрому заживлению ран и ожогов. Оба препарата стали безумно популярными не только в СССР, но и за рубежом. Они продавались в Австрию и Германию по ежегодным контрактам на суммы в миллионы долларов США.

Началось настоящее паломничество. В Таллин потянулись толпы людей со всего Советского Союза. Сюда невозможно было взять билет ни на поезд, ни на самолет, люди ехали на автомобилях и запруживали подъездные пути к институту. Им приходилось выстаивать в очереди за АУ-8, более популярным препаратом, по несколько суток, жить в палатках, потому что маленькое производство не справлялось с таким спросом. Картину дополняли огромнейшие фуры с цистернами, украшенные пестрыми иностранными номерами и броской рекламой, что тогда производило особо сильное впечатления. Количество фур подсчету не поддавалось, их было много, и они тоже стояли тут днями. Одну фуру сменяла другая, и казалось, что они остаются тут навечно.

КБ «Дезинтегратор» с момента основания доктором Хинтом быстро пошло на подъем, к мировому признанию, к экономической независимости от власти и интересной творческой работе с хорошими материальными условиями практически для всего коллектива. Опять небывалый успех и неконтролируемые денежные реки мимо государственного кармана! Но хорошее не может продолжаться бесконечно.

Вскоре грянула горбачевская перестройка, развязавшая репрессии в отношении советских людей и призвавшая горбачевских палачей. Чтобы оправдать эти гнусные деяния, обусловленные политическим заказом по дискредитации и слому социализма, в каждой из союзных республик намечались жертвы из числа слишком прытких людей, по ним раскручивались громкие дела, производились суды и расправы. В Эстонии удобной фигурой для этого оказался Йоханнес Рудолф Хинт, являющийся то ли нормальным волшебником, то ли авантюристом, то ли всем сразу.

Сначала местный следователь, а потом и одиозный Тельман Гдлян начали требовать от него признаний в том, что поддержка силикальцита со стороны государства обеспечивалась баснословными взятками в Кремль. Призывали назвать имена, кому он эти взятки давал.

Сердце ученого, талантливого инженера и предприимчивого человека не выдержало испытаний и несправедливости, и 5 сентября 1985 года он умер в тюрьме, не дождавшись суда.

Его детище, КБ «Дезинтегратор», подверглось разгрому, ограничениям и в итоге потеряло приоритет во многих областях деятельности, отказалось от развития направления биопрепаратов, снизило уровень и комплексность разработок. В настоящее время Й.А. Хинт реабилитирован, но это не помогло тем людям, которые тоже пострадали в результате трагедии с ним, в частности автору этих записок. Мою диссертационную работу, которая соприкасалась с именем опального человека, не пропускали к защите. И даже в собственном институте отказались подписывать мне положительную характеристику на том надуманном и смешном основании, что внедрение моих разработок производилось не в профильных областях института. Каждый год утверждать отчеты, из которых видно было, где мои работы внедрялись, при этом разрешать и оплачивать учебные отпуска, а потом не пропускать к защите – где этому логика и объяснение?! Невероятно, здравому рассудку это понять нельзя. Алогичность, перестраховка, откровенная трусость – вот что тогда победило.

Конечно, я защищалась и без характеристики с места работы, мне ее выдали по месту учебы в аспирантуре, но ведь в Эстонии-то обстановка была еще хуже! Вслед за результатами моей защиты в ВАК пошли отзывы от так называемых черных оппонентов, официально существовавших тогда могильщиков. Мы эти пути проходили с мужем, я знала входы-выходы и обходные дорожки, знала что почем и почему, но смысла тратиться и бороться за себя не видела. Не в таком шикарном месте я работала, чтобы это того стоило. После защиты меня бы еще больше запрягли в работу, затаскали бы по командировкам и к старости я подошла бы сущей клячей.

Не видя перспективы роста, который бы помог мне улучшить качество жизни и работы, я ушла из науки. Я не хотела обрекать свои преклонные годы на мотание по городам, грязным аглофабрикам, на кочевую жизнь гужевого научного сотрудника. Я решила – коль уж оставаться рядовой персоной, то хотя бы с устоявшимся, спокойным образом жизни. И хоть через год все изменилось и меня приглашали вернуться назад, я не согласилась – предпочла остаться в полиграфии.

Закончился первый период моей жизни – жизни математика, как я говорила.

Начинался новый период – жизнь литератора, где все пришлось начинать с нуля.

Рис Вольдемар Фридрихович

Ленинград! Легендарный, прекрасный, сотканный из света город. Город-сказка, город-мечта, город театров и музеев, город с умными глазами.

Это сюда поехали на экскурсию мои одноклассники после окончания школы. А я тогда готовилась к вступительным экзаменам и не позволила себе развлечение поставить выше жизненной надобности поступить в университет, поэтому отказалась ехать с ними, отложив свидание с Ленинградом ровно на 15 лет.

Но вот я тоже приехала сюда, теперь он был передо мной!

Шел февраль 1980 года. В научных сборниках, посвященных рассмотрению различных аспектов борьбы с износом турбин (аглоэксгаустеры, которыми я занималась, – тоже турбины), работающих в запыленных средах, начали появляться мои статьи. Но вот одна из них вышла в соавторстве с Ильмаром Романовичем Клейсом, и появились круги на воде. Возможно, его публикации отслеживались ведущими специалистами в этой отрасли, поэтому и меня заметили. А может, я себя недооцениваю, может, к моему материалу давно присматривались и наконец оценили достаточно серьезно. Как уж там было, не знаю, но именно тогда и именно на мой институт пришло письмо с просьбой командировать меня на «Невский турбинный завод» с докладом о своей работе для рассмотрения вопроса о возможном сотрудничестве. Затраты на командировку завод брал на себя. Письмо было подписано главным конструктором завода по компрессоростроению.

Я встречала научные труды сотрудников этого предприятия и знала, что ПО «Невский завод» имени В. И. Ленина (НЗЛ) был ведущим в стране производственным объединением в области крупного турбокомпрессоростроения. Он выпускал компрессорные и газоперекачивающие агрегаты для черной металлургии, химической и газовой промышленности, а также производил сложное стальное и чугунное литье и поковки. Само ПО (производственное объединение) было образовано, в 1976 году, сравнительно недавно. Но его Головным предприятием, куда меня приглашали, являлся Невский машиностроительный завод. Он имел богатую биографию, ибо возник еще в 1857 году на месте небольшого чугунолитейного предприятия, известного как Невский литейный и механический завод, еще его называли Семянниковским заводом.

История его замечательна. Наряду с другой техникой, например паровозами, Невский машиностроительный завод строил суда различного назначения и водоизмещения, в том числе и легендарные крейсеры «Жемчуг» и «Изумруд», миноносец «Стерегущий», ледокол «Таймыр». В годы Гражданской войны завод работал на нужды фронта, за что в 1922 году ему было присвоено имя Ленина. В мирное время участвовал в сооружении главных чудес века – Волховской ГЭС и Днепрогэса. Велись тут и свои разработки, крепла своя наука. Например, в 1932 году на заводе изготовили первую советскую доменную воздуходувку. Во время Великой Отечественной войны часть завода была эвакуирована в Барнаул, где на ее базе создали Барнаульский котельный завод. Оставшееся производство разделило участь родного города и в блокаду выпускало реактивные снаряды, авиабомбы, лебедки для тралов и другую военную продукцию.

В 1949 году на Невском машиностроительном заводе построили первую в Советском Союзе газовую турбину. Теперь направление компрессоростроения окрепло, заняло ведущее положение и превратило старый завод в могучее предприятие, оснащенное высокопроизводительным оборудованием – НЗЛ.

Эта короткая биография предприятия, его научного потенциала и производственных возможностей призвана показать, какой незаурядный научный коллектив меня заметил и приглашал для фактического знакомства. От этого становилось не просто лестно, от этого ввергало в неописуемую крылатость и прибавляло силы, желания работать.

Меня вызвали в канцелярию и дали ознакомиться с этим письмом, на котором стояла резолюция директора: «Ученому секретарю – разобраться и внести предложения».

– Письмо же не на меня расписано, – ворчала я, расписываясь в журнале педантичной секретарши директора, – а на Ступницкого. Зачем вам мой автограф?

– А затем, что бери письмо и иди к своему Ступницкому, – парировала Галина Михайловна. – У него оставишь! – крикнула она мне вслед.

Анатолий Михайлович, получив новую должность, теперь находился в главном корпусе, что был в красивом здании гавриленковской постройки на центральной площади города и немало гордился этим.

– Вот, – любил он повторять, чуть подергивая уголком рта, – Николай Георгиевич выстроил здание, организовал в нем институт и сам возглавил его, поищи еще такое в городе. А тут и я рядом, – после этих слов он заливался радостным смехом и с иронией шутил: – Причастный как-никак.

Нам, сотрудникам научно-исследовательского подразделения, квартировавшего сначала в старинных, дореволюционной постройки, зданиях университета на улице Шевченко, а потом переехавшего в свой новый корпус на проспект газеты «Правда», появляться здесь было в радость. Ну с Шевченковской-то мы ходили пешком. Что там той ходьбы было? – просто приятная прогулка: спуститься квартал по улице Карла Либкнехта и пройти по площади Ленина от одного ее угла до другого вдоль центрального проспекта. Да и с проспекта «Правда» маршрут был симпатичный: выходишь из здания, пересекаешь отличный парк перед ним, выходишь на проспект и тут же садишься в троллейбус. Далее встаешь за квартал до ЦУМа, проходишь по улице Миронова, выныриваешь у ЦУМа как раз напротив входа в наш главный корпус. Пересекаешь площадь Ленина перпендикулярно проспекту Карла Маркса – и ты на месте. Нигде никакого напряга, опасности или неудобства.

Хорошее настроение появлялось от одной поездки сюда, от прогулки по городу. А тут еще и письмо, само по себе показательное, да еще с обнадеживающей резолюцией – авось отпустят поехать. Я вскочила в кабинет ученого секретаря с распахнутыми глазами и порозовевшими от возбуждения щеками.

– Вот! – протянула Анатолию Михайловичу письмо: – Представляешь?! Что скажешь?

Я протянула письмо Ступницкому, подмигнула его секретарше и уселась, затаив дыхание. Он читал долго, наверное, перечитывал: густые брови цвета созревшей ржи сошлись к переносице, красиво очерченные губы беспокойно двигались, выражение полного лица отражало озабоченность. Наконец, знакомое подергивание уголка рта и улыбка:

– Так это же Рис! – он облегченно откинулся на спинку стула, дернул плечом: – Вольдемар Фридрихович Рис. Я тебе говорил о нем. Помнишь?

– Это который сидел в ГУЛАГе?

– Он!

Анатолий Михайлович встречался с человеком, подписавшим присланное приглашение, на одной из научных конференций в Таллине.

На самом деле Рис просил называть его Владимиром Федоровичем. Вот что об этом свидетельствует в своих воспоминаниях «Постскриптум» Борис Викторович Раушенбах, советский физик-механик, один из основоположников советской космонавтики, академик АН СССР, академик РАН, лауреат Ленинской и Демидовской премий, действительный член Международной Академии астронавтики, Герой Социалистического Труда: «Рис, ученый-машиностроитель, турбинщик, по характеру несколько меланхоличный, а иногда и паникер. Примечательно, что, уже будучи нездоровым и зная о своем нездоровье, он сказал: “Не дай Бог, когда я умру, на моей надгробной плите напишут – "Вольдемар Фридрихович Рис"!” Он до последнего момента своей жизни хотел оставаться русским, Владимиром Федоровичем...»

– Вспомнил обо мне! – с гордостью произнес Анатолий Михайлович, потрясая письмом в воздухе, и снова принялся изучать его, кажется, еще более взыскательно, чем в первый раз, а потом растеряно спросил у меня: – А где же тут про меня?

– Не знаю, – я просто не знала, что сказать.

– Это же тебя одну они приглашают! И посмотри, тут написано, что приглашают на две недели!

– Так получается, – я не очень вчитывалась в письмо и про две недели ничего не заметила, зато видела, как неприятно Ступницкому это открытие, и приготовилась к тому, что он посчитает мою поездку нецелесообразной. Хотя ведь, институт ни копейки на нее не потратится, разве что на мою зарплату...

– Ну, Рис молодец, приметил умную головушку и сразу давай знакомиться. Ничего не пропустит!

– Так что ты решаешь ответить Николаю Георгиевичу, поеду я или нет? В Ленинград-то хочется.

– Конечно, поедешь! – Анатолий Михайлович вскинул на меня взгляд глубоких серых глаз. – Ты что, сомневалась? Даже и я постараюсь поехать. У меня же там двоюродная сестра живет! А я у нее был только один раз и то проездом.

– Завод поселит меня в своей гостинице.

– Ну, это тебя, как гостью. А мне зачем гостиница?

И он вышел из кабинета. Вопрос о его поездке был решен в пять минут, так как сам Гавриленко считал, что Ступницкому надо ехать.

– Может быть, Любовь Борисовна сделает хороший доклад и заинтересует Риса, но договориться о совместной работе, конечно, не сможет. А надо ковать железо, пока горячо, – сказал он, когда Анатолий Михайлович обрисовал ему ситуацию. – Оформляйте командировки.

Так мы оба получили возможность побывать в Ленинграде, чему я радовалась, ибо страшилась одна ехать так далеко от дома и в незнакомое место. Всю дорогу я волновалась и расспрашивала Ступницкого о Владимире Федоровиче Рисе, старалась представить этого человека, который так внимательно отнесся к моим публикациям.