Текст книги "Секрет Жермены"

Автор книги: Луи Анри Буссенар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 29 страниц)

ГЛАВА 9

Следующим ранним утром Жермена вернулась в свой особняк.

С ней прибыли двое, те, что сопровождали ее до кабачка Лишамора.

Не успел экипаж миновать ворота, как навстречу выбежал швейцар и, швырнув наземь ведро с водой и губку, воздел руки, восклицая:

– Мадам! Какое несчастье! Ночью были воры… Там все поломано… сейф открыт!.. Ценности украдены… Всюду кровь…

Жермена побледнела и воскликнула:

– Деньги меня не волнуют… но бумаги… документы…

Один из сопровождающих, тот, что был помоложе и пониже ростом, схватил швейцара за шиворот:

– Вы позволили им войти… Обманутый или сообщник…

– Но, месье Жан…

– Месье Жан тут ни при чем!.. Вы должны были охранять!.. Вас обошли!.. Вы больше не служите здесь! Убирайтесь… и побыстрее! Матис, скажи, чтобы распрягли лошадей, садись на его место и будь настороже днем и ночью. А вы, месье, получите сейчас же расчет и чтобы через пятнадцать минут духу вашего здесь не было!

Швейцар вздумал протестовать:

– Еще посмотрим!.. Подумаешь… какой начальник…

Не успел он договорить, как получил две основательные оплеухи.

– Еще одно слово, и я вас искалечу! – крикнул молодой человек. – Молчать! По вашей вине произошло такое дело! Мы не поверим, что без вашего ведома в дом могли войти и выйти из него посторонние люди! История темная. Вам, может быть, еще придется поночевать в полиции.

– Жан! Идемте же, я хочу поскорее увидеть, что там, – сказала Жермена.

Тот почтительно поклонился и пошел следом.

Они вместе оказались в будуаре.

– Жермена! Дорогая Жермена! – воскликнул Бобино, кого швейцар посчитал просто за управляющего. – Ужасно!.. Капкан сработал… Вор попался… Здесь отрезанная нога… Какое несчастье, что мы оставили на старом месте прежнего швейцара, когда купили этот дом! Надо было взять его сюда. На того сторожа можно было всецело положиться…

– Бобино, мой друг, зло совершилось, теперь надо смотреть, насколько оно поправимо. В первую очередь – искать вора.

– Или воров. А еще до окончания поисков попытаться определить, что это были за люди… Интересовались ли они только деньгами, ценностями…

– Пока надеюсь, что так…

– Пройдите в вашу спальню, я должен удалить этот отвратительный обрубок.

– Хорошо, друг мой, а я пока посижу в одиночестве, подумаю.

Оставшись один, Бобино повернул кнопки секретного устройства в обратную сторону и запер сейф. Потом, превозмогая отвращение, вынул из сомкнутых пружинами дуг капкана обрубок конечности – холодной, побуревшей, с красными костями на месте распила.

Рассмотрел нижнюю часть штанины из дешевой материи и бумажный носок, меток на них не оказалось. Башмак был тяжелый, сильно поношенный. Он снял обувь с остатка ноги. Ступня была огромная, грубая, плоская, пальцы с грязными ногтями.

«Дело, мне почему-то кажется, сильно попахивает графом Мондье. Но это не он!.. Либо какой-нибудь его сообщник, или же обыкновенный вор, не имеющий к графу отношения. Однако простой взломщик несомненно предпочел бы оказаться арестованным, чем так искалеченным. Надо сегодня же отнести все это в полицию», – думал Бобино.

Он пошел к Жермене, та находилась в сильном беспокойстве.

– Так что вы установили? – спросила девушка.

– Не особенно много, однако не тревожьтесь. Мне кажется, что кража принесла лишь материальный ущерб.

– Хотелось, чтобы это было так. Но теперь надо быть настороже более прежнего.

– Я сейчас рассчитаю швейцара и, если позволите, вашу горничную. Пусть ее заменит Мария, жена Матиса.

– Но она очень нужна там…

– Это так, но около вас должны находиться люди, каким можно вполне доверять. Великое несчастье, что нельзя быть одновременно здесь и там! Ах, Жермена! Моя хорошая! Страшное дело вы затеяли!

– Неужели вы, мужчина, стали колебаться?

– Нет! Но я боюсь за вас, когда думаю, что вы остаетесь тут одна, почти изолированная от нас…

– Не теряйте мужества! Схватка только началась, она будет страшной! Поспешим нанести первые удары и поколебать врага, пока он еще не предупрежден!..

– Вы полагаете, что там…

– Главный узел… Оттуда мы получим нужные сведения.

– Вы хотите снова поехать к мамаше Башю?

– Нет, это было бы слишком неосторожно. Поедете только вы с Матисом, притом хорошо вооруженные.

– Хорошо, сегодня же или, самое позднее, завтра. Подумайте, что, если сейф открыл граф? Его надо непременно опередить…

К несчастью, замысел удалось осуществить только через день. Понадобилось доставать обещанные старухе пять тысяч франков. Воры утащили всю наличность, и пришлось добывать изрядную сумму, какой хватило бы на все предстоящие немалые расходы.

Гак что Бобино с другом-кожевником Матисом поехали в Эрбле только через день, чтобы получить от старухи Башю сведения, так необходимые Жермене, за них, не колеблясь, решили платить золотом.

Бобино опасался, что старуха по злобе или из-за страха закобенится, несмотря на обещание кругленькой суммы.

Все-таки ему удалось уговорить ее в обмен на луидоры дать адрес таинственной женщины, называемой Маркизеттой.

Получив его, он тут же возвратился в Париж, предупредив тайную производительницу абортов, что если она кому-нибудь скажет об их сделке, то весьма скоро получит приятную возможность познакомиться с судом.

Молодой человек привез Жермене всего лишь координаты, иные данные старуха наотрез отказалась сообщить, клянясь всеми святыми, что ей обещали врученную сумму за одни только сведения о местонахождении, вообще она к тому же ничего больше и не помнит.

Жермена велела говорить, что сегодня никого не принимает, быстро оделась в очень скромное платье и, как только Бобино передал ей адрес, тут же собралась уходить.

– Вы не хотите, чтобы я вас провожал, Жермена? – спросил типограф.

– Нет, спасибо, мой милый, ничто мне не угрожает. К тому же вы знаете, я сумею себя защитить.

– Знаю, но мне все-таки не нравится, когда вы отправляетесь в подобные экспедиции одна.

– Это дело займет каких-нибудь два часа, а вы нужны там… И я тоже буду там к вечеру. Чтобы сбить со следа тех, кто, возможно, за нами следит, я поеду туда непривычным путем. До свиданья, мой милый, мой дорогой Бобино!

– До свиданья, Жермена! И главное – будьте осторожны.

– Какое вы дитя! Со мной кинжал, револьвер… Вы знаете, куда я иду… Мы в Париже… Сейчас день…

– Видите ли, Жермена, Париж… тот город, где мы теперь… полон тайн и преступлений.

Жермена вышла из дому совершенно открыто, зная, что лучший способ сбить с толку шпионов – не делать тайны из своих действий.

Через полчаса извозчик доставил ее к назначенному месту, далее она пошла пешком по совершенно пустынной улице. Примерно на середине ее Жермена остановилась около глухой стены, у входа, и сказала себе: «Это здесь».

Она почувствовала некую робость, собираясь позвонить. Гладкое высокое ограждение, высокая вроде тюремной решетка, выкрашенная в темно-коричневый цвет, водруженная на каменное основание, – все это составляло необычный забор с воротами из сплошных металлических плит.

Жермена подавила нерешительность и позвонила. Услышав сразу же перекличку множества колокольчиков внутри ограды, она подумала: «Эту Маркизетту очень основательно охраняют…»

Девушка не предполагала, насколько оказалась права.

Дверь почти стремительно отворилась, и, едва посетительница успела войти, стальная панель захлопнулась за ней.

Перед Жерменой предстал просторный двор с красивыми высокими деревьями на подстриженных зеленых лужайках. Вглубь уходила дорога для экипажей, тщательно посыпанная песком. В отдалении виднелись большое строение и флигеля, окружавшие усадьбу с трех сторон.

Направо от нее была сторожка с оконцем, там сидел охранник в форме, напоминающей одежду конторских рассыльных.

Она постучала в окошко, человек немедля встал, вежливо поклонился и спросил, что ей угодно.

– Я хотела бы видеть особу, чье полное имя мне неизвестно, но ее называют Маркизетта, – решительно сказала Жермена. – Мне надо сообщить ей нечто очень важное. Действительно ли она находится здесь, и могу ли я с нею встретиться?

– Да, в самом деле здесь, – ответил служащий, посмотрев на Жермену с любопытством.

Значит, мерзкая старуха не соврала…

– Могу ли я повидаться сейчас?

– Думаю, что к этому нет особых препятствий, только вот она немного нездорова… С некоторого времени не выходит из своего помещения. Может быть, вы сообщите ей свое имя, мадам?

– Это бесполезно, мы незнакомы.

– Тогда я провожу вас к ней.

– Буду вам очень признательна, – сказала Жермена, кладя ему в руку луидор.

Служащий, поблагодарив, предложил ей присесть и нажал кнопку электрического звонка.

Жермена внимательно оглядывала помещение, стараясь понять, где она находится.

В комнате высился большой письменный стол-бюро черного цвета, лежали деловые папки с кожаными корешками и наугольниками, на стене висела распределительная доска с множеством кнопок и проводов; находился здесь и телефонный аппарат.

Вошла женщина высокого роста с большими руками и большими ногами, мужеподобная и нескладная. У нее были маленькие узкие глазки, вздернутый нос, широкий рот и толстые обвислые щеки; одежду составляли платье из серой шерстяной ткани, белый чепец, большой холщовый фартук и такие же нарукавники, какие носят мясники. Она походила одновременно на санитарку и на одну из тех здоровенных баб, каким на таможнях поручается обыскивать подозрительных пассажирок.

– Вот, Жозефина, мадам желает повидать Маркизетту, – сказал сторож. – Вы сейчас ее отведете.

Женщина сделала нескладный реверанс, состроила улыбку с претензией на приветливость и ответила писклявым голоском, совершенно не соответствовавшим ее наружности:

– Если мадам угодно пойти со мной, я провожу мадам.

– Я готова, пойдемте.

Девушка не видела, как странно переглянулись за ее спиной сторож и женщина. Идя по дорожке, Жермена думала, что Маркизетта – какая-нибудь незначительная работница, если ее здесь называют уменьшительным именем.

Жозефина провела посетительницу во внутренний дворик со стеклянной крышей и через него в огромный сад с прекрасными деревьями: платанами, сикоморами, акациями, ясенями, вязами, покрытыми свежей листвой; все они росли между группами кустарника, как букеты зелени среди корзинок с цветами. Повсюду прорисовывались посыпанные песком аккуратные дорожки; лужайки светло-зеленого цвета окружали примерно дюжину домиков, похожих на маленькие виллы.

Казалось, что находишься в деревне, вдали от большого шумного города. В саду дышалось легко, радовало спокойствие, пели птицы, летали бабочки, жужжали насекомые.

Поистине волшебное местечко; Жермена приостановилась очарованная.

– Сюда, мадам, сюда, – сказала женщина, указывая на домик с четырьмя окнами по фасаду.

Около двери сидела женщина, здоровенная и мужеподобная, как Жозефина, и одетая в такую же форму, она держала себя так же подобострастно и вместе с тем в ней чувствовались и грубость, и сильная воля.

– Будьте добры немного подождать, мадам, – сказала она.

– Маркизетта?.. – спросила Жермена.

– Она в постели… Но это не имеет значения… Войдите, войдите же!

Когда Жермена шагнула через порог, женщины переглянулись с тем же выражением, какое было в глазах сторожа и Жозефины, когда они оказались за спиной посетительницы. На сей раз Жермена заметила эти взгляды. Она тотчас заподозрила ловушку и отскочила назад. Но Жозефина бросилась к ней и с ловкостью ярмарочного борца охватила крепкими, как у здорового мужика, руками.

Жермена поняла, что попала в хитрую западню, и закричала:

– Помогите! На помощь!

Руки еще оставались свободными, она попыталась достать кинжал, а другой рукой, надеясь вырваться, ухватила Жозефину за ухо.

Здоровенная баба взвыла и едва не разжала руки. Чепец с нее свалился, из уха сочилась кровь, косичка от пучка торчала на затылке как свиной хвостик, глаза покраснели от напряжения и вся она была похожа на злобное дрессированное животное, которому приказано не выпускать добычу.

– Катрина, сюда! – закричала она. – Ведь сейчас удерет! Она правда буйная!

– Подумаешь! – сказала другая. – Мало мы насмотрелись этих буйных и возбужденных, все делались смирными!

Жермена не могла понять, к чему эти слова: возбужденная… буйная… Она рвалась, чтобы убежать, и снова принялась звать на помощь.

С необыкновенной для ее размеров быстротой Жозефина кинулась к двери и, загородив ее собой, кричала:

– Вы не пройдете!

Выхватив наконец кинжал, Жермена замахнулась, готовая ударить, и закричала:

– С дороги, стерва! Или убью!

Баба моментально сорвала со стены пожарную кишку и направила холодную воду прямо в лицо пленницы.

Оглушенная и ослепленная струей, пущенной под напором, Жермена задохнулась.

Катрина тотчас вцепилась сзади, кинжал выпал из рук Жермены. Она стояла насквозь мокрая, дрожащая, в одежде, прилипшей к телу, с распустившимися волосами, ничего не понимая, и только повторяла:

– Оставьте меня!.. Пустите!.. Я хочу уйти… Я вам ничего не сделала!

Но ее продолжали поливать как только что сделанного снеговика.

Жермена ослабела, потеряла способность бороться и наконец упала.

Жозефина повесила шланг на место и ухватила добычу за ноги, с профессиональной ловкостью связала их, а Катрина столь же быстро и умело охватила полотенцем руки поверженной, что совершенно лишило ее возможности двигаться.

После этого Жермену кулем оттащили в соседнюю комнату, сорвали одежду и принялись растирать тело волосяными перчатками.

Процедура подействовала, и Жермена очнулась. Она увидела себя совершенно обнаженной в руках чужих и противных женщин, те со спокойным бесстыдством ее разглядывали.

Все в Жермене взбунтовалось. Она сжалась в своих путах, пытаясь укрыть самое интимное, и зарыдала от стыда и гнева, бормоча сквозь слезы:

– Какая подлость… Так поступать со мной!..

Жозефина, более словоохотливая, чем напарница, взялась ее уговаривать. Она, казалось, совсем не сердилась за разорванное ухо и говорила ей как раскапризничавшемуся ребенку или больному, не отвечающему за свои, поступки:

– Успокойтесь, миленькая, мы ведь для вашего блага стараемся, будьте умненькая, и мы будем хорошо вас лечить…

И очень осторожно, с необыкновенной ловкостью, надела на Жермену смирительную рубашку и привязала спеленатую к кровати.

А Жермена, совершенно пришибленная, побежденная, уговаривала дрожащим голосом:

– Меня не надо лечить… Я не больна…

– О нет, вы больны!

– Нет же! Вы ошибаетесь! Я пришла повидать Маркизетту, которая, мне сказали, находится здесь.

– Маркизетту… Вы ее увидите… Немного позднее.

– Вы мне все-таки скажите, где я нахожусь и почему со мной так обращаются?

– Вы в лечебнице доктора Кастане. И мы поливали вас холодным душем и надели смирительную рубашку, потому что вы – душевнобольная, почти такая же, как Маркизетта. Та и вовсе без ума.

У Жермены в глазах потемнело. Но она еще не осознала всего ужаса своего положения, думала, будто произошла какая-то ошибка, скоро все выяснится, и попробовала спокойно поговорить с санитаркой, доказать, что вполне здорова и ее надо выпустить.

– Я не знаю этого доктора… У меня нет никакой надобности здесь лечиться… Я совсем не умалишенная… Пусть пошлют кого-нибудь ко мне домой, пусть спросят тех, кто меня знает… моих сестер… моих друзей… моих слуг… Все подтвердят, что я в полном рассудке… Я приехала сюда одна… на извозчике… отпустила его на углу улицы Рибейра… явилась сюда как посетительница… Послушайте меня… Разве я говорю как сумасшедшая? Скажите мне по чести. Конечно, я не безумная…

Женщины слушали снисходительно, как человека в бредовом состоянии.

Наконец Жозефина серьезно изрекла – то ли Жермене, то ли своей напарнице или же самой себе:

– Знаем, старая песня, все они так говорят… если им верить, получится, что здесь сумасшедшие – только доктор да те, кто служит… Бедная женщина, жаль ее, она такая красивая! Даст Бог, ее тут вылечат.

ГЛАВА 10

Жермена провела ужасный вечер. Совершенно беспомощная, привязанная к койке, понимая, что ее заперли в больнице для умалишенных, где обходятся одинаково как с несчастными помешанными, так и с жертвами личной мести, попадающими в подобные места не столь уж редко.

Она спрашивала себя, кто устроил эту ловушку, и мрачная личность Мондье вставала в ее воображении.

Виновником мог быть только он, и никто другой. Один он, против кого она начала борьбу не на жизнь, а на смерть, был в состоянии прибегнуть к такому чудовищному средству и проделать все это столь хитро, продуманно до мелочей и безошибочно.

К тому же она видела тесную связь между заточением здесь и ограблением квартиры позапрошлой ночью. И, несмотря на ее мужество, Жермене делалось страшнее и страшнее.

Одна из стороживших постоянно находилась при ней.

Это была Жозефина, та, кому от мнимой больной так досталось, но сиделка словно не помнила об этом и относилась к молодой красавице с грубоватой снисходительностью и терпеливостью ухаживающей за человеком, что постоянно бредит и не может отвечать за свои поступки.

Она постоянно твердила Жермене:

– Не волнуйтесь, моя милая, вы этим только вредите себе и вынудите опять обливать водой. Не волнуйтесь, говорю, вас будут хорошо лечить, вы скоро придете в себя, вас скоро пустят гулять в саду вместе со всеми, а затем вы поправитесь окончательно и уедете домой.

Видя, что Жозефина искренне считает ее помешанной, Жермена решила сделать вид, что следует ее предписаниям и советам.

Слова: «Скоро вас пустят гулять в парке» – особенно привлекли ее внимание.

Значит, с нее снимут путы и смирительную рубашку, она будет относительно свободной, она встретится с Маркизеттой, невольной виновницей ее заточения…

Понимая, что сделает ошибку, если будет совершенно безвольно, не спрашивая ни о чем, подчиняться требованиям, она иногда просила о чем-нибудь, но всегда старалась, чтобы просьбы были разумными, умеренными, не походили на капризы.

– Только не обливайте меня… это больно, перехватывает дыханье…

– А вы будете умницей?

– Да, и снимите, пожалуйста, с меня эту рубашку, в ней я не могу двигать руками, даже повернуться.

– Знаю, знаю, милочка, снимем, наверное, завтра, после визита доктора.

– Но как же я смогу до этого времени есть?

– Покормлю, покормлю… как ребеночка.

– Я не засну такая вот спеленатая, право, я буду только мучиться, волноваться.

– Дам успокоительного, оно отлично действует против возбуждения, и вас не оставят одну, ночью рядом будет дежурить Катрина.

– Мне бы хотелось, чтобы это были вы, – польстила Жермена, сознавая, что идет по правильному пути. Она не ошиблась, грубая на вид женщина была растрогана.

– Очень мило… Раз вам так угодно, я принесу сюда мою раскладную койку… – Толстая баба подумала: «Она, конечно, чокнутая, но, кажется, не очень сильно». И выразилась с грубоватым добродушием:

– Держу пари, что вы пережили большое горе… какой-то удар, и он пришелся вам по голове…

– Да, случались всякие неприятности… Я вам после, если хотите, расскажу…

– Конечно, моя кошечка, вы поделитесь своими историями… Здесь все друг с другом откровенны.

– А вы снимете с меня эту одежду?.. Кажется, ее называют смирительной рубашкой… Для сумасшедших… А?

– Да, но я уже сказала, что только после того, как вас осмотрит доктор.

– А кто он? Как его зовут хотя бы?

– Главный у нас – месье Кастане.

– А… – сказала Жермена и подумала, что это имя ей чем-то памятно.

Инстинктивно Жермена поняла, как надо себя вести в этом доме.

Пока она старалась доказать, что вполне здорова, и всячески протестовала против насилия, с ней обращались как с буйной, которой нельзя доверять.

Теперь же, когда она показывала, как смирилась и доверяет сиделке, соглашаясь тем самым с тем, что больна, к ней начали относиться с большим доверием.

Девушка выбрала правильную линию поведения: делать вид, что она очень тихая помешанная, не давать волю настроениям, вести себя естественно, без преувеличенных жестов и слов, успокоить всякие подозрения и таким путем получить известную свободу.

Руководимая инстинктом и разумом, Жермена на несколько часов погрузилась в полное молчание и тем доказала Жозефине, что она действительно «чокнутая», но отнюдь не буйная.

Вечером Жозефина принесла ужин, и Жермена спокойно ела. Пища была хорошо приготовлена и подавалась очень удобно, в постель.

Девушка вполне натурально смеялась тому, что ее кормили с ложечки, как ребенка, не проявляла видимого интереса к тому, чем ее насыщали, а потом попросила разрешения уснуть.

Жозефина устроила себе постель рядом и, как было обещано, дала выпить бромистого калия – верного средства против нервных страданий и бессонницы.

И Жермена, пусть не сразу, но зато крепко забылась в тишине летней ночи, лишь изредка нарушаемой криком какого-нибудь несчастного безумца.

Утром она сразу же вспомнила все, что произошло.

В десять, сказала сиделка, должен был явиться доктор.

Жермену как ударило что-то, хотя она никогда прежде не видела этого человека, доктора Кастане.

Она вспомнила: ведь то же имя носил хозяин кабачка близ Эрбле на берегу Сены. Скверный тип, по прозванью Лишамор, муж не менее отвратительной старухи Башю.

Жермена знала по своим тщательно собранным документам, что Лишамор происходил из порядочной семьи, получил хорошее образование, и у него был младший брат, работавший врачом в Париже.

Если Лишамор – сообщник графа Мондье, то брат кабатчика, несомненно, как-то связан с этим великосветским бандитом.

Не зря Жермена собирала досье на эту семейку. Она сразу вспомнила, что доктор прежде был беден, ходил в отрепьях, жил на чердаке, предавался порокам и ради денег не брезговал ничем. И вдруг, свидетельствовали те, кто его знавал, меньше чем за месяц совершенно переменился.

Одетый в хороший черный костюм, белоснежную сорочку и башмаки из шевро, он сделался владельцем или директором лечебницы на углу улицы Рибейра в Париже.

Жермена догадывалась, что перемена в судьбе доктора Кастане произошла не без участия и помощи Мондье, ему всегда требовались люди, готовые сделать что угодно за приличную плату.

Но вот доктор вошел. Это был человек лет пятидесяти, лысый, с покатым лбом, длинным носом, серыми неуверенными глазами и широким тонкогубым ртом.

Руки его были длинные, волосатые, очень выхоленные и слегка дрожащие. Доктор страдал семейным пороком – он пил, но вина более хорошие, чем употреблял старший брат в своем кабаке.

Жермене понадобилась вся выдержка, чтобы побороть отвращение и страх при виде человека, о ком она знала достаточно много.

Кастане посмотрел глазами-буравчиками, как бы оценивая ее, взял руку, пощупал пульс, сказав, что он слишком частый, лихорадочный, и спросил вкрадчиво:

– Как вы себя чувствуете здесь, дорогое дитя?

– Очень плохо, доктор, очень плохо, – ответила Жермена холодно.

– Не может быть! Разве с вами недостаточно вежливы? Худо обходятся с такой прекрасной особой?

– Нет. Все очень добры ко мне, но говорят, что я сумасшедшая. Я буду делать все, что мне велят, но я не хочу слыть помешанной!

Невзирая на профессиональную привычку спокойно воспринимать пациентов, Кастане испытал волнение. В ответе проявилась пассивность, болезненная и неосознанная, что его смутило.

– Нет, дитя мое, вы не умалишенная, у вас просто острое перенапряжение нервной системы. Неврастения… Понимаете?

– Ну, это безразлично, лишь бы не доказывали, что я безумна… Я пришла вчера… Вчера ли?.. Зачем?.. Не знаю. Хотела уйти… Не знаю почему… Женщины на меня бросились… Поливали из пожарной кишки… Стало плохо… Мне и до этого было плохо… Меня взяла злость… Вся кровь бросилась в голову… Что же было после?.. После… Жозефина объявила, что я сумасшедшая…

Доктор смотрел на нее и думал: «Притворяется она или действительно больна?» Он оказался в полном недоумении, не видя с ее стороны ни бурного протеста, ни бессмысленного необузданного возмущения, какие обычно проявляют его пациенты, и по обыкновению психиатров, которые чуть ли не всех подозревают в безумии, в конце концов решил, что она все-таки, наверное, тронулась умом: взгляд у Жермены был блуждающий и зрачки мерцали, что очень характерно для психически нездоровых.

Эти признаки выглядели убедительно, и все же доктор подумал: «Все вроде так. Но ведь граф говорил, что она прямо как тигрица… начнет дико беситься… страшно кричать… драться… А вместо этого я вижу совершенно кроткую и смиренную молодую женщину. Больную, конечно, однако – чем именно?»

И вслух сказал:

– Так вот, дитя мое, будем лечить ваши больные нервы, натянутые до того, что вот-вот оборвутся.

– Благодарю вас. И я выздоровлю?

– Обязательно!

– И тогда мне можно будет уйти? Долго мне придется находиться у вас?

– Около месяца… может быть, немного больше, немного меньше, это будет зависеть и от вас. До свиданья, дитя мое. До завтра.

– До завтра, доктор, и спасибо за то, что вы мне сказали.

Жозефина проводила его в коридор и спросила:

– Что мы должны с ней делать, доктор?

– Можете снять смирительную рубашку и позволить свободно гулять, она не опасна, но вы будете сопровождать ее повсюду вместе с другой дежурной и в случае, если она начнет что-нибудь вытворять, снова положите ее сюда. Продолжайте давать бром. Посмотрю, что окажется завтра.

День прошел для Жермены тяжело, но все-таки она была полна решимости действовать по намеченному плану.

Девушка притворялась ребячливой, ласковой, прекрасно разыгрывала роль тихой, безобидной слабоумной.

Жозефину она приручила вполне, та почувствовала настоящую симпатию к спокойному, вежливому, доброму и такому красивому созданию.

Затворница уже пользовалась относительной свободой и настойчиво повторяла, что хочет видеть Маркизетту.

Смотрительница, подкупленная ласковостью и послушанием пациентки и понимая, что Жермена никуда не сможет убежать из-за высоких стен, обещала отвести к той, кого ее подопечная так упорно хотела видеть.

Пока же, чтобы приучить вновь прибывшую к образу жизни в лечебнице, сиделка повела ее в парк, где гуляли пациенты.

Стоял солнечный августовский день, и душевнобольные, не требовавшие особого надзора, прохаживались по дорожкам под тенью деревьев и по аккуратным полянкам с цветочными клумбами.

Мужчины и женщины проводили это время вместе, и внешне все было похоже на обыкновенный сквер, куда люди приходят отдохнуть, погулять, поболтать, поиграть в спокойные игры.

Хорошо одетые женщины вязали, вышивали, читали иллюстрированные обозрения, а другие кокетничали с мужчинами, что красовались перед ними.

На первый взгляд в этом обществе не замечалось ничего странного, и Жермена, зная, где она находится, была удивлена. Только постоянное присутствие санитаров и санитарок напоминало о том, какое это печальное место.

Здесь, как и везде, красота новенькой произвела потрясающее впечатление. Мужчины почтительно кланялись, женщины поджимали губы и делали вид, что очень углублены в свои занятия, но исподтишка с завистью на нее посматривали.

Живописного вида господин, одетый в черное, с множеством диковинных разноцветных побрякушек на левом лацкане, приветствовал ее в замысловатых выражениях и представился:

– Я дон Себастьян-Руис-Порфирио-Лопес де Вега, де Санто Иеронимо, испанский гранд, герцог и двоюродный брат короля.

Жермена любезно поклонилась несчастному безумцу, он посмотрел на нее горящими глазами и протянул сухую и прямо-таки жгущую от лихорадки ладонь.

Подошла очень хорошенькая молодая женщина с зелеными глазами Офелии[125]125
  Офелия – героиня трагедии великого английского драматурга Уильяма Шекспира (1564–1616) «Гамлет» (1601), прекрасная невинная девушка, покончившая с собой в безумии.


[Закрыть], с тяжелыми пепельными косами, падавшими на плечи. В руках она держала большую куклу, одетую в крестильные одежды, и очень серьезно сказала Жермене:

– Вы будете ее крестной матерью, а месье де Вега – крестным отцом. Ведь вы согласны?.. Ее зовут Марта. Она не умрет, как та… другая… которая унесла мое сердце… Она очень миленькая… уже говорит…

Кукла закрыла и открыла глаза и отвратительным механическим голосом сказала: «Па… па, ма… ма».

– Ее старшая сестра ушла… уже не помню когда… ушла некрещеная… Вы понимаете!.. И я хочу, чтобы эту окрестили сейчас же.

Жермена печально и с болью за несчастную согласилась.

– Кукареку!.. Кукареку! – закричала женщина, убегая. – Мадам согласна быть твоей крестной!

Другой господин, очень серьезный, даже суровый, с седеющей бородкой, приблизился к Жермене и сказал:

– Мадемуазель, не обращайте внимания на эту сумасшедшую. Нам всем уже пришлось быть у нее крестными. Мы вынуждены делать это снисхождение, иначе у нее начинаются ужасные припадки.

Подумав, что это посетитель, а не пациент, – он говорил так рассудительно и выражал сострадание к несчастной, Жермена ответила тихо:

– Я охотно соглашусь принять участие в подобии крещенья, чтобы не делать ей больно моим отказом. Те, кто находится в этой лечебнице, и так достаточно несчастны, бедные, бедные люди…

– Все здесь богатые, и я у них банкир! – вдруг с жаром объявил рассудительный человек. – Вы так прекрасны, что я хочу сделать вам подарок, сколько желаете? Миллиард? Два миллиарда?

Жермена вконец растерялась, не зная, как реагировать.

Она как можно более учтиво сказала:

– Премного благодарна, месье, я ни в чем не испытываю нужды; но вы очень щедры и благородны. Вы не возражаете, если я вас покину?

И неожиданно господин очень спокойно ответил:

– Всего вам доброго, милая красавица.

Женщина лет тридцати, очень худая, с выразительными глазами, с волосами, стриженными в скобку, тихая и добрая, остановила Жермену и без предисловий обратилась к ней:

– Не слушайте их, мадам, они все здесь для посева… Они очень хорошие, совершенно безобидные, как правило отменно воспитанные, но они мучают новичков, стараясь внедрить в них свое безумие.

Жермена посмотрела даже с любопытством: а она-то что сейчас скажет?

– Меня зовут Надин Волынская, я – русская, профессор Парижского университета. Я наблюдаю здесь все формы душевного расстройства. – И тихонько добавила: – Видите ли, все эти люди – сумасшедшие. Они кажутся нормальными и в самом деле здорово рассуждают до тех пор, пока не коснешься определенного пункта в их сознании или сами не начнут говорить на больную для них тему. Они взаимно снисходительно относятся к этим пунктам и живут в полном согласии, когда узнают друг друга ближе.

– Вот это действительно странно, – тихо сказала Жермена.

– Странно, конечно, но это действительно так. Они и выказывают свой пункт перед новичками, ибо знают, что здесь о каждом всем известно, и никто на их счет не обманывается.

– Но их можно как-нибудь лечить? – спросила Жермена, ее заинтересовали слова женщины-профессора, без сомнения здравой умом. – Почему, например, не пользовать их внушением?

– Потому что умалишенные в подавляющем большинстве не поддаются гипнозу. Есть, конечно, надежный способ, но наука медицины так рутинна! И зачем ей исцелять наверняка? Тогда не станет больных и доктора лишатся куска хлеба.