Текст книги "Секрет Жермены"

Автор книги: Луи Анри Буссенар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 29 страниц)

ГЛАВА 6

На другой день, после полудня, «упражнения», по циничному выражению Мондье, возобновились.

К великому удивлению Бамбоша, князь встретил его и Мондье почти дружески, хотя и произвел для этого видимое усилие над собой.

Казалось, он, как ему приказал Мондье, забыл то, что делали с ним накануне, примирился с обществом людей, тех, о ком хорошо знал, что они бандиты.

Но Мондье было отлично известно, что после одного сеанса действие гипноза не может быть сильным и длительным. При этом он видел и другое: вчерашнего воздействия вполне достаточно, чтобы легко усыпить князя снова. Он приказал Березову сесть, и тот без возражений занял кресло. Еще не глядя гипнотизируемому в глаза, граф заговорил о том, как приятно вздремнуть, и почти дружески сказал:

– Князь, я вижу вам очень хочется спать, вы зеваете во весь рот! Не стесняйтесь, дорогой… спите! Спите, говорю вам!

Мишель бессознательно воспротивился приказанию. Может быть, ему смутно вспомнилось происходившее накануне, но Мондье одним пронзительным взглядом пригвоздил его к месту.

– Спите! – сказал он повелительно. – Спите!.. Я так хочу!

– Я сплю, – покорно ответил князь.

– Как?.. Уже застрелен? – цинично спросил Бамбош.

– Ты же видишь, мой мальчик. Этот силач, что мог бы выпустить кишки нам обоим и как спичку переломить Пьера, стал теперь в моих руках слаб, точно ребенок, и я могу заставить его быть слепым, глухим, немым и нечувствительным к боли. Можешь попробовать.

Бамбош со злобным смехом взял острый стилет[70]70
  Стилет – небольшой кинжал с трехгранным клинком.


[Закрыть] и собирался воткнуть его в подушечку пальца князя, зная, что это одно из чувствительных мест.

– Подожди, – остановил его Мондье и сказал: – Князь, вы нечувствительны к физической боли…

Бамбош проткнул палец насквозь, и Березов никак не отреагировал.

– Совершенно необычайно… удивительно!.. – сказал негодяй, не веря своим глазам.

Потекла кровь, Мондье приказал Пьеру перевязать рану и сказал Мишелю:

– Когда проснетесь, вы ничего не почувствуете, это простой укол… – Помолчав, граф пояснил своим: – А теперь, когда он уснул достаточно глубоко, чтобы подчиниться всем моим внушениям, займемся серьезными делами… Березов, садитесь за стол и пишите то, что я вам буду диктовать.

Распоряжение было выполнено беспрекословно и точно.

– «Моя дорогая Жермена», – начал граф.

При этих словах князь встрепенулся и лицо его осветилось улыбкой. Он зашептал как во сне:

– Жермена!.. О! Жермена…

– Пишите! – приказал Мондье. – «Моя дорогая Жермена… я долгое время думал, что люблю вас…»

– Да, я люблю ее, – сказал Мишель. – О да!..

– Нет, вы ее не любите… Это неправда… – жестоко прервал преступник. – Вы не можете ее любить, я этого не желаю… Это невозможно…

Он продолжал диктовать, а князь покорно писал:

«Но чувство, которое я к вам питаю, на самом деле – чисто братское. Другой человек вас любит истинно и верно: он достоин вас, он очень богат и имеет все, чтобы сделать вас счастливой. Любите же и вы его, выходите замуж и забудьте меня.

Ваш преданный друг, Мишель Березов».

Когда это весьма странное письмо было закончено, бандит продиктовал несчастному завещание, по которому тот оставлял в наследство графу Мондье все свое имущество и обеспечивал Бамбошу ренту в пятнадцать тысяч в год, а все прежние распоряжения аннулировал.

– Совершенно чудесно! – воскликнул Бамбош в полном восторге.

– Да, это уже сильно, но скоро ты увидишь еще кое-что покрепче!

Обратившись к Мишелю, граф распорядился:

– Когда я вас разбужу, вы скажете, что не любите Жермену, что вы будете просить ее примириться со мной и выйти за меня замуж. Потом, поскольку ваша жизнь станет совершенно бесполезной и бессмысленной, возьмете из этого вот шкафа револьвер и застрелитесь. Слушайтесь меня, я так хочу, так надо. Когда проснетесь, вы забудете, что это я приказал, вы все сделаете так, как будто это ваши собственные мысли. А теперь – проснитесь!

Но князь почему-то не очнулся сразу, Мондье сильно подул ему в глаза и тот вздрогнул, потянулся, удивленно посмотрел вокруг.

Бамбош и Мондье отошли на другой конец комнаты и шепотом переговаривались.

– Значит, он сейчас застрелится? – спросил Бамбош, по-детски радовавшийся тому, что получит по завещанию такое богатство.

– Нет, потому что револьвер не заряжен. Надо, чтобы самоубийство выглядело как добровольный акт, он покончит с жизнью в тот час, когда я назначу, а сейчас будет только репетиция.

В это время Мишель тер себе глаза, проводил рукой по лбу и смотрел вокруг с измученным видом.

Он был словно в раздумье, несколько раз вставал, опять садился, наконец принял какое-то решение, стоившее ему душевной борьбы, пошатываясь направился к Мондье.

Князь двигался очень медленно, как бы нехотя повинуясь чьему-то приказу.

Бандиты с тревогой наблюдали. Мондье был не вполне уверен в полноценном действии гипноза и со второго сеанса.

Когда Мишель встал перед Мондье, на лице молодого человека изобразилось мучительное колебание… Чувствовалось, что он хочет что-то сказать, но не может решиться. Наконец он заговорил спотыкаясь и будто подыскивая слова:

– Граф де Мондье, это правда… Я не люблю Жермену… Я обещаю… Да, обещаю склонить ее выйти за вас замуж…

– Хорошо! Очень хорошо, князь, меньшего я от вас и не ожидал. Мы всегда были друзьями, и между нами не должно быть никаких недоразумений. И я рассчитываю на вашу помощь в моей женитьбе на Жермене.

Но несчастный молодой человек уже не слушал его, он весь был поглощен мыслью о самоубийстве и шел к шкафу, где на фоне гранатового бархата висело разнообразное оружие. Осмотрев коллекцию, он взял револьвер, повертел в руках, уронил, поднял и, тяжело вздохнув, сел в кресло. Какое-то время он смотрел на кольт[71]71
  Кольт – револьвер, изобретенный в 1835 году и в модернизированном виде встречающийся поныне. Назван по имени изобретателя, американца Самуэла Кольта (1814–1862).


[Закрыть], как бы не зная, что с ним делать, потом решительно приложил дуло к груди и нажал курок, тот щелкнул, и князь потерял сознание. Он был столь измучен насилием над чувствами, мыслями и волей, что воспринял холостой выстрел как настоящий. Оружие выпало из руки, и Березов погрузился в глубокий, как после тяжелого труда, сон.

Когда долгое время спустя Мишель очнулся, он был в комнате один: электрические лампочки ярко горели, и на столе красовалась даже на вид вкусная пища и бутылка выдержанного вина.

Голодный князь с удовольствием принялся за еду, ничего уже не опасаясь, потому что в его сознании реальное причудливо смешалось с воображаемым, внушенным Мондье.

Сила внушения подействовала так, что молодой человек уже не удивлялся отсутствию ненависти и презрения к Мондье и Бамбошу.

Он совершенно не понимал, отчего произошла перемена и сумятица в его мыслях, ведь Мондье каждый раз с напором твердил: «Вы не будете помнить, что эти мысли внушены мною». Увидав на столе письмо к Жермене, намеренно оставленное графом на виду, Мишель его прочел и нашел совершенно естественным. Несколько раз проглядев строки, от которых три дня назад он подскочил бы в удивлении, князь прошептал:

– Как странно… Значит, я любил Жермену… Да нет… она моя сестра, мой друг… Я всегда звал ее сестричкой… Это Мондье в нее влюблен… Раз он любит, так пусть женится…

В тот же день Березова оставили в покое, лишь назавтра в то же время пришли Мондье и Бамбош. Графу достаточно было провести перед лицом князя рукой и сказать: «Спите!», чтобы тот немедленно впал в забытье. И гипнотизер повторил в прежнем порядке все ранее данные приказания:

– Напишите, что не любите Жермену… Напишите завещание на мое имя… Застрелитесь… Клянитесь расположить ко мне Жермену. Запомните: ваш друг Бобино – дрянь, он обворовывает вас и смеется над вами, его надо прогнать… Наконец вы совершите бессмысленные поступки и будете считать себя сумасшедшим… Потому что вы и есть умалишенный, дорогой князь, да, умалишенный, и в припадке безумия вы застрёлитесь, когда я вам прикажу. Если кто-либо усыпит вас, я приказываю не говорить в беспамятстве того, что вы знаете обо мне… Вы никогда не сболтнете о том, какие приказания я вам давал… Вы об этом ничего не будете знать!.. Я так хочу!.. Так надо! Вы поняли, князь?.. Вы ничего не будете знать! Клянитесь!

Березов, совершенно подчинившийся гипнотическому воздействию, покорно повторил:

– Да, я убью себя, когда вы прикажете… Зачем мне жить?.. Я убью себя… убью!

Чтобы окончательно закрепить в сознании Мишеля действие гипноза, Мондье повторял сеансы по нескольку раз в день. На четвертые сутки князь начал ощущать действие воли Мондье на расстоянии.

Шестым утром, уезжая по делам, Мондье сказал Бамбошу, что усыпит Березова, находясь сам в городе и, к великому удивлению графского любимчика, князь лег и закрыл глаза в назначенный час.

Во время каждого сеанса граф настойчиво повторял:

– Вы не скажете, что это именно я вам внушил… Находясь под гипнозом другого лица, вы ничего не сообщите обо мне ни в состоянии сна, ни после пробуждения. Не реже двух раз в неделю будете извещать меня, где находитесь, что делаете, и явитесь ко мне по первому приказанию. Вы клянетесь в этом?

– Клянусь! – поспешно отвечал Березов.

– Вы всегда будете моим другом, не так ли?

– Да, я ваш друг и всегда буду им.

– Очень хорошо, дорогой князь! Завтра вы встретитесь с Жерменой и с ее сестрами. Для них и для Бобино вы будете лишенным рассудка.

– Да.

– А теперь проснитесь.

Князь Березов тут же встрепенулся, дружески пожал руки обоим бандитам и заговорил самым сердечным тоном с людьми, подчинившими себе его волю, превратившими красивого, мужественного и умного человека в род машины, не способной мыслить, чувствовать, совершать осознанные поступки!

На другой день, когда стемнело, Мондье распорядился, чтобы князя отвезли к первым домам Неаполя. Предварительно граф внушил: идти оттуда прямо в свой отель.

ГЛАВА 7

Экспедиция русского консула, с которой ездил Бобино, как уже известно, не дала никаких результатов, но консул сказал, что назавтра встретится с начальником неаполитанской полиции и заставит его мобилизовать на это дело своих карабинеров[72]72
  Карабинеры – в Западной Европе в прошлом – отборные стрелки, вооруженные карабинами; в Италии – жандармы.


[Закрыть].

Верный данному слову, в особенности если оно касалось соотечественника, консул с Бобино в качестве основного свидетеля были у главного городского полицейского чуть не спозаранок.

Пока он говорил, а затем Бобино рассказывал, как исчезли князь Березов, месье де Шамбое и его слуги, полицейский не к месту улыбался. Походило на то, будто страж порядка испытывал некую странную гордость, точно и сам разбой, и ловкость бандитов составляли частицу славы его страны.

А выслушав, он сказал, что не может поверить в похищение ландо злоумышленниками.

– Разбойниками? А вы точно уверены, что это были разбойники? – вопрошал он. – У нас много толкуют о такого рода преступниках, но говорят больше всего об этом иностранцы. Лично мне бандиты встречались очень редко… Иногда бывает, что группы нищих зарабатывают на пропитание, запугивая прохожих. А некоторые называют это грабежом.

Удивленный таким объяснением, консул возразил довольно резко:

– Мне кажется, что те, кто останавливает экипажи, стреляет в путешественников, захватывает их, чтобы потребовать кошелька или жизни, это и есть настоящие разбойники, но отнюдь не безобидные попрошайки.

– Согласен с вами, – ответил начальник полиции. – Но я располагаю статистическими данными о происшествиях, подобных тому, о каком вы рассказываете, и доложу вам, что они случаются не чаще, нежели крушения на железной дороге или встречи с бешеной собакой.

– Будь по-вашему. Однако я веду речь не о положении с разбоем вообще, а о конкретном случае: четыре человека, в числе которых один русский подданный, были захвачены настоящими бандитами, и я требую, чтобы вы немедленно организовали розыск пропавших и поимку преступников.

– Вы позволите дать вам хороший совет? – посмеиваясь спросил начальник полиции.

– Что ж, пожалуйста, – ответил представитель русского государства.

– Не беспокойтесь об исчезнувших господах… Они скоро вернутся сами целыми и невредимыми… А разбойники… вернее те, кого вы зовете разбойниками… люди не злые… я в этом уверен… они лишь стребуют маленький выкуп… несколько серебряных лир[73]73
  Лира – здесь; денежная единица в Италии, равная ста чентезимо.


[Закрыть]… сущие пустяки… и пленники вернутся здоровыми и веселыми, довольные тем, что смогут без конца рассказывать о своем приключении в опереточном стиле.

– Похоже, он получает свою долю от преступников и смеется над нами, – шепнул Бобино консулу.

– Нет, я этого так не оставлю, – твердо сказал представитель России. – Я требую немедленных мер, иначе мне придется доложить правительству его императорского величества.

Начальник полиции нахмурился и завилял. Он сказал:

– Не стоит, господин консул, разжигать из рядового дела дипломатический конфликт. Я сейчас же займусь этим и сделаю все от меня зависящее.

И попросил Бобино снова изложить показания и собственноручно их записал, благодарил, давал заверения и обещания.

В результате карабинеры обыскали неаполитанские леса километров на сорок в округе, но, разумеется, никого не поймали и не нашли. Что было, впрочем, в порядке вещей.

Тем временем три сестры с ума сходили от беспокойства.

Особенно, конечно, пребывала в смертельном страхе за судьбу князя и несказанно страдала Жермена. Она целыми днями плакала, а по ночам не могла спать.

Зато Бобино все-таки надеялся, что разбойники, вопреки тому, что говорил этот пройдоха начальник полиции, возьмут с князя большой выкуп и – тут уже подтверждал и полицейский – отпустят его, как только получат деньги.

Утром, на восьмой день после исчезновения Мишеля, в коридоре отеля раздался шум и громкие голоса. Кто-то произнес имя князя Березова, потом в их прихожей затрещал звонок, и Жермена в радости закричала:

– Это он!.. Это он!.. Это Мишель!

Она сама побежала открывать и упала в его объятия. Он говорил, обнимая ее:

– Да, это я… Это я, Жермена! Друзья! Не беспокойтесь обо мне больше! Я вернулся живым и здоровым!

Жермена, плача от радости, допытывалась, как он себя чувствует, не ранен ли. Она смотрела страстным взглядом, засыпая вопросами:

– Что с вами делали?.. Вам не причиняли боль?.. Где вы находились столько дней? Я умирала от страха за вас! Мы должны скорее уехать из этого противного места!

Сестры тоже допытывались, только более робко, а Бобино, светясь милой улыбкой, порывался, в свою очередь, вставить слово в общий хор радостных и тревожных слов.

А князь, здороваясь со всеми, рассеянно пожал Бобино руку и не выказывал к нему прежнего братского отношения, всегда так радовавшего типографского рабочего, хотя ведь юноша не навязывался в дружбу знатному барину. Мишель сам почти насильно заставил относиться к себе как к близкому и звать на «ты».

Сейчас парень прямо застыл от холодного рукопожатия князя и от его обращения на «вы».

Бобино просто не знал, как теперь себя вести, когда князь устало и равнодушно сказал:

– А! Это вы… Рад вас видеть, право, очень рад, – и, повернувшись к нему спиной, стал обнимать Берту и Марию, любовь к ним не была искалечена внушениями Мондье, и князь говорил нежные, ласковые слова. – Милые мои детки! Дорогие мои сестрички! – твердил он, обнимая и целуя их. При этом Мишель даже весь преобразился от радости. – Как долго тянулось время вдали от вас, как я тревожился… Я уже терял надежду вернуться к вам… Думал, как вы будете жить без меня? А вы, я уверен, тоже скучали о старшем брате?

При словах старший брат русский осекся, будто сказал нечто недозволенное.

Он по-прежнему испытывал братскую любовь к сестрам, такую же сильную, как тогда, когда был переполнен нежной страстью к Жермене. Но сейчас это потускнело, почти погасло под воздействием гипноза, и молодой человек спрашивал себя: откуда, почему возникло в уме название старший брат, ничего, собственно, не означавшее для него.

Только один Бобино, которого удивили вид и странное поведение князя, отметил его замешательство.

Обеспокоенный переменой в облике и манерах Березова, человека столь выдержанного, и желая разобраться в происходящем, Бобино начал задавать вопросы.

– Скажите, пожалуйста, что с вами там происходило?

Князь ответил спокойно, будто с ним не случилось ничего необычного.:

– Меня увезли люди в масках… очень далеко… с завязанными глазами… часть ночи… с разбойниками… с очень симпатичными людьми!..

– А что они делали с вами эти восемь дней?

– Очень хорошо ухаживали… я жил в подземном дворце… с электрическим освещением… везде пышные ковры, мебель дорогой работы… Предметы, какие бывают в самых богатых домах… прекрасная кухня… дорогие вина… И люди… Люди… благовоспитанные… как в лучшем обществе…

– Но почему же вас захватили в плен?

– Не знаю…

– И они отпустили вас так просто… не потребовав выкупа?

– Честное слово, не знаю… не думаю…

– Зачем же все-таки они позволили убить некоторых из своих, чтобы захватить нас? Ради чего такая жертва с их стороны, если они не хотели выкупа?

– Не знаю… – ответил князь со скучающим усталым выражением в голосе.

– Что касается месье де Шамбое… его слуг… мы ничего о них не знаем, – продолжал Бобино. – Это по меньшей мере подозрительно… Они исчезли вовремя, когда мы начали драться с разбойниками… Здесь что-то нечисто…

– Ничего подозрительного тут нет! Месье де Шамбое – настоящий джентльмен… Он мой друг! Сделайте одолжение, прошу вас не говорить о нем ничего плохого! – неожиданно горячо заступился князь.

Бобино, совершенно озадаченный ответом, расстроенный непривычно сухим и холодным тоном, грустно замолчал и посмотрел на Жермену, та тоже была в недоумении.

Она попыталась продолжать расспросы, надеясь, что Мишель обмолвится каким-нибудь словом, что позволит разгадать некую тайну, почти наверняка страшную.

– Скажите все-таки, эти люди, что вас похитили, эти разбойники, кто же они такие? Знаете ли вы их имена, видели ли их лица, могли бы их узнать? Ведь, быть может, вы помогли бы полиции…

Мишель довольно резко прервал Жермену:

– Повторяю, они очень хорошие люди! Предупредительные, вежливые, обходительные. Почему вы настроены против них? Они не сделали мне ничего плохого… Оставим это, мне надоело. Побеседуем лучше о другом.

Заметили, что на все вопросы князь отвечал либо очень неопределенно, либо с раздражением, удивлявшим и огорчавшим друзей. Его словно подменили: всегда добрый, благожелательный и умный, он стал раздражительным, и его ясная мысль будто затуманилась.

Бобино, Жермена и сестры думали со страхом: не подвергали ли Мишеля каким-нибудь мучениям, что подействовали на его психику…

Всеми способами друзья пытались его развлечь. Распорядились подать в комнату вкусный ужин с бордо, его ценил Мишель, хотя пил очень немного. Застолье в кругу близких князю как будто понравилось. Он выказывал дружеское расположение к Жермене и ее сестрам, но с Бобино обращался холодно, точно затаив что-то против него; это все более огорчало и беспокоило типографа.

Жермена еще сильнее, конечно, страдала, видя, как переменился Мишель. Хотя он говорил с ней приветливо и вежливо, прежней страстной любви больше не чувствовалось, остались только учтивость хорошо воспитанного мужчины и чисто приятельская симпатия. Пальцы уже не касались ее руки с трепетом, и в голосе не звучали привычные ласковые интонации.

Хорошо поев и сказав несколько приветливо-сдержанных фраз, Мишель объявил, что очень устал и хочет спать. Жермена не знала что и подумать, когда он, уходя, лишь пожал ей руку. Она шептала про себя:

«Он меня больше не любит… Я это вижу… Я чувствую это… А я!.. Господи, Боже мой!.. Если бы он знал о моем секрете! О секрете, что мучает меня с первого дня, как я его увидела. Нет! Я буду бороться, я лучше умру!.. Он ничего не узнает… Теперь в особенности!..»

ГЛАВА 8

Проснувшись очень рано, Березов остался в спальне разбирать почту.

Он вскрывал большие пакеты, накопившиеся за неделю, распечатывал письма, бросал в корзину те, что считал ненужными, ставил пометки на требующие ответа, откладывал, чтобы прочесть, послания близких.

Бегло просмотрев несколько газет, позевав над политикой, пожав плечами над светской хроникой и нахмурясь при чтении идиотских сплетен, называемых «бульварными», князь позвонил и попросил подать завтрак.

– Месье будет кушать один? – спросил слуга.

– Да, и в своей комнате.

Не спеша закусив, выпив кофе и ликера, спокойно подымив первой папиросой, столь любимой завзятыми курильщиками, он взял четыре листа, испещренных мелким, убористым почерком.

Прочитав, он снова закурил и, глядя на кольца голубого дыма, задумался:

«Милый Морис! Он, видимо, всерьез… Похоже, что это настоящая любовь с первого взгляда!.. А почему бы и нет? Сколько страсти! Но, может быть, он идеализирует свой предмет со свойственной художнику пылкостью…»

Было уже два часа пополудни, четырнадцать, как говорят в Италии, где циферблаты делятся на двадцать четыре части.

Вместо того чтобы по обыкновению отдохнуть в это время, князь постучал в комнату Жермены.

Девушка, как всегда, протянула руку, и он с привычной вежливостью поцеловал.

– Добрый день, дорогая Жермена.

– Добрый день, Мишель… дорогой друг.

– Хорошо ли почивали?

– Прекрасно!.. А вы, мой милый пленник?

– Вот странность: я и забыл о времени, проведенном в неволе.

– Вы поздно проснулись?

– Нет, но я возился с почтой.

– Было ли в ней что-нибудь для нас?

– Да, много самых нежных приветов от нашего дорогого Вандоля.

– Благодарю. А что он поделывает, наш милый Морис?

– Он влюблен… И, кажется, всерьез. Могу прочесть его письмо, если вас интересует, конечно. А вам не хочется выйти на воздух?

– Нет, лучше побудем здесь. Сестры пошли погулять с Бобино.

– Прекрасно! Значит, мы останемся наедине… как влюбленные… как положено в нашем возрасте и… Но довольно шуток… Как мы договорились в Париже, вы – моя милая сестричка, а я – ваш старший брат.

Жермена, слушая веселую болтовню Мишеля, думала:

«Я, наверное, ошиблась, он все такой же… Вчера он был усталый, больной, просто сдали нервы…»

И она сказала:

– Так прочтите же письмо… Вы мне доставите большое удовольствие.

– Вот, слушайте.

«Дорогой Мишель, не писал так долго не потому, что погрузился в суету парижской жизни, в эту работу бездельников и не из-за лени.

Только событие, которое решает мою судьбу, оказалось причиной долгого молчания.

Кончаю предисловие, можешь счесть его извинением, и приступаю к рассказу.

Суть его проста – я влюблен!

Не смейся, князь Мишель! Ты больше, чем кто-нибудь другой, можешь мне посочувствовать. Тебе я могу излить душу, ведь между нами много общего.

Итак, я влюблен! Вернее, я безумно, страстно, благоговейно люблю прелестное, божественное создание.

Мне не хватает слов, чтобы описать ее тебе. Стоит закрыть глаза, как прелестный образ встает передо мной, я вижу ее нежные, полные очарования черты глазами художника и влюбленного и рисую ее по воображению.

Моя возлюбленная – блондинка, но цвет ее волос совершенно особенный, неповторимый. Он не по-флорентийски[74]74
  Флорентийский (от названия г. Флоренция в Италии) – стиль в живописи и скульптуре, характеризующийся повышенной одухотворенностью, интимностью, мягкими тонами.


[Закрыть] пепельный, не солнечный, как у спелого колоса. Он словно присущ только ей и создан как будто для одного меня, чтобы я увидел идеал, который так долго искал.

Цвет ее волос дивно сочетается с темными глазами. Я не представлял себе ни брюнеток голубоглазых, как твоя Жермена, ни блондинок с черными очами, как моя Сюзанна.

Да, ее зовут Сюзанной… Это имя звучит как музыка! Мягкий взгляд ее прекрасен, великолепна сдержанная улыбка, она вся восхитительна. Она олицетворяет совершенный образ женщины, здоровой телом и душой!

Вместе с тем она парижанка до ногтей, до завитков на затылке, до носков туфелек, таких маленьких! Парижанка во всех своих движениях, непосредственных, не испорченных современным воспитанием.

В ее наружности нет ничего общего с небьющимися куклами, сделанными по американскому образцу словно для того, чтобы бесить человека.

Моя возлюбленная – настоящая женщина! Ей восемнадцать лет, и она богата. Увы! Слишком богата…

У нее нет матери, она живет под надзором бедной родственницы, очень хорошей женщины.

Отец любит ее до безумия, но – увы! – это человек из высшего общества, еще молодой, он утешается в своем вдовстве, ведя жизнь весьма рассеянную.

Он встречается с дочерью только урывками: иногда за обеденным столом или когда идет с ней в театр, но вообще очень ее балует, а она его обожает.

Но этот неуёмный папенька не может сидеть на месте, все время разъезжает по курортам и мечется повсюду, как будто может быть вездесущим. Он постоянно в отлучках, и бедная Сюзанна живет заброшенной.

Сейчас, например, он где-то в Италии, думаю даже, что в окрестностях Неаполя, где у него роскошная вилла, и он живет там на широкую ногу.

Ты его, наверное, знаешь, но я сейчас не назову его имя. К чему?.. Я его не люблю… Нахожу, что он не выполняет своих обязанностей по отношению к дочери… Оставляет ее то и дело на попечение мадам Шарме, превосходной дамы, и, уезжая, запирает Сюзанну в монастырь Визитации.

И вообще, все эти светские люди, которые все время пристают ко мне из-за моих картин… Я их просто не выношу…

И этот граф де… Я тебе уже сказал, что отец моей возлюбленной – титулованная особа. Так вот, этот граф, захочет ли он иметь зятем простого художника?

Для этого мне надо быть очень состоятельным. Я стану таковым, но я очень тороплюсь и мне некогда ждать, пока я разбогатею.

Я болтаю, болтаю, как пьяный попугай, и до сих пор еще не сказал, как мы познакомились и полюбили друг друга.

Потому что она меня тоже любит, мой дорогой Мишель. Да, она меня любит! Моя дорогая, моя обожаемая Сюзанна! И вера в ее любовь воспламеняет меня, я чувствую себя на небесах от счастья и готов совершать всевозможные безумства! В частности, писать тебе. Ведь тебе должна быть совершенно неинтересна бестолковая болтовня школьника, сбежавшего с уроков…»

Мишель остановился и сказал:

– Разумеется, меня очень забавляет… интересует его рассказ, а вас, Жермена?

– И меня тоже, – ответила девушка. – Все, что касается Мориса, мне важно. Он и мой друг, и я всегда храню о нем благодарное воспоминание.

– Нужно ли, чтобы я читал дальше?

– Если вам хочется… дорогой Мишель.

Князь заколебался, взгляд его стал блуждающим, он с трудом сосредоточился на строчках письма, зажатого в пальцах. В глазах появилось выражение гипнотизируемого, и Жермена испытывала какое-то странное ощущение. Может быть, мерзавец подверг Мишеля действию гипноза на расстоянии? Во всяком случае, воля несчастного молодого человека была явно подавлена и подчинена загадочному влиянию, которого Жермена не могла понять.

Он пробормотал:

– Письмо Мориса в самом деле очень длинное… Такое длинное… Прямо бесконечное… Прочитано четыре страницы… Осталось еще столько же.

– Разве вам не хочется узнать фамилию его возлюбленной? Ее отец из вашего круга, может быть, вы с ним знакомы. Не исключено, Морис назвал это имя в последних страницах.

Она почувствовала, как сердце сжалось от тяжелого предчувствия; такое часто происходит с нервными людьми.

Мишель тяжело дышал, и губы подергивались словно от подавляемой зевоты.

– Давайте не будем читать дальше, хорошо? Тем более, мне надо очень серьезно с вами поговорить. А письмо Мориса… влюбленного Мориса может послужить введением к беседе.

Жермена подумала: «Восемь дней назад одного слова, даже намека было достаточно, он бы немедля сделал то, что я захотела… Мое желание было законом, которому он с радостью повиновался. А теперь едва смотрит на меня, не скажет ни одного ласкового слова, скучает, находясь рядом. Боже мой! Боже мой! Что произошло во время этого необъяснимого отсутствия?»

Поколебавшись немного, Мишель заговорил очень мягким тоном, почти ласково, будто хотел, чтобы Жермена сразу послушалась.

– Вот, Морис пишет, что хочет жениться на любимой. Я его нисколько не осуждаю, но это, естественно, заставляет размышлять о вас, Жермена, о вас, чье будущее меня так заботит. Мой друг, моя дорогая сестра, не пора ли вам подумать о своем будущем?

– О моем будущем? – с удивлением спросила Жермена.

– Да, именно так. Ведь не можете вы постоянно жить под опекой человека моего возраста, кто является вашим братом только из чувства симпатии.

– Я не понимаю.

– Сейчас объясню: я должен это сделать… Это необходимо… Я не могу поступить по-другому.

Говоря так, молодой человек, казалось, делал над собой страшные усилия, поступал против воли, покоряясь какой-то чужой враждебной силе, и очень страдал.

Он продолжал, и голос его стал почти беззвучным, невыразительным:

– Ваши сестры моложе, у вас нет опоры для семьи, жизнь трудна… Вам нужен человек, кому вы могли бы излить душу, опереться на него… Вы из тех женщин, что имеют возможность выбирать мужа среди самых богатых, самых знатных, самых высокопоставленных… Тот, кому вы окажете честь, отдав ему руку, будет счастливейшим из счастливых, ведь вы подарите избраннику не только божественную красоту, но и душу, мужественную и гордую… сердце, которое дороже всех сокровищ на свете… Жермена, вам необходимо выйти замуж!

– Нет! – решительно сказала девушка, и ее большие голубые глаза, всегда такие ласковые, сделались мрачными.

– Так надо! Так надо, Жермена… – твердил Березов все тем же безжизненным голосом, в нем слышались странная покорность и страдание.

– Князь Мишель! – заговорила Жермена твердо и звонко. – Когда мы были еще в Париже, я высказала свои сокровенные мысли в ответ на предложение стать вашей женой. Я объяснила, что не могу испытать сердечной склонности, пока не отомщу негодяю, похитившему меня у меня самой, что душа моя полна ненависти и жажды мести. Сердце мое закрыто для увлечений… Мне нужно отмщение, и оно должно быть ужасным, неумолимым и полным. И когда я смою пятно позора, тогда, может быть, нежная страсть придет ко мне.

Мишель не внял возмущенному протесту и, к удивлению Жермены, продолжал настаивать на своем.

– Дорогой друг… милая сестра, из братской привязанности к вам позвольте убедить… умоляю… я не буду говорить о сердечной склонности, если решено, что мы с вами брат и сестра… мы ведь и в самом деле как брат и сестра…

Ошеломленная Жермена уже ничего не понимала. Она думала: «Где же то неудержимое влечение, ради которого Мишель стольким пожертвовал? Страсть, что освободила от оков бессмысленной светской жизни, возродила душу… Что же… Ничего не осталось? Мишель не любит меня больше?»

Девушка лишалась сил. Ей казалось, что она умирает, настолько глубоко было душевное потрясение.

Князь тоже явно страдал, но он уже совершенно не управлял своей волей и только повторял как фонограф[75]75
  Фонограф – прибор для механической записи и воспроизведения звука; создан в 1877 году Томасом Эдисоном (1847–1931), американским изобретателем и предпринимателем.


[Закрыть], будто подстегивая себя словами: так надо… так надо!

Жермена слушала его, совершенно раздавленная горем, и думала все время: «Он меня не любит… Он меня больше не любит».

Мишель говорил:

– Вы чуть не лишились меня… Я был схвачен… Могли убить… Предположите, что я мертв… Что стало бы тогда с вами? Представьте себе, что скоро меня не будет… Я предчувствую, это случится… Что вам делать, когда я умру?