Текст книги "Носорог для Папы Римского"

Автор книги: Лоуренс Норфолк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 59 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

– Мне дал их приор, – сказал он Родольфо.

– Дар от священника! Боже, нам следовало бы водрузить их на постамент, – едко отозвался хозяин таверны.

В это мгновение из-за двери напротив высунулась огромная рука, и оттуда на цыпочках вышел Бернардо, держа свою одежду под мышкой. Он бросил ее на пол и стал быстро одеваться, поглядывая то на Сальвестро, то на Родольфо, которые с любопытством за ним наблюдали. Натягивая башмаки, великан подпрыгивал, перемещаясь в сторону лестницы.

– Нам пора, – сказал Сальвестро.

Сначала они ничего не понимали. Приор стоял перед ними, отведя назад согнутую в локте руку, словно Моисей, указующий на Землю обетованную. Они послушно посмотрели в ту сторону, затем переглянулись. Перед ними простиралось поле без единой травинки, наполовину высохшее море грязи, пустыня.

– Церковь Святого Петра! – провозгласил отец Йорг.

Монахи продолжали молчать – эта головоломка лишила их дара речи. Посмотрели снова, но что больше могли они там увидеть? Четыре огромных каменных обрубка, стоящие на земле, изрытой траншеями и усеянной лужами со стоячей водой, ряд самосвальных тележек, люди, снующие среди кучек леса, камня и гравия. Руины.

Молчание становилось все тяжелее. Йорг смотрел то вперед, то назад, смущенный и вдруг утративший уверенность. Потом кто-то сказал:

– Похоже, что его святейшество заботится о своих церквях немногим лучше, чем мы.

Сначала один из монахов издал нечто, напоминающее чих, за этим последовало сопение, а затем икота, но икота от смеха. К нему присоединился кто-то еще, потом еще один, потом сдавленный смех вырвался наружу, и тогда братья стали хохотать без удержу: одни сгибались пополам, другие хлопали себя по бокам, глядя на своего приора, который поворачивался то вперед, то назад, словно не веря, что грязные развалины у него за спиной не могут внушить монахам благоговейного страха и заставить замолчать. Они хохотали, хихикали, хмыкали и реготали, и стоявший позади Ханс-Юрген обнаружил, что не в силах сопротивляться наплыву веселья, и от души засмеялся вместе со всеми над нелепостью ситуации. Йорг, уронив руки, беспомощно стоял перед ними. Ханс-Юрген видел, что тот озадачен и совсем ничего не понимает, и из-за этого – или из-за того, что стояло за этим, – смех покинул его так же внезапно, как пришел. Ну конечно! – думал он. Из-за чего еще их приору допустить такой грубый промах? Факт был налицо: Йорг оступался и спотыкался, простодушно взирал в пространство, и при виде полного замешательства, написанного на лице приора, явилось понимание, а за ним – мгновенное отрезвление. Да он же ничего не видит, подумал Ханс-Юрген.

Дверь за лестницей вела к ступенькам, а те – в кладовую, заполненную причудливыми каменными блоками и непонятными механизмами: здесь имелись деревянные рамы, колеса с деревянными зубцами, канаты и гигантская воронка. Мимо залежей каменной пыли и сточенных зубил они пробрались к двери, выходившей в пустынный двор. На другой стороне его была арка, за которой виднелась улица: люди на ней тащили мешки, толкали крытые тачки, вели упрямых мулов, навьюченных клетями и корзинами. Один тянул сани, нагруженные комьями земли; подойдя ближе, они увидели, что это не комья, а какие-то овощи. Брюква, что ли? Старуха в лохмотьях спросила, не желают ли они купить по цветочку для своих милых. Они не желали.

– Надо возвращаться в «Палку», – сказал Бернардо, – Уже почти стемнело.

Сальвестро посмотрел на небо, на западе тронутое розовым, а в других местах ярко-голубое.

– Еще несколько часов до того, как стемнеет, – ответил он резко. – Что с тобой такое?

– Мы опоздаем, – продолжал Бернардо. Казалось, он чем-то взволнован. – Мне это не по нраву.

– Что? Что тебе не по нраву? – Сальвестро начинал раздражаться.

Бернардо неловко изогнулся и ткнул большим пальцем назад, в сторону двора.

– Все это. Мне оно и раньше не нравилось. И теперь тоже.

Он слегка покраснел. До Сальвестро дошло, что он говорил о женщинах.

– Ну а Анджелике, кажется, очень даже понравилось, – сказал он, – если судить по тому, что я слышал.

– Да, ей-то это понравилось, – подтвердил Бернардо с некоторым напором. – Как и той, другой. А мне вот нет.

Он смущенно поежился и замолчал.

– Какой еще «той, другой»? С каких это пор ты…

– Той, у которой много сестер, ну, когда мы еще были с Гроотом и остальными. – Он дотронулся до своей головы. – Рыжей.

Сальвестро вздохнул.

– Это был я, а не ты. И никаких сестер у нее не было.

– Ты был первым, – возразил Бернардо. – А потом был я. А после она привела всех своих сестер, и они тоже все это проделали. У нее было четыре сестры. Я считал… Что? Что здесь смешного? Как хочешь, но мне это не понравилось.

Отсмеявшись, Сальвестро сказал:

– Давай пойдем вон туда. Не беспокойся, скоро вернемся в «Палку». У нас же мешок серебра, весь Рим у наших ног. Тебе ведь понравился Лукулло, правда?

– Нечего обращаться со мной как с болваном, – огрызнулся Бернардо. – Я тебе не лошадь.

Они уже шли по улице, и Сальвестро, ускорив шаг, слегка от него оторвался, храня молчание.

Они прокладывали себе дорогу среди шедших навстречу им носильщиков и мелких торговцев. Небольшие мастерские и лавки были выстроены в ряд: облупленные сводчатые здания. С другой стороны теснились деревянные сараи, на крыше у каждого был прилажен шест, с которого свешивались рваная одежда и прочее тряпье. Легкий южный ветерок колыхал эти знамена, неся пыль, поднятую с сухих склонов Капитолийского холма, видневшегося за постройками, а также запахи конского пота и коровьего навоза, тухлой рыбы с рынка около Пантеона и чего-то еще, чего-то едкого. Сальвестро осторожно принюхался.

– Известь, – сообщил он.

Возле церкви Сан-Никколо они свернули за угол, и перед ними открылся другой вид. На смену сараям пришли небольшие кирпичные хижины без окон – две-три были чуть крупнее остальных, – с печными трубами, из которых к небу поднимался матовый белый дым. Улица здесь разбивалась на множество крохотных тропок, переплетавшихся между собой. Заглянув в открытую дверь первой из хижин;, они увидели в темноте красный глаз огня, мигавший, когда закопченный рабочий подбрасывал в него поленья. От кирпичей исходили волны жара, а запах извести здесь был еще сильнее. Сальвестро резко остановился.

– Что такое? – напустился на него Бернардо. – Что опять стряслось?

По прошествии первой недели из красилен и подвалов, в которых пытали жителей Прато, в большом количестве стали поступать трупы наиболее строптивых или безденежных. Когда колодцы, в которые швыряли трупы, заполнились, а стаи крыс пожирали мертвецов, оставленных на улице, отряду пикинеров велено было рыть ямы. В глубину они были больше человеческого роста, всего ям насчитывалось шесть или семь. Для тел. Сальвестро набрел на одну из них, когда слонялся по городу; над ней стояли трое с лопатами, окликнувшие его и предложившие приложиться к фляжке с огненной жидкостью. Четвертый был в яме, и его лопата методично поднималась и опускалась на черепа тех, что лежали на самом верху. Сальвестро посмотрел на головы и переплетенные конечности: рука, нога, еще одна рука. В одном месте он различил промежность, мужскую промежность, в другом – копну рыжих волос. Взгляд его блуждал по конечностям и фрагментам тел. Потом что-то задвигалось на краю его поля зрения – что-то скрученное. Он внимательно пригляделся и в следующий раз увидел это четко. Между головой и рукой просовывались чьи-то пальцы, совершая слабые хватательные движения. Один из троих стал вонзать лопату в кучу светло-серого порошка и разбрасывать его на трупы. Воздух из-за него сделался едким. Через некоторое время кто-то из них прислонил к уху ладонь. Из ямы донеслось чуть слышное то ли шуршание, то ли царапанье, потом еще раз, а потом, кажется, еще раз. «Известь начинает кусаться», – заметил тот, кто бросал ее.

– Да пойдем же! – в очередной раз повторил Бернардо.

Сальвестро потряс головой, чтобы прогнать воспоминания. Отхаркнув, он выплюнул густую белую мокроту. Позади печей для обжига извести с одной стороны земля шла под уклон, а с другой – похожее на амбар здание простирало безоконные крылья, очерчивавшие двор, в котором высились штабеля мешков. Ко входу, расположенному где-то сзади, рабочие подвозили тачки, наполненные рыхлой серой массой. Из-за дверей в передней части амбара доносился глухой стук. Пока Сальвестро и Бернардо к нему прислушивались, раздался пронзительный свист, и стук тут же стал нерегулярным, а потом и вовсе прекратился. Через несколько секунд двери распахнулись.

Поначалу казалось, что внутри мастерской царит не столько темнота, сколько светонепроницаемость. Из зияющего дверного проема выпятилось облако бело-серой пыли, распухло, превратилось в наклонную стену тумана, вздыбившуюся через двор в их направлении. Сальвестро увидел, что внутри движутся какие-то фигуры, белые как привидения, и из облака начали появляться люди. Они неуверенно шагали вперед, задыхаясь от кашля и плотно зажмурив глаза от жгучего порошка, – целые дюжины белых призраков, спотыкаясь, выбирались из извести.

– Кто это? – спросил Бернардо.

Люди, бредя мимо, казалось, не замечали их. Сальвестро глянул в одно или два пепельных лица, но рабочие на него не посмотрели.

– Никто, – сказал он.

– Что? Да нет, вон там.

Бернардо ткнул пальцем. Рядом со странными белыми деревьями, на расстоянии примерно в полсотни ярдов, виден был всадник, сидевший к ним спиной. Он, видимо, говорил с кем-то и время от времени указывал рукой на что-то, расположенное ниже по склону. На пешем его собеседнике была ряса.

– Похоже, это Герхард, – сказал Бернардо.

Облаченный в рясу услужливо повернулся к всаднику.

– Да, – сказал Сальвестро. – Так и есть.

Пока они смотрели, всадник стал спускаться по склону. Монах последовал за ним.

Сальвестро и Бернардо пошли вперед, пока не оказались возле тех самых деревьев, не белых, как выяснилось, а покрытых известковой пылью. Они стояли на склоне огромной земляной чаши. Внутри ее, как показалось Сальвестро, некогда был выстроен целый город, ныне разрушенный настолько, что не поднимался выше фута над землей. Повсюду были разбросаны фундаменты, небольшие каменные столбы, разбитые колонны и опрокинутые арки, и между ними, подобно саранче, кишела армия работников, ворочавших глыбы, махавших молотами и возивших тачки. Видно было, как далеко внизу Герхард и всадник пробираются среди них. Чаша эхом отзывалась на крики рабочих и оглашалась звоном металла, бьющегося о камень.

– Чем он там занимается? – спросил Бернардо.

Сальвестро пожал плечами. Чем, в самом деле? Все, что он знал или хотел знать о Герхарде, заключалось в тех отчаянных минутах, пережитых на берегу далекого острова. Осыпаемый ударами и пинками островитян, он успел заметить покрытую капюшоном голову монаха, а потом и глаза Герхарда, едва видимые из кольца охватившей Сальвестро боли, бесстрастно на него взиравшие, пока лицо его не исказила паника и он не бросился убегать, а мгновением позже на островитян обрушился Бернардо, подобно огромному, беспощадному зверю. Бернардо той ночью Герхарда не видел, и Сальвестро не рассказывал ему, какую роль сыграл монах. Теперь, не получив ответа на свой вопрос, Бернардо утратил интерес к сцене внизу.

– Надо возвращаться, – сказал он.

Герхард опустился на колени. Он то всматривался в землю, то, жестикулируя, обращался к всаднику, то снова опускал голову. Взгляд Сальвестро блуждал по обширному котловану. Люди, толкавшие тачки, змеящимися цепочками пробирались среди развалин к западной стороне чаши и опрокидывали свою поклажу на кучи, подобно муравьиным холмам высившиеся у подножия склона. В земле были прорыты ступени, но ступени исполинские, в восемь-десять футов высотой. Согнутые вдвое рабочие тащили на спинах мешки, карабкаясь от одной платформы к другой по стремянкам, поставленным так близко друг к другу, что они казались линями корабельного такелажа или огромной сетью, в которой слепо барахтались грузчики, ползая вверх и вниз, вверх и вниз… Ниже находились штабеля мешков, и мешки наполнялись, мешки взваливались на спины, а на самом дне огромного кратера муравьиная армия взмахивала молотами, раскачивалась, суетилась, и разрушительная работа не прекращалась ни на секунду. Сальвестро представилось, как поднимается лопата, как жестко ударяется она при падении, как невозмутимо ухмыляется труп. Только бы залить эту выгребную яму водой, подумал он. От умерших остается плоть, от утонувших не остается даже и ее. Не это ли ожидало его там, в черных глубинах? Что знали мародеры о тех строителях, чьи арки и стены они разрушали, чтобы напитать ими свои печи, чью плоть они превращали в мельчайшие обломки костей? Известь начинает кусаться…Черепа щерятся ухмылкой, он это знает, ведь даже известь не разъедает черепов.

– Нам надо идти, – снова напомнил Бернардо. – Надо вернуться в «Палку».

– Сейчас, – кивнул Сальвестро.

– И как давно это продолжается? – прошипел он, но Йорг лишь поджал губы и отвернулся.

Ханс-Юрген оглядел монахов, уже вернувшихся в комнату. Скоро ему снова придется выйти.

– Как давно? – настойчиво повторил он.

– Неважно, – сказал Йорг. – Я вижу достаточно хорошо, чтобы молиться.

Однако не настолько хорошо, чтобы отличить церковь от строительной площадки, подумал Ханс-Юрген. Когда приор озирался, бессмысленно моргая на солнце и топая ногами в недоуменной ярости, над ним несся ураган неудержимого смеха. Потом он резко зашагал куда-то прочь. Ханс-Юрген обнаружил его сидящим возле водного желоба среди погонщиков скота и уличных торговцев, ожидавших, пока подойдет их очередь уплатить пошлину чиновникам у ворот Пертуза. Он протянул Йоргу руку и повел его назад, но, когда они добрались до места его унижения, монахи успели разбрестись. Некоторые бродили среди каменных столбов «церкви», несколько больше братьев обнаружилось на пьяцце. Хеннинг, Фолькер и кое-кто еще отправились прямо на постоялый двор. Флориан, появившийся там вскоре после них, сообщил, что Вольф, Вульф и Вильф побежали в сторону больницы Санто-Спирито. Йорг выглядел все более усталым и подавленным. Ханс-Юрген отвел приора к его тюфяку и вместе с Флорианом вышел на поиски остальных. По мере того как дело близилось к вечеру, они подтягивались к постоялому двору сами, поодиночке и парами. Теперь не хватало только троих послушников, Иоахима-Хайнца, Хайнца-Иоахима, Маттиаса, Георга и Герхарда. Молчание тех, кто уже вернулся, невыносимо давило. Они провожали Ханса-Юргена взглядами, когда он поднялся, чтобы продолжить поиски.

Я вижу достаточно хорошо, чтобы молиться…Но достаточно ли одних только молитв здесь, в Ри-име? Монахи уже смотрели на него, ища знака, указания, чтó им следует делать, но сказать ему было нечего. Братья выглядели встревоженными и озадаченными. Хеннинг спросил, скоро ли ожидается возвращение на Узедом.

Когда Ханс-Юрген подходил к мосту Святого Ангела, солнце уже садилось за одним из низких холмов на западе города. Казалось, шумливый поток паломников и торговцев увлекает его за собой. Он отдался ему, перестал сопротивляться чужеземной тарабарщине, запаху пота и дешевого вина. Сегодня вечером приору придется обратиться к ним с речью, снова предстать пастырем. Братья пойдут за ним, если их повести. Пойдут за ним. Ханс-Юрген держался за эту мысль, пока толпа толклась на крохотной площади перед запруженным народом мостом. Вытягивая шею, чтобы глянуть вперед, он видел только море колыхавшихся шляп. Толпа едва ползла через площадь, а когда втискивалась на мост, ее движение замедлялось еще сильнее. Он успел сделать лишь несколько запинающихся шагов, когда рядом с ним кто-то окликнул его по имени.

Ханс-Юрген оглянулся: сбоку, облокотившись о парапет, стоял Сальвестро. На лице его, покрытом синяками, нарисовалось легкое смущение.

– Мы не знали, что вы с ними, – сказал Сальвестро, как бы оправдываясь.

Ханс-Юрген, в свою очередь, поглядел на него смущенно. С ними?

– С кем? – спросил он.

Сальвестро указал на берег реки, где толпились паломники, яростно препираясь с лодочниками о плате за проезд вниз по реке. Потом, приподнимая края своих накидок и семеня вниз по узким доскам, брошенным поверх речной грязи, они перебирались на ближайшую из сбитых в тесную кучу лодок. Лодки неистово раскачивались, ударяясь одна о другую, когда утыкались в берег, чтобы принять на борт пассажиров. Лодочники ругались и пихались, орудовали веслами, как шестами, чтобы отчалить от берега, после чего суденышки исчезают под мостом.

Ханс-Юрген наблюдал за этим, ничего не понимая, и готов был потребовать дальнейших объяснений, когда из-под моста донеслись разгневанные крики и появились Вольф, Вульф и Вильф: они сломя голову неслись вдоль берега, не обращая внимания на грязь и ловко прокладывая себе дорогу среди оторопевших паломников, качавшихся и вскидывавших руки, чтобы сохранить равновесие. Крики под мостом стали громче, и секундой позже в поле зрения Ханса-Юргена ворвался Бернардо.

Двоим наблюдателям показалось, что в толпу ничего не подозревающих людей врезался взбесившийся и замызганный грязью буйвол, опрокидывая доски, по которым семенили паломники, и прорезая полную хаоса просеку в преследовании спасавшейся бегством троицы. Все четверо успели скрыться за изгибом набережной, когда сбитые с ног начали выбираться из слякоти, озираться вокруг в озлобленном потрясении и счищать со своих одежд пятна грязи, из-за чего те только размазывались.

– Это уже во второй раз, – сказал Сальвестро. – Через минуту появятся снова.

И они появились.

– Стойте! – крикнул Ханс-Юрген, и трое послушников заскользили, останавливаясь и задирая кверху обезумевшие глаза; крики и смех замерли у них на губах, и внезапно они сделались островком неподвижности среди пошатывавшихся паломников. – Идите сюда!

Из-за угла вновь появился Бернардо. Гигант не обращал никакого внимания на различные препятствия в форме паломников, которые чудесным образом рассеивались при его приближении или оказывались лицом в грязи. При виде послушников он резко остановился, на мгновение ошарашенный таким завершением гонки.

– Наверх! – крикнул Сальвестро, а затем повернулся к Хансу-Юргену. – Мы увидели их там, внизу, и решили, что они заблудились, – пояснил он. – Так что Бернардо вызвался их, э-э, забрать. Мы думали…

– Успокойтесь, – ответил Ханс-Юрген. – Вы все сделали правильно. Я и сам их искал.

Он сурово взирал на троих монахов, что взбирались по лестнице, ведущей от реки, и наконец остановились в ожидании у начала моста. Вильф обернулся на недавнего преследователя, который тащился по ступенькам вслед за ними. Все трое снова захихикали.

– Тихо! – крикнул Ханс-Юрген и снова обернулся к Сальвестро. – Благодарю вас.

Он помедлил, словно желая сказать что-то большее. Чувствовал он себя неловко, как-то скованно. Это ведь нанятый помощник, проводник, к тому же неверующий, напомнил себе Ханс-Юрген. Он избегал этих двоих с той поры, как они нашли его на берегу, – будто тогдашняя беспомощность Ханса-Юргена была чем-то постыдным. За все путешествие они обменялись лишь несколькими словами.

Все, во главе с Бернардо, пошли обратно, пробиваясь через толпу. Сальвестро и Ханс-Юрген шагали сзади, а трое юнцов в середине переговаривались на пониженных тонах.

– Вы видели Папу? – улучив минуту, спросил Сальвестро.

– Нет, – коротко ответил Ханс-Юрген.

Когда они свернули с виа Алессандрина, уже сгущались сумерки. Улицы сужались и темнели, пока Хансу-Юргену не стало казаться, что наступила ночь; правда, когда он остановился у входа в «Посох» и посмотрел вверх, небо все еще светилось. Иоахим-Хайнц и Хайнц-Иоахим вернулись, пока их не было. Они решили разделиться и обследовать реку, идя по разным берегам, а потом сойтись на мосту у острова Тиберина. Иоахим-Хайнц наблюдал заключительную часть сцены преследования троих послушников, потеряв из виду их и Бернардо под мостом Святого Ангела. Чуть позже приковылял Маттиас, которого поддерживал Георг. Оказалось, его лягнула лошадь. Недоставало только Герхарда.

Отец Йорг лежал на своем тюфяке, губы у него шевелились в неразборчивой молитве. Остальные монахи разбрелись по двое, по трое, тихонько переговариваясь, – Ханс-Юрген не слышал о чем. Трое послушников перешептывались, ерзая и толкаясь. Казалось, только их проводники чувствовали себя непринужденно: Сальвестро дремал, а Бернардо отковыривал от своей одежды грязь, по мере того как она подсыхала. Ханс-Юрген подумал было, не присоединиться ли к приору в его молитвах, но никак не мог настроиться. Слепой или почти слепой… Он вновь и вновь изумлялся собственной недалекости. Сколько других сегодня поняли, где слабое место Йорга? Неважно: довольно скоро об этом узнают все. Такое утаить невозможно. Поскорей бы закончился этот день, подумал Ханс-Юрген.

Вероятно, он погрузился в сон, но непродолжительный и беспокойный. Внезапное волнение заставило его зашевелиться и беспокойно оглянуться. Что такое? Братья поднимались на ноги. А где Йорг?

– Братья, сегодня мы подверглись испытанию. Наши прежние тяготы сменились другими…

Интересно какими, спросил сам себя Ханс-Юрген. Он с трудом поднимался на ноги, а Йорг все говорил о пережитых злоключениях, трактуя их как испытания, пройдя через которые братья будут вознаграждены. Сначала в его словах чувствовалась напористость, и монахи ловили их с жадностью. Они хотят верить, подумал Ханс-Юрген – или попытался подумать. Однако вскоре приор начал плавать, путаться и повторяться, и Ханс-Юрген почувствовал, что слушатели так же лишаются руля и ветрил. И тогда, посреди речи, хлопнула дверь.

Йорг прервался и повернулся к источнику шума. В дверном проеме стоял Герхард. Последовала неловкая пауза.

– Ты опоздал, брат, – сказал наконец Йорг.

Герхард с макушки до пят был покрыт слоем белой пыли и выглядел даже еще более странно из-за того, что Йорг никак это не отметил. Он небрежно извинился, и Йорг вернулся к прежней теме, став развивать аналогию между их злоключениями и невзгодами, выпавшими на долю Папы, но монахи больше не слушали. Они поглядывали на Герхарда, который стоял среди них и отвлекал внимание на себя, в то же время изображая ревностное внимание к словам приора. Когда Йорг закончил, все взгляды были устремлены на Герхарда, который направился к своему тюфяку у дальней стены. Ханно и Георг последовали за ним.

Той ночью монахи успокаивались медленно – они тщательно звбивали комки в своих тюфяках, по одному, по двое выходили ополоснуть лица водой. Новые ритуалы, подумал Ханс-Юрген. Его тревога неуклонно росла.

Отец Йорг достал свое перо и с болезненной медлительностью начал писать, глаза его от пергамента отделялись лишь несколькими дюймами.

Дьявол обманом возводил в пустыне города для Христа, чтобы испытать Его и Его веру. Точно так же предстал перед монахами Узедома этот город, называемый Римом. Некоторые видят город церквей и паломников. Остальные видят только трудности и задачи, которые они предпочли бы переложить на других. Некоторые выстоят, остальные нет. Монахи Узедома подвергнутся здесь тому же испытанию, что и Христос, и зерна будут отделены от плевел. Они уже очищаются от шелухи…

Йорг остановился, не вполне уверенный, что делать дальше. Он хотел кое с чем разобраться, однако не знал как. Приор прислушался к звукам, наполнявшим помещение, – к чуть слышному бормотанию, шелесту соломы, разрозненному кашлю и чиханию… Затем возобновился скрип заостренного кончика его пера.

Монахов Узедома привел в Рим их приор, но некоторые шли против собственной воли…

Он снова остановился. Звуки были те же самые, но вот тишина – иной. Герхард, Ханно и Георг все еще сидели тесной кучкой в дальнем конце комнаты, и собеседники Герхарда время от времени кивали. Йорг вновь склонился над пергаментом и стал писать быстрее, чем раньше, отбросив прежнюю сдержанность.

В Риме их приор обнаружил, что его враги не переменились. Брат Герхард строил против него козни на острове, а теперь противодействовал ему в Риме. Он высмеивал своего приора, и монахи Узедома, пренебрегая его положением, тоже смеялись над ним. Первым делом брат Герхард вздумал исчезнуть на бóльшую часть дня, заставив остальных гадать, чем же он занимается на самом деле. Таким образом, внимание монахов Узедома было недолжным образом отвлечено от приора. Затем брат Герхард собрал вокруг себя недовольных, чтобы по капле вливать в их грудь ту же самую желчь, которая отравила его, а именно зависть, ибо он некогда полагал, что сам сможет стать приором, однако наш Господь распорядился иначе…

Йорг продолжал в том же духе, а дойдя до конца страницы, остановился и стал перечитывать написанное.

Ханс-Юрген лежал на своем тюфяке, краем глаза наблюдая за Герхардом и прислушиваясь к скрипу пера. Постепенно мелкие шумы улеглись: исчезло царапанье пера по пергаменту, так как Йорг закончил свой отчет, шуршание прекратилось, тишину нарушали всего лишь несколько чуть слышных голосов. Приор все сидел, согнувшись, над пергаментом и наконец протянул руку, чтобы потушить свечу. По комнате распространился запах свечного дыма. Ханс-Юрген услышал, как приор сдвинулся с места, и догадался, что тот снова достал перо. Опять послышалось царапанье, но звук был грубее, чем прежде, причем много раз повторялось одно и то же движение. Это он вычеркивает все написанное, с запозданием догадался Ханс-Юрген… Он заснул или был на грани засыпания, когда на ухо ему кто-то шепнул:

– Это известковая пыль. Мы видели его в карьере.

Он сбросил с себя оцепенение не сразу же, а когда поднял голову, рядом никого не было. Известковая пыль. Карьер… Что-нибудь еще? Или нет? Голос принадлежал Сальвестро.

– Гиберти!

– Да, ваше святейшество?

– Где сержант Руфо?

Слуга со щипцами для снятия нагара и со свечой в руке осторожно заглядывает через выдвижную дверь в дальней комнате, замечает их и останавливается, расставив ноги на ширину всего порога. Лев нетерпеливым жестом велит ему заниматься своим делом. Вскоре из темнеющей комнаты к ним тянутся струи свечного дыма. В кишках угрожающе урчит и булькает; завтрашнее испражнение сулит оказаться очень болезненным. Возможно, думает он, сведения Лено окажутся недостоверными. А возможно, думает он, что и нет. Один Руфо узнает наверняка, потому что один Руфо сталкивался с ними лицом к лицу. Они прислушиваются к шагам в смежной комнате. Руфо и, может быть, полковник. Наконец дальняя дверь закрывается.

– Полагаю, он на службе у Венецианской республики, ваше святейшество, – говорит Гиберти.

Не глупо ли с его стороны собирать в Риме участников того, что творилось в Прато? Не будет ли с его стороны еще большей глупостью ничего не предпринимать, в то время как они маневрируют вокруг него? Если людей не направлять, они ошибаются. Если направлять по ложному пути, они грешат. За сим следуют несчастья, и начинают зиять ненасытные категории: глубокое «непредвиденное», засасывающее «неожиданное», столь же лишенные измерений, как и затемненная смежная зала, где шамкал своими губчатыми губами епископ Специи. Будущее всегда превосходит ожидания… Мудро ли это?

Да, решает он, взвешивая и прикидывая, лучше ошибиться по эту сторону осторожности. Лучше перерезать им глотки.

– Пошли за ним, – говорит он.

– …?

– …!

Это занимает неделю. Предварительно пережеванный коренными зубами клириков и наполовину растворенный в слюне говорливых папских чиновников, этот сочный кусочек сплетни передается изо рта в рот по направлению к Тибру, перебирается через мост, затем выкашливается прямо в город: тошнотворная слизь информации, которую следует обнюхать, как осторожные собаки обнюхивают кислотную пену блевотины друг друга. Чем таким озабочен ныне Его Затей-Потей-Святейшество?

– Епископ Специи?

– Это было несколько месяцевназад…

– Да нет, на прошлой неделе.

Но дело не в епископе Специи, и не в растущей крысиной проблеме, и не в угрях. Раздетые женщины и едва ли не публичное совокупление? Мужеложство? Французы? Нет, нет, нет, нет… Достоверные источники из кухонь Папского престола сообщают о некоем разговоре…

– Ску– и, смею добавить, – чно.

– Нет, погодите, послушайте…

Затем следуют «гм…», «угу» и «ну так и что?».

Итак, на этой ярмарке слухов торгуют не вполне римским сырьем: не свальным грехом, не скандалами и не сифилисом. Не скоропостижными лишениями благосклонности, не оправданными воздаяниями по заслугам и даже не упоминаниями о всегдашней притче во языцех – кардинале Армеллини. Чувствительная коллективная кора головного мозга всего города томится в своей травертиновой мозговой котловине. Сплетня между тем подвергается мутации, выбрасывает цепкие конечности, постепенно становясь чем-то таким, что Рим в состоянии опознать… Появляется Слухо-Зверь, щеголяющий шкурой из генуэзского бархата с узором в виде гранатовых плодов, с семью ногами, одной головой и тремя хвостами (что на два больше, чем у среднего англичанина). Иберия-на-Тибре не в ладах сама с собой, она распускает о Звере еще пущие небылицы, наделяя его все большим числом омаровых щупалец. Посольское недовольство вряд ли можно считать захватывающей вещью, но оно, по крайней мере, предлагает точку опоры в этой истории, туманной и несколько оторванной от действительности.

– Ну а чего же еще можно ждать от портингальцев?

– И от испанцев.

– Хм… А это правда, что они чистят зубы мочой?

Слухо-Зверь галопом скачет то там, то сям, изменяясь и распадаясь на части, теряя на рыбном рынке два вымени, отращивая жабры в Понте, а в соседнем Парионе он исторгает пузырь трепещущей слизи и дальше движется с трудом, несмотря на добавление пятнадцати крепких щупалец. Под конец он грустно ползет вниз по виа делле Боттеге-Оскуре: оскальзывающийся арабеск, рывок на юг, к спасительной реке… Слишком поздно. Судьба уготовила ему удушение внутри панциря из его собственных, затвердевших на солнце выделений. Зверь мертв, но Слух о нем продолжает жить. Его шершавый, словно гравий, язык слюнявит уши толстопузым монахам, дамам полусвета, капризным подуотшельникам…

– Они друг друга стоят, высокомерные ублюдки.

– Надменные, я бы сказал.

– Правильно, надменные ублюдки…

А еще заносчивые, и самонадеянные, и… Что ж, первую и самую легкую опору Слух находит в многочисленных римских предрассудках по отношению к чужестранцам: все цыгане – еретики, все поляки – воры, флорентинцы – приставучие содомиты, венецианцы – чванливые брюзги, а неаполитанцы годны только для простых сельских работ. Венгры? Они задирают локти, когда выпивают, и носят странные бесформенные шляпы. Англичане – это алчные, сквернословящие, ограниченные, зловонные хвостатые жабы, а немцы жрут, словно свиньи, и ведут скучнейшие разговоры. У французов две замечательные черты: вторая – это их пение, звуки которого напоминает рев козы, задумавшей родить кафедральный собор. А первая – это то, что два года назад они убрались обратно за Альпы. В коридорах пришедших в упадок дворцов громыхают костями несколько беззубых реликтов понтификата Борджа, ревностные блюстители limpieza di sangre [45]45
  Чистоты крови (исп.).


[Закрыть], сворачивавшейся у них в венах, настойчиво продвигающие Черную Легенду о том, что виной всему англичане, и в своем угасании неспособные усмотреть, как гонка за причудливыми животными в Индиях сочетается с репутацией беспощадных воинов, добытой испанцами ценой крови. Гораздо более оживленные споры ведутся в конюшнях и в дешевых борделях, среди конюхов, шлюх и солдат из армии Кардоны в Неаполе, временно направленных в Рим: они самодовольно расхаживают туда и сюда, подпирают кулаком щетинистый подбородок в тавернах Рипы, где разыгрывают обходительную безучастность и делают ставки на исход дела.