Текст книги "Носорог для Папы Римского"

Автор книги: Лоуренс Норфолк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 59 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

В это мгновение раздался внезапный крик, и почти все из людей, прислонившихся к стенам и колоннам, улегшихся на землю или стоявших небольшими группами, как один принялись взывать к пустой лоджии наверху. Около дюжины человек бросились к воротам дворца.

Батиста небрежно огляделся вокруг.

– Ложная тревога, – бросил он. – Немного погодя привыкнете.

Шум утих так же быстро, как и начался. Батиста уковылял прочь. Три женщины окружили под колоннадой мужчину в странных пурпурных одеяниях и осыпали его насмешками: «Как, тот самыйприор из Минервино? Знаменитый? Ладно, ваше минервинство, позвольте поцеловать вашу задницу, раз уж вы не желаете поцеловать мою…» Тот яростно на них замахивался, но без всякого толку. Ханс-Юрген снова посмотрел на приора. Тот стоял в одиночестве, совершенно неподвижно. Большинство монахов сидели на плитах, прислонясь спиною к стене и обмахиваясь чем-нибудь. Вульф, Вольф и Вильф играли во что-то вроде чехарды. Двое метали в стену мелкие монеты, и тот, кто мог растопыренной ладонью дотянуться от своей монеты до монеты противника, оставался в выигрыше. Нетерпение не выходило пока из берегов. Минуты упрямо капали и капали, растекаясь по двору лужей, и счета им не было.

Он медленно прошелся вдоль одной из сторон двора и обратно, до стены дворца, повернулся, снова направился к пьяцце. Герхард, Ханно и Георг молча сидели рядом, и всякий раз, проходя мимо них, он чувствовал на себе их внимание, отзывавшееся чем-то вроде покалывания в воздухе. После поражения, которое Герхард потерпел в здании капитула, поведение его изменилось. На протяжении всего путешествия, перенося все его тяготы, постоянную сырость и холод, ужасающую пустоту гор, он держался с непоколебимой простотой и на все вопросы, кроме самых очевидных, отвечал: «Я умею лишь строить», или: «Мне известно, как обращаться с камнем и деревом, и больше ничего», или просто разводил руками, словно покрывавшие их шрамы и мозоли были стигматами, освобождавшими его от расспросов. Как понимал Ханс-Юрген, это было только временным отступлением. Герхард не отрекся от прежних своих воззрений и не выказывал никаких признаков раскаяния. Он сомневался, он интриговал – и оказался не прав, ибо теперь они находились в самом Риме; стоит лишь немного забежать мыслями вперед, и можно представить себе зал аудиенции с троном посреди него, а на троне – человека, не имеющего себе равных во всем христианском мире. Папа, говорит сам себе Ханс-Юрген, так и этак осмысливая огромность этого понятия, грезя наяву и не особо задумываясь, когда увидит Папу воочию.

Потом он припомнит последовательность звуков более точно – шуршание и скрип, быстрые шаги и хлопанье дверей, а потом – невообразимый гомон, при котором он оглянулся и увидел, что двери открыты и в них стоит человек в черном одеянии, окруженный все теми же швейцарскими стражниками, все с тем же гроссбухом в руках, рот у него открывается и закрывается, но из-за криков ни единого слова не слышно, что-то вылетает из двери, не один, а целых пять, нет, шесть раз, и все просители напирают друг на друга и толкаются, чтобы оказаться ближе. Потом крики стали озлобленными и наконец сменились стонами разочарования, раздались возгласы: «Нет! Нет!» – но двери уже закрывались, и во внезапной тишине раздался их глухой грохот, когда они захлопнулись. Продлилась эта тишина всего одно мгновение, а затем сгрудившаяся у дверей масса распалась на отдельных людей, ворчащих и причитающих. Один человек плакал навзрыд.

Они побрели к сводчатым воротам, обратно на пьяццу, и Хансу-Юргену пришлось проталкиваться через них, чтобы добраться до приора. Монахи сгрудились вокруг Йорга, переводя взгляды с него на закрытые двери, затем на проходящих мимо просителей – и опять на него. Но их приор молчал, пребывая в том же недоумении, что и они. Ханс-Юрген почувствовал, что его предплечья коснулась чья-то ладонь, – это был Батиста.

– Что, не повезло? Надо бы вам действовать ловчее.

– Но… его святейшество?.. – начал было Ханс-Юрген.

– Это был его секретарь, – фыркнул Батиста. – Его высокомогущество редко когда спускается сюда самолично. – Он показал позвякивающий мешочек. – Двадцать сольдо, однако. Совсем неплохо.

Ханс-Юрген повернулся и стал дальше протискиваться через поток людей, которые теперь с унылым видом то пересекали, то уступали ему дорогу. Йорг поворачивал голову из стороны в сторону, будто искал чего-то в глухой стене. Он ухватил Ханса-Юргена за руку.

– Что случилось? – спросил он. – Я слышал какие-то крики.

– Аудиенции сегодня не будет, – прямо сказал Ханс-Юрген.

– Не будет аудиенции? – эхом отозвался Вольф.

Они бросили свою игру и подобрались ближе.

– Когда же в таком случае мы увидим Папу? – спросил Вильф.

– Завтра? – попытал удачи Вульф.

Такие же вопросы разными почерками были написаны на лицах у других: почерком недоумения – у Иоахима-Хайнца, почерком изумления – у Хайнца-Иоахима, почерком разочарования – у Гундольфа и Флориана. Различные сочетания этих чувств читались и на лицах остальных, выстроившихся за ними. Позади всех стояли Герхард, Ханно и Георг, чьи лица не выражали ничего, кроме скептицизма, и Ханс– Юрген ощутил беззвучное гудение, что эхом долетело из оставшегося вдали монастыря: в нем была неопределенность, неуверенность. Чувствовалось, что среди монахов растет недовольство. Это не должно случиться еще раз, подумал он. Он не может снова их потерять. Но затем зазвучал голос приора.

– Что ж, – сказал отец Йорг, глядя в окружившие его лица, – если его святейшество не может нас принять, он, я думаю, не будет против того, чтобы мы совершили службу в его часовне. – Тон у него был беззаботным, даже шутливым.

Монахи переглядывались. Часовня Папы? Что это такое?

– Сегодня он испытывает нас, – продолжал Йорг. – Завтра он нас вознаградит. Мы отслужим мессу своему благодетелю – и отслужим ее в величайшей церкви всего христианского мира.

Он повернулся и зашагал по направлению к воротам. Несколько мгновений никто не шелохнулся, и Ханс-Юрген затаил дыхание.

– В церкви Святого Петра! – призывно крикнул Йорг, обернувшись.

Имя Петра всколыхнуло их – а может быть, та уверенность, что слышалась в его призыве. Первым был Флориан, за ним последовал Фолькер. Они двинулись вперед, затем ускорили шаг, чтобы догнать приора, и за ними пошли все остальные. Увлекая за собою последних, Ханс-Юрген медленно перевел дух, тихо-тихо, чтобы никто из них не заметил.

Им попадались вывески, разрисованные синими, черными и рыжими котами, митрами с крестами и без крестов, улыбающимися солнцами, безголовыми матросами, барабанами, компасами, опускными решетками, рыбами нескольких сортов, но таверна «Сломанное колесо» пока не обнаруживалась. Они трижды обошли церковь Санта Катерина, прошли полпути вниз по виаделле Боттеге-Оскуре, вернулись, дважды пересекли туда и сюда реку и успели увидеть башню Мелингуло под семью из восьми возможных углов, прежде чем Бернардо заметил узкий проход, идущий между огромной конюшней и полуразрушенным зернохранилищем. В дальнем конце этого прохода из стены высовывался шест, с которого когда-то могла свисать вывеска – возможно, та самая, которую они искали. Они двинулись вперед.

Под шестом был низкий и узкий дверной проем. Согнувшись пополам, они заглянули внутрь и увидели провалившийся пол, несколько стульев и грубых столов. Вдоль одной из стен тянулся прилавок, за которым стоял человек, разглядывая их поверх края стакана, который, казалось, навсегда застыл у его губ.

– Не это ли таверна «Сломанное колесо»? – спросил Сальвестро.

При его словах человек за прилавком опрокинул содержимое стакана себе в глотку, задохнулся, закашлялся, отрыгнул и кивнул. Из глубины здания доносился гомон людей, разговаривавших на повышенных тонах. К ним приблизилась лежавшая у двери собака. Стоявший за прилавком упорно их игнорировал. Сальвестро взглянул на голый шест.

– Где же в таком случае колесо? – осведомился он.

– Сломалось, – последовал ответ. Человек за прилавком сосредоточенно наливал себе очередную порцию. – Ищете кого-то?

– Да, Лукулло. – Тот окинул их острым взглядом, горлышко бутылки отклонилось, и из него пролилось немного жидкости на прилавок. – Нас направил сюда его сын, Лучилло.

Собака, перестав их обнюхивать, отошла в сторону.

– В задней комнате. – Вторая порция последовала за первой, и человек пустым стаканом показал на дальнюю стену, у которой мрак сгущался. – Ступайте по коридору и не открывайте дверей, которые уже не открыты.

По мере того как они пробирались по темному коридору, гам становился все громче и отчетливее – громкая перепалка время от времени смешивалась с выкриками и возгласами, – и наконец, спустившись по трем ступенькам, они оказались в четырехугольном помещении размером почти с зал. Окон не было. На каждом столе пылали большие свечи, отбрасывая яркий желтый свет на лица тех, что оторвались от своих разговоров и кружек и теперь молча рассматривали новоприбывших. Из каменного пола вырастали две колонны, упираясь в потолок. Все помещение было уставлено столами и стульями, а вдоль каждой из стен располагались приподнятые над полом деревянные кабинки, по семь или восемь с каждой стороны. Откуда-то доносились кухонные запахи.

Сальвестро прочистил горло.

– Мы ищем Лукулло.

Тишина. Они уже готовы были повернуть обратно, когда раздался голос:

– Здесь я. Сюда идите.

Остальные завсегдатаи «Сломанного колеса» все как один отвернулись от них, возвратившись к своим разговорам. Сальвестро и Бернардо прошли между столов к кабинке, из которой шел голос. Оттуда высунулась чья-то голова, а затем и огромная рука, жестом велевшая войти и сесть.

Это был крупный человек, богато одетый, широкогрудый и седоволосый. Глаза его под мощным, выступающим вперед лбом спокойно взирали на то, как Сальвестро и Бернардо усаживаются на противоположную скамью. Перед ним лежало несколько пирогов, горячих, пахнущих мясом. Бернардо неотрывно на них уставился.

– Вы меня знаете? – спросил Лукулло, готовый вонзить ложку в ближайший из пирогов.

Сальвестро помотал головой, но при этом им стало овладевать странное чувство – будто на самом деле он знал Лукулло, знал долгие годы, всегда тянулся к нему, грустил, когда они расставались, радовался, когда они встречались снова: от Лукулло исходило нечто вроде обволакивающего благополучия. Пока Сальвестро объяснял, зачем они пришли, оно распространялось теплыми, неодолимыми волнами.

– Можно посмотреть? – спросил Лукулло.

Сальвестро протянул ему через стол ножны. Бернардо продолжал изучать пироги.

– Немного меди примешано, это как обычно, – начал Лукулло. – А эта вот проволока, вплавленная в узор вокруг верхушки, она почти чистая. Занятная вещица, необычная.

Он взвесил ножны на двух пальцах.

– Чуть больше фунта, – Лукулло на мгновение задумался. – Могу дать сто восемьдесят пять сольдо.

Сальвестро уже потянулся было через стол, чтобы скрепить сделку рукопожатием, но Лукулло предостерегающе поднял ладонь.

– Погодите. Как основатель фирмы «Лукулло и сыновья», я обязан вам кое-что сообщить. Прежде всего, серебро в этих ножнах потянет, вероятно, на триста с лишним сольдо, и, значит, заключая сделку со мной, вы теряете больше целого скудо. Если вы отнесете их в Дзекку, то вам около трехсот и предложат, за вычетом комиссионных, которые для мелких предметов составляют десятую часть от суммы сделки. Вам, конечно, пришлось бы представить какой-нибудь документ об их происхождении, а потом десять дней ожидать выплаты денег.

– Десять дней! – воскликнул Сальвестро. – Еда нам нужна сейчас, а не через десять дней.

– Ах так. – Лоб у Лукулло избороздился морщинами. – Этого я и опасался. У вашего друга, я просто не могу этого не отметить, вид человека, жаждущего основательно подкрепиться, а потому, боюсь, я вынужден буду настаивать на первоначальном предложении. Прежде чем мы произведем обмен, вам необходимо поесть. Думаю, это будет более чем уместно.

– Более чем уместно, – радостно согласился Бернардо. Пироги, все четыре, уже начинали остывать.

– Уместно?! – вспыхнул Сальвестро. – Какого это… Я имею в виду, мы не можем поесть, потому что нам нечем платить. И что же, нам нечем платить, потому что мы не можем поесть?..

Он чувствовал, что такой оборот дела должен был бы разъярить его куда сильнее, но исходившая от Лукулло странная доброжелательность подорвала его воинственный настрой. Сопротивление Сальвестро прекратилось, когда Лукулло подтолкнул к ним все четыре пирога и Бернардо взял первый из них и целиком сунул его себе в рот. Сальвестро потянулся за ложкой.

Синяки у него на лице так и запульсировали, когда он стал поглощать куски мяса и пропеченного теста, одновременно пытаясь выслушивать Лукулло, который объяснял, что пироги – это просто подарок и никакого соглашения между ними не подразумевают, что если бы он приобрел у них ножны, пока они были голодны, то можно было бы сказать, что сделка совершена под косвенным давлением, а если бы он одолжил им денег на еду, то мог бы потом потребовать их немедленного возвращения и установить любую цену, которая пришла бы ему на ум, а поэтому, чтобы защитить репутацию «Лукулло и сыновей», он должен был либо отказаться от сделки, либо угостить их… и, кстати, что они скажут про пироги?

– Отличные пироги, – ответил Бернардо, уже разделавшийся с двумя своими.

– Теперь давайте шовершим нашу шделку, – сказал Сальвестро, все еще жевавший.

Лукулло опять предостерегающе поднял ладонь.

– Еще кое-что. Вопрос довольно щекотливый, но столь же необходимый, как, в своем роде, и пироги. Расположение духа каждого из вас, здесь и сейчас. Не будете ли вы так любезны описать его мне?

Сальвестро перевел это для Бернардо, и оба заверили Лукулло, что расположение духа у них исключительно хорошее.

– У вас спокойно на душе?

Они кивнули.

– Вы благосклонны к другим людям?

Оба кивнули.

– В частности, ко мне?

На этот раз Сальвестро помедлил, внезапно и ненадолго насторожившись. Проглотив последний кусок пирога, он медленно кивнул. На лице Лукулло появилось выражение покорности судьбе.

– Так я и думал, – сказал он. – Это совершенно обманчивое впечатление, и я вынужден просить вас не обращать на него никакое внимания. Все дело во мне. С самого своего детства я всем нравлюсь, все со мной соглашаются, находят меня приятным, все рядом со мне стараются быть приятными. Всю жизнь я только и слышу «да». Можете себе такое представить?

– Нет, – сказал Сальвестро, хотя на самом деле чувствовал, что такое вполне можно себе представить. Почему бы и не соглашаться с таким человеком, как Лукулло?

– За нами много раз гонялись собаки, – сказал Бернардо.

– Сыновья мои страдают тем же недугом, хотя далеко не так, как их отец. Вы сами заметили, как ведутся наши дела на пьяцце. А смысл моих слов вот какой: вы не должны учитывать все это, принимая решение о сделке. Сейчас, перекусив, вы могли бы просто уйти и попытать счастья в каком-нибудь ломбарде. Никаких обязательств у вас передо мной нет. Так что отбросьте все ваши чувства и решайте.

– Уже решено, – сказал Сальвестро и потянулся через стол, чтобы пожать Лукулло руку.

Тот принялся отсчитывать монеты из объемистого мешка, лежавшего рядом с ним на скамье, и выкладывать их столбиками по десять штук.

– За нами много раз гонялись собаки, – снова сказал Бернардо.

– А за мной никогда не гонялась ни одна собака, – ответил Лукулло.

– Значит, вам повезло, – заключил Бернардо.

Лукулло поначалу ничего не сказал, но через минуту-другую пробормотал:

– Это проклятие.

Сальвестро и Бернардо переглянулись. Сальвестро хотелось радостно кивнуть, однако оба они в то же время чувствовали, что проклятием это быть ну никак не могло.

– Почему? – спросил Сальвестро.

– Вообразите себе, на что будет похожа жизнь, если все с вами всегда согласны, – сказал тогда Лукулло. – Я имею в виду, всеи всегда. Вот вы рядом с женщиной, вашей первой любовью, к примеру, и вы ей говорите: «Не прогуляться ли нам вместе по саду?» Она, конечно, соглашается, и вы идете в сад. Вы говорите, что любите ее, и спрашиваете, любит ли она вас. Она вас, конечно, любит, а чуть позже, когда вы просите о поцелуе, она вам уступает. И само собой, уступает вам и дальше, если вы это предлагаете, и говорит «да», когда вы просите ее руки, и снова «да», когда вы умоляете простить ваши измены, бесчисленные и порой чудовищные, – с чего бы ее сестре быть менее уступчивой, чем она? – а когда вы от нее утомляетесь, она безропотно убирается во вдовий приют, монастырь или публичный дом… Или возьмем таверну. Вы сидите там со своими давними собутыльниками. Еще по выпивке? Конечно! И еще? Почему же нет! Вы решаете, что вам уже хватит. Они тоже думают, что больше не стоит. Но может быть, по стаканчику рома? Отличная идея! А потом по галлону морской воды? Замечательно. А напоследок по пинте свиной крови? Конечно же! И так со всем, что вы предложите. Понимаете? Представляете, на что это похоже?

Сальвестро сочувственно кивал.

– Возможно, вы понимаете, – продолжил Лукулло более спокойно. – И возможно, моя жена действительно меня любит, а мои друзья действительно живут только для того, чтобы со мною пить. Но возможно, что все вы просто соглашаетесь со мной, с Лукулло, самым приятнымчеловеком в Риме, с которым невозможно не согласиться. Откуда я могу знать? – Лукулло ненадолго умолк. – Так или иначе, – заговорил он снова, встряхнувшись, – все это очень мрачно, хотя, как заметил ваш друг, есть и проблески солнечного света. – (На лице у Бернардо изобразилось непонимание.) – Собаки, – напомнил ему Лукулло.

Бернардо пожал плечами. Последовала непродолжительная пауза.

– А ваша манера вести дела… – рискнул предположить Сальвестро. – Здесь это, должно быть, очень помогает.

– Деньги? Что такое деньги, как не всеобщее согласие? Серебро – хороший металл, с этим согласен каждый. Но если бы никто с этим не соглашался, разве был бы он столь же хорошим? Возможно, сегодня серебро более привлекательно в Венеции, или в портах Ганзы, или в Константинополе. Сколько дукатов дают за динар? Сколько динаров в рейхсталере? Скудо, цехины, гульдены, гроши… Их мелкие ссоры вызывают такой шум, что мир не в силах его переносить, а мы, bancherotti, наживаем свои состояния на улаживании этих ссор. С тех пор как Адам прикрылся фиговым листком, наши печали и радости связаны с деньгами. Если не соглашаться насчет денег, тогда насчет чего можно вообще согласиться? Деньги – самая бесспорная вещь в мире.

Как лучник, уверенный в себе, переводит взгляд на колчан и не следит за неумолимым полетом стрелы к цели, так и Лукулло, завершив свой маленький монолог, отвернулся в сторону. Сальвестро, конечно же, согласно закивал, поняв все сказанное лишь в самых общих чертах, но убежденный, что так оно и есть. Лукулло тяжело вздохнул. Бернардо молчал.

«Сломанное колесо» заполнялось народом. Нескольких человек, вошедших тем же путем, что и Сальвестро с Бернардо, точно так же встретили настороженным молчанием. Однако гораздо чаще распахивалась дверь в противоположной стене. За ней виднелись ступени, по которым поднимались или спускались мужчины со своими спутницами: молодые, с маслянистой кожей, эти женщины были наряжены в атласные или муслиновые платья кричащих расцветок. Появились двое юношей с подносами, уставленными едой и напитками, – они прошли в занавешенный дверной проем рядом с задней дверью. Потом заговорил Бернардо.

– Нет, это не так, – сказал он.

Лукулло обернулся на него с изумлением. Лицо его, не привыкшее выражать подобные чувства, приняло какой-то странный вид. Тогда, словно бы из сочувствия, задвигалось лицо Бернардо. Сначала лоб его пошел горизонтальными складками, затем – вертикальными, нижняя челюсть стала выпячиваться, а глаза, сузившись, уставились в точку, разве что на дюйм отстоявшую от кончика его носа. На лице Сальвестро отобразилось такое же удивление, что и на лице Лукулло. Оба они наблюдали за тем, как челюсть Бернардо приступила к работе – щеки при этом искривились, и за ними перекатывались желваки, словно двое здоровяков боролись за единоличное обладание его ротовой полостью. Адамово яблоко ходило то вверх, то вниз – сначала неспешно, затем все быстрее. Бернардо легонько жевал свой язык. Ошеломленный Сальвестро стал понемногу привыкать, осознавая, что происходит. «Да ведь он думает», – пришла мысль. Потом Бернардо снова заговорил.

– Деньги, – сказал он. – Они не бесспорны. Они совсем не бесспорны, потому что… – Последовала пауза, лицо его напряглось в последнем усилии – отчасти глотательном, отчасти спазматическом, лоб разгладился, челюсть втянулась, а оба здоровяка, кувыркаясь, полетели вниз по пищеводу. – Потому что их всегда не хватает.

Часом позже – нет, двумя, тремя часами – Сальвестро, сидя на краю кровати и снова натягивая рубашку, размышлял о реакции Лукулло. Когда женщина у него за спиной перевернулась на бок, он почувствовал легкое колыхание кровати. Снизу доносился приглушенный шум хлопающих дверей и повышенных голосов. На его взгляд, реакция эта была опрометчивой. Опрометчивой и даже необдуманной.

Лукулло, выслушав возражение, выпрямился на своей скамье, как жердь, и несколько секунд не произносил ни слова, лишь недоверчиво глядя на Бернардо через стол. Но потом он медленно поднялся на ноги, и Сальвестро, даже до того, как Лукулло открыл рот, ощутил исходящие от него волны, что накатывались на комнату и на мгновение затопили ее всю: волны добродушия, веселья, огромного и всепоглощающего счастья. Когда же Лукулло заговорил, требуя выпивки и еще еды, дабы отпраздновать сделку, то Сальвестро показалось, что свет в их углу сделался ярче, сияя на лицах обернувшихся к ним людей, тоже требовавших еды и выпивки, чтобы принять участие в торжественном событии.

– В бочке, вы говорите?

Восхищенное лицо Лукулло притягивало остальных завсегдатаев трактира, словно маяк, – они, охваченные возбуждением, удивленно трясли головами и вторили его восклицаниям, пока Сальвестро и Бернардо потчевали его рассказом о своем путешествии в Винету. Обшарпанные и оборванные, особенно по контрасту с Лукулло, завсегдатаи «Сломанного колеса» пялились на них из соседних кабинок, теснились на табуретах, приставленных к концу их стола, толпились сзади и все как один кивали вместе с Лукулло.

– И там вы раздобыли эти ножны, как я понимаю.

Лукулло, казалось, затаил дыхание, страстно желая услышать больше, и все остальные клиенты, в подражание ему, затаили дыхание, и Сальвестро услышал свой собственный голос – да, мол, так оно и было, – в то же время недоумевая, как можно подобрать что-либо со дна моря, сидя в закрытой бочке. Тогда Бернардо заявил:

– Да нет, в общем-то. Понимаете, он же был в бочке…

При подобных поправках Лукулло неизменно вскидывал в восторге руки и восклицал: «Этот говорит то, что думает!» или: «Да так все и было, конечно!». Он предложил тост «за искателей приключений», и все в «Сломанном колесе» единым духом выпили за их здоровье. Прибывала еда, горшки с горячим супом, чтобы размягчить сухомятку, плоский хлеб – лучшее, что мог предложить этот трактир. Непрерывной чередой заказывались кувшины пива и кубки крепкого вина, но, даже кивая и улыбаясь вместе со всеми, Сальвестро чувствовал некое другое настроение, скрытое за всеобщим весельем. Беседа текла непринужденно, но лишь тогда, когда говорил Лукулло; если же он замолкал, то его «придворными» овладевала смутная паника, которую они заглушали выпивкой. Лица вокруг него сияли и блистали возбуждением Лукулло, да и его собственным, как заметил Сальвестро в какой-то момент, спрашивая себя, чувствуют ли другие это «нечто», скрытое за их искусственным возбуждением? Да, в комнате царили веселье и добродушие, но под ними простирались неизмеримые глубины чего-то совершенно иного. Под ними простиралась зияющая пустота, и порождал ее тоже Лукулло.

(Его размышления перебил женский вопль из-за стены. За ним раздался еще один, потом – несколько глухих стонов. По другую сторону перегородки послышались ритмичные удары. Кровать, подумал он. Эти звуки заставили девицу подняться, и она обхватила ухо ладонью, прислушиваясь.

– Это Анджелика. Твой друг, должно быть… – Она не договорила.)

– Что, в «Посохе паломника»?! – возмутился Лукулло. – Вы хотите сказать, что остановились в «Палке», самой дрянной ночлежке во всем городе? Оставайтесь у меня!

Сальвестро уже готов был согласиться, подталкиваемый слушателями, – те настаивали на том, что отказываться глупо, что это прекрасное предложение, что надо сказать да, да, да…

– Нет, – сказал Бернардо, и Сальвестро почувствовал тогда, что гложущее его глубоко внутри беспокойство временно унялось. – Мы не можем. Нам надо остаться с монахами.

Секунду-другую казалось, что Лукулло станет протестовать, но он только всплеснул руками и воскликнул:

– Что ж, нет – значит, нет! Уж этот-то знает, чего хочет, а?

Да, да, да…Последовали уважительные замечания касательно свойств ума Бернардо, потом разговор расширился, коснувшись того времени, когда Лукулло оказался в сумасшедшем доме, потом снова вернулся к их с Бернардо путешествию с Узедома, расположенного так далеко на севере. Подошло время, когда Лукулло должен был увидеться со своими сыновьями на пьяцце. Он добился от Бернардо и Сальвестро обещания, что они непременно вернутся и выпьют с ним снова, и ушел, махая на прощание рукой. Общее собрание распалось так же внезапно, как и образовалось. Все разошлись по своим местам, протирая глаза и поглядывая на рассказчиков в смутном недоумении, словно только что пробудились ото сна. Бернардо и Сальвестро остались наедине с последним из участников пиршества, человеком примерно их возраста, ученым, который, похоже, оказался на мели и никак не мог выбраться из города.

– Убирайтесь отсюда, просто убирайтесь отсюда ко всем чертям, – твердил он, совершенно пьяный, и тут же начинал извиняться за свою грубость. – Я имею в виду Рим, а не это заведение.

В конце концов они его оставили, но перед этим Сальвестро разрушил колоннаду из сольдо, выстроенную Лукулло, и положил все монеты на треугольник из ткани, который оторвал от своей рубашки. Затем тщательно завязал узел. Когда они пробирались между столов к двери напротив той, в которую вошли, остальные небрежно кивали. У подножия лестницы одна из женщин, которую Сальвестро видел раньше, преградила им дорогу.

– Анджелика! – крикнула она в лестничный колодец.

– В чем дело? – спросил Сальвестро.

– Лукулло оставил вам подарок, – ответила она, затем снова крикнула.

Появившаяся Анджелика посмотрела на них обоих поверх балюстрады.

– Ну и кто же из вас знаменитый Бернардо? – спросила она.

Когда Бернардо сказал: «Это я», ему было велено подняться наверх.

Теперь кровать за стеной утихомирилась. Сальвестро натянул башмаки. Женщина молчала, быстро одеваясь на другой стороне кровати, потом поднялась и напудрилась чем-то, пахнущим розами. Двинувшись к двери, она провела рукой по плечу Сальвестро.

– Что ж вы такой вялый, господин искатель приключений? – спросила она. – Ладно, со всяким бывает.

Ожидая появления Бернардо, Сальвестро услышал тяжелые шаги, поднимавшиеся по лестнице. Вскоре в дверь просунул голову лысеющий человек.

– Вы Бернардо или другой? – спросил он.

– Другой, – ответил Сальвестро.

– Ладно, пойдет. – Он стал разматывать длинный кусок ткани, внутри которого что-то было. – Лукулло оставил вам вот это. – В руке у него оказались ножны. – Отличный был рассказ про бочку. Здесь, в «Сломанном колесе», всегда рады хорошему рассказу. Там, в передней комнате, вы повстречались с Симоне. Он здесь для того, чтобы отпугивать паломников. В следующий раз входите с другой стороны, со двора. Я – Родольфо, в отличие Лукулло, самый неприятный человек в Риме. – И он рассмеялся, видя, что Сальвестро по-прежнему озадачен. – Хозяин этого заведения. Так или иначе, это ваше. – Он протянул ему ножны. – Где вы их раздобыли?

Он вспомнил, как с трудом пробуждался тем утром: во сне его зубы вонзались в стволы деревьев и застревали в них. Он глотал завитки и обрывки коры, а его резцы прогрызали неглубокие желобки в находившейся под корой древесной плоти. Рот его, казалось, все еще был полон кислого сока, когда он открыл глаза. Бернардо уже проснулся и грыз капустную кочерыжку. Сальвестро бесшумно подался к нему, прижимая палец к губам. Они встали на ноги и лишь тогда заметили приора, так же, как и они, бодрствовавшего среди спящих тел.

– Это вам за ваши труды, – чуть слышно проговорил приор, вынимая руку из сундука.

Он вручил Сальвестро серебряные ножны. В этом жесте ощущалась некая скрытность, точно другие монахи могли воспротивиться такой расточительности со стороны приора. Бывали и другие подобные случаи, когда Сальвестро подавлял желание вовлечь в разговор того или иного из монахов или же, подслушав, о чем они говорят, высказать свою точку зрения. Как-то раз в горах над Больцано они до самой ночи не встретили ни единой души и вынуждены были как могли устраиваться на ночлег среди сосновых стволов. Почти полная темнота под древесным пологом и тишина, не нарушаемая ни малейшим дуновением ветерка, удручали послушников. Дрожа от холода, Сальвестро слышал, как Йорг говорил им: «Но тишины не бывает. Бог дышит повсюду. Разве вы не слышите?» Когда же они помотали головами, он продолжил: «Нет? Вы уверены?» Он сам задышал громче, потом поочередно приложил ухо к груди каждого из них, говоря: «Думаю, я его слышу». И они наконец поняли. «Это дыхание Бога, слышите? Всего лишь одолженное нам на время. Прислушайтесь…»

И Сальвестро, прислушиваясь к самому себе, подумал об улице в Прато, на которой они оставили ту женщину и где тишина была подспудным стуком, от которого он спасался внутри самого себя. Прежде чем он успел сдержаться, он сказал что-то насчет того, что наихудшая тишина – та, которая громче всего на свете, сказал что-то очень глупое, но Йорг повернулся к нему в удивлении и произнес: «Ну вот, видите? Сальвестро это понимает…» – и он продолжил бы, но в этот момент приблизились двое монахов постарше и приор отвернулся от него, будто своими ободряющими словами перешел некую негласную границу в их отношениях. Бывало и другое – неосмотрительные похлопывания по спине, когда впереди показывался постоялый двор, немногословные поощрения, обмен беглыми фразами по пути, – и всякий раз Йорг отступал, останавливался, словно такого рода похвала была для приора слишком большим отступлением от его обычной сдержанности или слишком явным признанием особой роли Сальвестро. Ножны были вручены сходным образом, потому что стоило забормотать слова благодарности, как Йорг нетерпеливо отвернулся, и Сальвестро, как и прежде, почувствовал себя немного сбитым с толку и каким-то неуместным. Сальвестро и Бернардо не были ни с монахами, ни с их приором – они были чем-то вроде клина, вбитого между Йоргом и его братией. Сальвестро сунул ножны за пояс.