Текст книги "Вознесение"

Автор книги: Лиз Дженсен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава десятая

На свете есть много такого, во что мне хотелось бы верить, потому что тогда жизнь обрела бы связность. Например, в Бога. Или в то, что на пороге смерти перед взглядом вихрем калейдоскопических картинок проносится вся твоя жизнь: драмы, травмы, заоблачные взлеты, мрачные провалы, или те застывшие кристаллики времени, в которых, будто в каплях смолы, заключено то или иное переживание: запах форзиции, расцветшей у детского сада, или фраза – «са va tourner au vinaigre» <sup>[10]10
  «Дело пахнет керосином» («дословно: превратится в уксус») (фр.).


[Закрыть]</sup>, – с горечью оброненная мамой в телефонном разговоре, или чпокающий звук, с которым взрывались блохи, которых мы с Пьером вылавливали из шерсти нашего терьера и бросали на нагретый мангал, или ужасающая интимность первого поцелуя, или страшный удар, каким стала для меня смерть матери, или неразбериха, царившая на свадьбе Пьера, или догадка, обрушившаяся на меня в тот момент, когда отец вместо «кухня» сказал «Месопотамия», или тот вечер, когда я кричала на Алекса и он вывернул руль, или утро, когда врачи объявили мне окончательный диагноз, а я не нашла ничего лучшего, как посмотреть на часы и подумать: «Одиннадцать двадцать три».

Или двадцать второе августа – день, когда Стамбул обратился в прах, а с ним и последние сомнения и я переступила черту.

Черту, оставшуюся так далеко позади, что прежняя жизнь кажется пустым сном.

Октябрь, но на улице так тепло и солнечно, будто лето еще не кончилось. Пахнет попкорном – это ветер с моря несет запах дешевого биотоплива, попутно вороша палую листву. На далеком горизонте, под голубым в белых прожилках небом, машут крыльями ветряные турбины. Проезжаю по улицам Хедпорта, где разыгрывается деловитый утренний ритуал: люди стайками бегут кто на работу, кто в школу, выгуливают собак, отмыкают двери лавочек и контор. Жуют на ходу круассаны, потягивают кофе с молоком, стоят в очереди на трамвай. Торопятся – на утреннее собрание «Общества анонимных алкоголиков», на распродажу строительных материалов, а может – в объятия возлюбленных. Страх и нетерпение – стимулирующий коктейль: в Торнхилл я въезжаю уже в девять. Паркуюсь на привокзальной парковке и, имея в запасе целый час, направляюсь к прославившей этот городок средневековой церкви, путь в которую лежит через жутковатое кладбище, окруженное бастионом грубых цементных стен. Лавирую между просевших могил разросшихся тисов. В желобки на шинах коляски набиваются каменная крошка и строительный песок.

Даже с распахнутыми настежь дверями в склепе темно и холодно, как в морозильной камере. Витражи над кафедрой переливаются сложными спектрами канонических цветов, заключенных в частый переплет потемневшего свинца. Одна из стен покрыта фреской с изображением пригвожденного к распятию Христа: голова, склоненная набок, выпирающие ребра. Из-под вонзенного копья ручьем льется кровь, вокруг хищно кружит воронье. Поежившись, выгребаю из кошелька горсть монет и ссыпаю их в ящичек для сбора пожертвований.

Вдыхаю затхлый дух – воск и селитра, – которым пропитаны все божьи храмы размером больше сотни квадратных метров. Здесь собирают деньги для страдающей от засухи Африки, потому что треть планеты осталась без питьевой воды. Неужели это правда? Как, почему? Будь я верующей, кинулась бы искать свечку. Увы: я погружаюсь не в молитву, а в созерцание цветных стекляшек, пытаясь уловить сюжетную линию, которая объединила бы разрозненные кусочки. Без четверти десять поворачиваю на выход – назад к солнцу, палящему столь нещадно, что предметы кажутся выцветшими: белесые пятна в искрящейся кайме. Вернувшись к машине, втаскиваю сложенную коляску на пассажирское кресло, когда в памяти, призванные узорчатым переплетом, вдруг всплывают вчерашние черные птицы. Вороны?

Ни с того ни с сего мои губы расплываются в широкой улыбке. Да здравствует подсознание! «Пшеничные поля и вороны». Автор – «ВВГ».

Включаю радио – вдруг появились новости о Бетани? – но попадаю на передачу о пенсиях – предмете, который все больше занимает умы переваливших за пятый десяток британцев. Это одна из тех дискуссий в прямом эфире, когда звонящие – люди «из разных слоев населения», но почему-то в основном представители среднего класса – делятся своими финансовыми затруднениями, вежливо наседая на приглашенного эксперта. Как раз в тот момент, когда тот пускается в рассуждения об ипотеках с опцией выкупа, дверь магазинчика напротив распахивается и выплевывает мужчину в мятых джинсах и красно-белой футболке с мультяшным тарантулом на груди. В руках у него гигантский пакет тянучек-ассорти. Незнакомец переходит дорогу, оглядывает парковку и, взмахнув рукой будто старому другу, направляется прямиком ко мне. На вид ему лет тридцать пять. Взъерошенная копна черных волос, солнечные очки в пол-лица. Выросший мальчишка-скейтбордист или барабанщик из любительской группы, которая еще не оставила надежды прославиться. Выключив радио, приспускаю стекло.

– Габриэль Фокс? – спрашивает он. Киваю. – Позволите к вам присоединиться?

Каковы бы ни были обстоятельства, австралийский акцент всегда вызывает у меня улыбку.

– Пожалуйста. Коляску только переложите.

Обогнув машину, незнакомец открывает пассажирскую дверцу, небрежно роняет пакет мне на колени и одной рукой перебрасывает коляску на заднее сиденье, после чего усаживается и защелкивает ремень.

– Надеюсь, угощение предназначено не мне, – говорю я. – Не люблю лакричные тянучки. А мои племянники вечно дерутся из-за ирисок.

– Бетани просила. Ей лакрица нравится. Нед Раппапорт, климатолог.

Этот невидимый вопросительный знак после каждой фразы – сколько же в нем оптимизма. Пожимаю протянутую ладонь. Рукопожатие у него крепкое, рука – загорелая и мускулистая. Из-под рукава выглядывает вытатуированная ящерка. В былые времена, когда женское начало еще было во мне живо, подобное сочетание качеств вызвало бы во мне очень любопытную реакцию.

– Вы из Австралии?

– Из Брисбейна. Учился в тамошнем универе. – А в перерывах между семинарами конечно же курил травку и носился по волнам. – Но жил я по большей части в Штатах. Работал в НУИОА.

– Что в переводе для непосвященных означает?..

– Национальное управление по исследованию океанов и атмосферы. Хотя я вот уже пару лет как уволился. Надоело. Пятнадцать лет расписывал сценарии климатической катастрофы, и хоть бы кто на них посмотрел. После «Катрины» плюнул и ушел на вольные хлеба. Давайте прокатимся. На съезде налево, потом первый поворот направо. – И, неожиданно чихнув: – Пардон. Аллергия.

Ага. Значит, человеческое нам все же не чуждо.

– Как Бетани? – спрашиваю я и, повернув ключ в зажигании, трогаюсь с места. Несмотря на мои усилия держать себя в руках, я все больше волнуюсь. Одному Богу известно, что у нее там в голове, после двух-то лет взаперти. Разве может климатолог из Брисбейна с татуировкой на бицепсе разглядеть тревожные сигналы?

– Идет на поправку. Ожоги заживают, повязки я менял каждый день. В голове у нее тараканы. Ну, для вас это не секрет, верно?

– Как моральный настрой?

– Зашкаливает.

– Охотно верю, – киваю я на сладости. – Кто-нибудь ее караулит?

– Почти все время. Нам на кольцевую. Днем она бегает по всему дому, но на ночь мы ее запираем, на всякий случай. Розетки у нее в комнате я все вырубил. Если честно, она нам дает прикурить. Все время требует «току». Хотя, может, оно и нормально, я с шизиками раньше не сталкивался. Вот приедем часа через два – если пробок не будет, – и увидите сами. Мы очень рассчитываем на ваше умиротворяющее влияние.

Сжав руль покрепче, анализирую услышанное.

– Значит, поэтому-то меня и позвали? Потому что сами вы с ней не справляетесь?

Контур его профиля меняется.

– Из того, что мне говорили, у меня создалось впечатление, что вы с нами. Выходит, я ошибался?

Тревога в его голосе звучит вполне натурально.

– На роль слепого орудия я не соглашалась.

На загорелом лице появляется застенчиво сконфуженное выражение.

Понимаю. Простите. Мы долго обсуждали этот вопрос и решили, что так будет лучше. Мы и сами не рады, но такой уж сложился консенсус.

– Знаете, я не слишком доверяю консенсусам. Особенно таким, в которых я не участвовала. Кстати, «мы» – это кто?

– Я, Фрейзер и Кристин Йонсдоттир – это одна…

– Знаю, – перебиваю я с излишней резкостью. – Я навела о ней справки.

Покосившись на меня, Нед говорит:

– Фрейзер решил, что, узнай вы о наших планах, ни за что бы не согласились. А если бы и согласились, полиция вас все равно бы вычислила. Если Бетани права, на кону стоят судьбы многих людей.

После Стамбула тут нечего и спорить. И отмахнуться от моральных соображений тоже нельзя. Смотрю на дорогу, силясь подавить эгоистичные мысли и некую горечь.

– Расстроились? – спрашивает Нед.

– Почти нет, учитывая, в каких обстоятельствах состоялось наше с вами знакомство, – отвечаю я светским тоном и в подтверждение одариваю его доброжелательной – сладко-поцелуйной – улыбкой. Будто стюардесса, принимающая от пассажира использованный бумажный пакет. – Так вы сами ее похитили или кого подрядили?

– Виновен, ваша честь. Обошлось без насилия. Жертва не возражала. Напротив.

Могу себе представить. Побег в обществе катастрофомана, любителя футболочных приколов, который к тому же подрабатывает доставкой конфет… Бетани, наверное, решила, что сбылась ее голубая мечта. Одна из.

– А как вы оказались в этом замешаны?

– Мы с Фрейзером – давние приятели. Одно время он тоже подвизался в НУИОА.

И наверное, мне об этом рассказывал. А я, наверное, забыла.

– Ну и где же он теперь?

Физик – рана, в которой я все время ковыряюсь, невзирая на боль. Нет, потому что – боль.

Сделал остановку в Париже, по пути из Бангкока. Кристин с ним вчера разговаривала. – Смотрит на часы. – Сейчас он, наверное, уже в воздухе.

Меня обжигает ревность. Значит, ей он звонит. Оно и понятно – это ее он трахает, а я для него как была, так и осталась орудием. Он меня использует, а я, как наивная дурочка, должна ему содействовать – ради спасения мира, на который мне плевать, и чем дальше, тем больше.

Под ребрами начинает извиваться гигантский, ядовитый червь.

Следующую четверть часа мы едем в молчании.

– А вам не кажется, что все эти разговоры о самопожертвовании – пустые слова?

Идеалист, он, наверное, вообразил, будто я думаю о тех, чьи жизни будут разрушены в результате катастрофы, явившейся Бетани словно далекий безумный мираж. Он же не знает о черве у меня в груди. На самом деле я думаю об одной хорошей своей знакомой – о себе. А так – же о неком физике, чьими стараниями от моего душевного спокойствия остались одни лохмотья, и неизвестно, смогу ли я когда-либо прийти в себя. О потерянной любви, об обманутом доверии, об отсутствии рамп на затопленных опустевших землях, об утраченных надеждах и практических невозможностях, о беспомощности, которую чувствуешь в бесконечном, темном туннеле, где тебя бросили с парой бесполезных ног.

– То есть это вы так считаете? – спрашивает Нед, бросив на меня испытующий взгляд.

Глубокий вдох и мед ленный выдох – как я учу людей на курсах релаксации.

– Я такой же человек, как другие, и ответа у меня нет, – говорю я, глядя на мелькающие за окном поля кукурузы. – Ван Гог покончил с собой после того, как нарисовал такой же пейзаж.

Хотите, остановимся.

– Не нужно, – говорю я, собрав себя в кучу. Этот человек явно не подозревает о моих отношениях с физиком. Изображаю улыбку. – В чем смысл открытки с волынщиком?

– Отвлекающий маневр.

– Я, конечно, рада, что вы воспринимаете Бетани настолько всерьез, что готовы ради нее рискнуть тюремным заключением. Но детектив Кавана не дурак.

– Проверить эту версию ему все равно придется, а на это нужны люди, так что геморрой ему обеспечен. – Прихлопнув на руке букашку, климатолог подносит ее к лицу. – Если вам позвонят, не говорите, где вы. Пообещайте перезвонить, чтобы я успел вас проинструктировать. До Хедпорта от нас всего день пути. Выедете сегодня вечером.

Логика мне понятна, но перспектива возвращения в Хедпорт меня совсем не вдохновляет. Видимо, складывая чемодан, я упаковала в него больше надежд, безрассудства и самообольщения, чем думала.

– Куда мы едем?

– На ферму в Норфолке. Владелец – мой приятель, морской биолог, один из ведущих специалистов в хемолюминесценции. Сейчас он где-то в арктическом Заполярье, выкапывает глубоководных червей. Слыхали об азиатском эксперименте со светящимися лепешками из генетически модифицированного риса? Это один из его учеников придумал, после того как переметнулся во вражеский стан, – усмехается Нед.

– Насколько я поняла из своих поисков, речь идет о замерзшем метане. Который где-то там добывают.

– Похоже на то. По крайней мере, рисунки на это указывают. Когда Кристин их увидела, то поразилась их точности.

– Она была в числе ученых, с которыми списался Фрейзер?

– Нет. Но ей переслали его письмо, после чего она с ним связалась.

«Во всех смыслах этого слова».

Потом он позвонил мне, ну я и прилетел. На следующем перекрестке – налево. Давайте-ка послушаем новости, – говорит Нед, включая радио.

Динамики разражаются музыкальной заставкой. Одиннадцать часов. В странах третьего мира продолжаются демонстрации голодающих. Мэр Лондона признался в расхищении городской казны. А отец Бетани Кролл, пациентки психиатрического учреждения, похищенной из городской больницы в минувшую среду, выступил с трогательным обращением, в котором призвал похитителей вернуть дочь в целости и сохранности. Мы с Недом переглядываемся, и он прибавляет звук.

– Моя дочь – очень больной ребенок, – скорбно взывает преподобный Кролл. – Она нуждается в постоянной психологической и духовной поддержке. Прошу вас, если вы видели Бетани или знаете, где она, позвоните в полицию. Или отведите ее в свою церковь. Мы все молимся о ее благополучном возвращении.

Нед выключает радио. Я чувствую, что его скрытые за темными очками глаза внимательно меня разглядывают.

– Удивлены?

– Да, – говорю я, подумав. – Во-первых, странно, что они так быстро обнародовали ее имя. Во-вторых, Леонард Кролл ни разу не навестил ее в Оксмите, так с чего бы ему вдруг так волноваться?

– А вы как думаете?

– Думаю, он искренне верит, будто Бетани опасна. Он из «жаждущих». Происки дьявола, креационизм, вознесение и прочие бредни. Джой Маккоуни…

– Та докторша, у которой рак? – Киваю. – Фрейзер говорил, она превратилась в нашу единомышленницу.

– Мне думается, Бетани разглядела болезнь Джой раньше врачей. А когда та отказалась вытащить ее из Оксмита, намекнула, будто это ее рук дело. Решила ее подурачить.

А в случае катастрофы…

Вопрос не нуждается ни в продолжении, ни в ответе. Мои мысли галопом несутся в том же направлении. Если СМИ свяжут надвигающуюся катастрофу с именем Бетани, а Леонард Кролл и Джой Маккоуни поделятся своей версией происшедшего, то в довершение всех наших бед начнется охота на ведьм. Какое-то время мы обдумываем печальные последствия такого поворота событий.

– Так вы – специалист по клатратам? – прерываю я затянувшуюся паузу.

– Нет. Но в НУИОА я смоделировал много разных сценариев, в том числе и метановый. А с началом промышленной добычи опасность возросла, и существенно. Новая нефть. Все – Китай, Штаты, Индия – хотят свой кусок пирога. И все понастроили экспериментальных вышек в прибрежных водах.

– А как они извлекают газ?

– Как придется, – презрительно фыркает он. – Можно дестабилизировать гидраты, впрыскивая горячую воду в придонный грунт. Изменение давления приводит к высвобождению метана. Газ поднимается по трещинам к поверхности морского дна, где его сжижают и выкачивают, как нефть или любой другой газ. Есть и другой метод: из залежей высверливают куски, а потом вылавливают их огромными брезентовыми «сачками». Игра с огнем… Хотя, придумай кто безопасный способ эксплуатировать метановые залежи, это решило бы энергетическую проблему раз и навсегда. Метан чище нефти и угля, если с ним правильно обращаться. Он подходит для любых механизмов, а его запасы поражают воображение. Метан вывел бы человечество из энергетического кризиса. К сожалению, он нестабилен, а значит, может встать нам так дорого, как никому и не снилось. Даже в самом страшном сне.

– Есть же протоколы о глобальном климате…

Нед Раппапорт мрачно хмыкает:

– Значит, случись беда…

– Если без обиняков, Габриэль, то все мы окажемся в жопе. Простите за выражение.

Молча веду машину.

Выехав из Торнхилла, мы пересекаем 25-ю автостраду и берем курс на Норфолк. Где-то между Эли и Кингс-Линн несколько километров тянутся коммерческие центры, жилые районы и фабрики, но вскоре они остаются позади, уступив место открытому сельскому пейзажу: вспаханные поля уводят взгляд к горизонту, где торчат телеграфные столбы и пасутся под нависающим небом овцы, будто шарики ванильного мороженого. Мы выехали на прямую дорогу, по бокам от которой виднеются запоздалые первоцветы и несет свои мутные воды зловонный канал, черный как чернила. Солнце спряталось в киселе облаков. Пахнет сеном, жжеными листьями и какой-то химией. Километров через пятнадцать сворачиваем на проселок. Среди зарослей крапивы на обочинах мелькают ягоды шиповника и случайные островки горчицы. Опускаю стекло – в машину врываются запахи дизеля и рапса. Вскоре дорога поворачивает, открыв взгляду пологий спуск холма и дом из серого камня с садом, укрытым за полуразвалившейся стеной из сложенных елочкой камней. За домом виднеются блестящее озерцо, окруженное рощицами берез, заброшенная оранжерея и огромная, скорбно-величавая ветряная турбина.

Местечко укромное, но и здесь нам задерживаться не стоит, – объясняет Нед. Теперь, когда мы добрались до места, он сидит как на иголках, словно утренняя поездка в Торнхилл на наше рандеву была кратким антрактом посреди бесконечной, невыносимой пьесы. – Скоро придется передислоцироваться в другое место. Можно припарковаться за домом.

Огибаю ветряк, и у меня перехватывает дыхание.

Она здесь. Стоит, повернувшись спиной, но я узнаю ее с первого взгляда. Волосы у нее светлее, чем на фотографии. И шелковистее. Будто сотканные из светлого меда. Она говорит по телефону. Как я выдержу предстоящее знакомство – понятия не имею.

– А вот и Кристин, – говорит Нед. Делаю заинтересованное лицо, спрятав ужас подальше. – Надеюсь, ее собеседник – Хэриш Модак.

Модак – планетарист с тяжелыми веками. Серый кардинал «зеленых».

– А откуда она его знает?

Услышав шум мотора, Кристин Йонсдоттир поворачивается и с улыбкой показывает на телефон, давая понять, что присоединится к нам, как только договорит. Нед машет ей рукой.

– Его жена, Мира, – бывшая начальница Кристин. Старшая коллега, советчица. В общем, что-то вроде второй матери. Мира умерла, но Кристин время от времени общается с Модаком. – Свитер на ней длинный, не скрывающий очертания груди и бедер. – На сегодняшний день Модак – наша главная надежда. Если нам удастся привлечь его на свою сторону, то к нам прислушаются.

– А если нет?

Теперь ясно, почему физик перед ней не устоял.

– Хотелось бы мне сказать, что найдется, дескать, и другой способ. Но увы.

Его и винить нельзя, думаю я.

– Так что же будет, если Модак вам не поверит? – переспрашиваю я, просто чтобы отвлечь себя от печальных мыслей.

– Поверит, никуда не денется, – отвечает Нед и протягивает руку. – Вот здесь остановитесь. Ради этого Фрейзер и полетел в Париж. Взял с собой рисунки Бетани и все, что смог наскрести. Но Модак – упрямый тип. Требует дополнительных доказательств.

Паркуюсь и глушу мотор.

– А если мы представим доказательства, он готов выступить публично?

Чихнув напоследок, Нед распахивает дверцу:

– Кто его знает. Ему семьдесят восемь лет. Детей у него нет. И никаких теплых чувств к людскому роду он не испытывает. Вбил себе в голову, что человечеству якобы суждено самоуничтожиться. Что в истории Геи настает новый виток. Для Модака мы – такой же биологический вид, как любой другой. Как появились, так и исчезнем. Поэтому, даже если он нам и поверит, может просто умыть руки. Пожмет плечами, скажет, что мы сами во всем виноваты, и пожелает приятного полета в тартарары.

– И как мы изменим его мнение?

– Вы же у нас психолог, – говорит он, отстегивая ремень.

– Ах вот оно что. Так это еще одна причина, по которой меня пригласили?

Он отвечает обаятельной улыбкой мальчишки. Невзирая на расстроенные нервы и грызущего меня червя, сердиться на него невозможно.

Нед Раппапорт открывает мою дверцу:

– Сейчас достану вам кресло.

В доме витает уютный, старомодный запах мебельного воска. Низкие потолки, темнота после яркого света сначала кажется непроглядной, а потом начинает бледнеть и рассеиваться, превращаясь в тусклый желтоватый сумрак. Массивные балки. Сверху доносится быстрый топот кроссовок и внезапно смолкает, будто споткнувшись.

– А вот и Бетани, – говорит Нед. – Открыла для себя гигиену, чем немало нас порадовала. Через пару минут спустится. Прошу вас.

Следую за ним по коридору, где на стенах развешана довольно эклектичная, но внушительная коллекция произведений искусства: мрачные гравюры на дереве, прозрачные акварельные пейзажи, более основательные масляные полотна и иллюстрации, на которых детально изображены насекомые, рыбы и моллюски. Иногда даже не отдаешь себе отчета, как изголодались глаза. Или может, я просто сублимирую свои эмоции? Так или иначе, мне хочется устроить себе пиршество.

Нед Раппапорт толкает темную дверь, за которой открывается необъятных размеров, пропахшая временем гостиная, она же кабинет. Портьеры задернуты, но в полумраке все же можно разглядеть контуры древних диванов, кресел, журнального столика, компьютерного стола и многочисленных застекленных витрин, набитых образчиками высушенных рыб, окаменелостей, маринованных червяков и морских раковин – каждый со своей этикеткой, на которой указано родовое название и эпоха. В этой пещере Али-Бабы явно поработал некто весьма педантичный, прилежно классифицируя сокровища. Две стены занимают полки, уставленные сосудами, от которых исходит слабое фосфоресцирующее сияние. Подъехав поближе – будто мотылек на свет, – я вижу, что внутри плавают крошечные, похожие на креветок рачки с хрупкими щупальцами.

Что это?

Протянув огромную ладонь, Нед снимает один сосуд и вручает его мне. Банка оказывается тяжелой и прохладной на ощупь. Сжав ее обеими руками, присматриваюсь к одному из пленников. Откуда-то изнутри его тельца исходит слабый, бледнеющий ближе к хрупким конечностям свет. Вокруг кружатся всплывшие со дна блестки.

– Миодокоповые. Ракообразные подкласса ракушковых. Выделяют светящийся пигмент, чтобы привлечь партнера, и даже после смерти испускают световые волны. Собирательное название – Luzifer gigans. Японские солдаты использовали их во время Второй мировой: собирали, толкли, а потом мазали этой кашицей руки – и вот, готовый фонарик. – Возвращает банку на место. – Как донесла разведка, помощи от вас можно ждать только после порции кофе. Пойду запущу процесс.

Швырнув конфеты на пухлую зеленую софу с лопнувшим швом, он поворачивается к выходу.

– Нед. Подождите…

Поздно. Дверь уже захлопнулась.

Долгая дорога начинает сказываться. Пора бы принять горизонтальное положение. Лавируя между витринами, проезжаю в глубь комнаты. Недалеко от набитого шишками и сухими березовыми ветками камина стоит потертый полосатый шезлонг, на котором, похоже, можно неплохо устроиться. Рядом с ним пристроился столик орехового дерева, весь в круглых следах от чашек, напротив – зеленая софа и пара продавленных кожаных кресел наподобие тех, что еще встречаются в клубах для пожилых джентльменов. Перебираюсь из коляски на шезлонг и, скинув туфли, подтягиваю ноги. Ложусь. Сквозь прорези в жалюзи в комнату просачиваются тонкие полоски света, и видно танцующие в лучах пылинки. Глаза еще привыкают к темноте, поэтому ее появление я замечаю не сразу.

И ничего не слышу. Пока…

– У-у-у!

Подпрыгиваю, еле удержавшись от визга.

– Ага! Что, Немочь, не ждала?

Вся мокрая после душа, с темными разводами на футболке и редкой щетиной на голом скальпе, Бетани Кролл похожа на куклу, сотворенную безумным шаманом. По рукам змеятся следы шрамов – ядовито-багровые с потеками желтого. Ладони – словно кошмарно изуродованные медузы: сплошная масса ободранной, пузырящейся кожи. Разведя руки в стороны, Бетани трясет плечами, как певичка в водевиле.

– Рада тебя видеть, – говорю я.

– Ты смотри у меня. А то вдруг мы с тобой лесбиянками заделаемся.

Она стремительно, с пугающей быстротой, приближается, воздев руки, как будто держит огромные механические кусачки. Подтягиваюсь в вертикальное положение, жалея, что я не в коляске.

– Как ты тут? – спрашиваю я, а сама ломаю голову: как бы увеличить личное пространство? Через пару секунд проблема разрешается сама собой – Бетани замечает на софе гостинец, кидается к нему и, схватив пакет, надрывает его зубами. Черт, надо было его припрятать.

– А ты как думаешь? – Тут расстояние между нами снова сокращается: Бетани вспрыгивает на журнальный столик и встает лицом ко мне – зловредный босоногий эльф в зеленых леггинсах, промокших там, где она забыла вытереться, с пакетом сластей, испускающих тошнотворный химический запах. Запустив руку внутрь, она находит лакричную завитушку, неловко ее разворачивает и, сунув краешек в рот, мотает головой. – Тут не дом, а пятизвездочная гостиница. Хочешь конфетину?

Она явно стоит на грани чего-то. Радуется обретенной свободе – свободе, которая позволяет ей…

– Нет, спасибо. Ты бы не слишком налегала на сахар.

Снова меняю положение тела. Без коляски мне неуютно. Бетани по-прежнему стоит прямо надо мной, сжимая и разжимая изуродованные ладони.

– Эй. У меня кончики пальцев покалывает.

– Это называется боль. Совершенно нормальное явление. Может, присядешь?

– Чуешь близость моря? – спрашивает она и, спрыгнув со стола, подходит к окну. Такое ощущение, как будто ей все время нужно двигаться. – Оно дышит нам в спину. Чувствуешь его дыхание? А запах? Пора уносить ноги подальше от побережья. – Раздвигает жалюзи еще немного – сквозь прорези льется солнечный свет, и можно разглядеть дорогу за окном, яркий ландшафт, теплицу, белые лопасти ветряка. – Хижина в горах, вот что нам нужно. Вот куда бы я перебралась, хотя и пропустила бы весь спектакль. Мне нужен электрошок, Немочь. Сможешь устроить мне сеанс прямо здесь?

Пока она говорила, на дороге появилась серая машина. С тоскливым страхом думаю о том, кто окажется внутри. Из-за теплицы выходит Кристин Йонсдоттир и, сунув телефон в карман, направляется к входной двери. Она чем-то встревожена. А может, просто задумалась. Интересно, что она почувствовала, увидев меня. Стройная фигурка останавливается на пороге и оборачивается: должно быть, услышала звук мотора.

– А вот и наш герой-любовник, – мурлычет Бетани, проследив за моим взглядом.

Пытаюсь отвести глаза – тщетно.

Притормозив, он паркует машину. Выходит. Выражение, с каким исландка на него смотрит, ни с чем не спутаешь. Когда-то и мое лицо вот так же светилось. А сердце тоже…

Глядя на обнявшуюся парочку, моргаю и с трудом сглатываю.

Трахаются как кролики, – сообщает Бетани будничным тоном.

Наконец они отстраняются друг от друга. Кристин Йонсдоттир показывает на дом и взволнованно что-то рассказывает. Нечто заставившее его сначала обрадоваться, а потом тревожно нахмурить брови.

– Посмотри на них. Он с нее глаз не сводит. – Искоса на меня поглядывая, Бетани снова запрокидывает голову и засовывает в рот очередную лакричную полоску. – А как она стонет! И оргазмы у нее прям-таки бесконечные. – Прервавшись, Бетани смотрит на меня, оценивая эффект. – А он тоже хорош. Рычит, как лев. Да, Немочь? – ухмыляется она.

Отрываю взгляд от окна и зажмуриваюсь, пытаясь остановить поток воспоминаний. Даже не голая – освежеванная, я лечу в пустоту.

– Кофе, – объявляет Нед, внося маленький поднос. – Колумбийский. Фрейзер сказал, вы только такой и пьете, вот я и запасся. Вижу, конфеты ты уже нашла, Бетани. Погоди, у вас тут все в порядке?

Нет! – рвется у меня с языка. Ради всего святого, увези меня отсюда, пока я не умерла.

– Да мы тут секс обсуждали, – радостно сообщает Бетани. – Кто с кем и как.

В ответ на непонимающий взгляд Неда заставляю себя уклончиво пожать плечами. Но Бетани уже понесло.

– А ты, Нед, часто дрочишь? – Его лицо напрягается, под щетиной перекатывается мускул. Бетани с ухмылкой продолжает: – Наверное, скучаешь по своему дружку. Бывшему. Видишь ли, Немочь, по его виду, может, и не скажешь, но наш приятель Нед любит подставлять задницу.

Тут она бросает на него победоносный взгляд, а я смущенно краснею. Конечно. Могла бы и сама догадаться. Глядя, как дергается его кадык и ходит челюсть – будто он что-то жует, – я чувствую прилив жалости. Нед ставит поднос и начинает разливать кофе.

– Что-то я не припомню, Бетани, чтобы я делился с тобой подробностями своей личной жизни.

– Зачем? Я и так все увидела. Есть у меня такой неприятный талант. Да, Немочь?

Нед вопросительно косится на меня. Качаю головой. Удивительно, и как этого раньше не случилось?

На улице, прямо под окном, слышны тихие, оживленные голоса Фрейзера Мелвиля и Кристин Йонсдоттир. Нужно срочно отсюда бежать. Бетани, мгновенно почуяв мою нервозность, быстрым движением разворачивает мое пустое кресло и отпихивает его в сторону. Неслышно проехавшись по всей комнате, оно застывает у двери.

В ответ на мой взгляд Нед послушно подкатывает кресло к другой стороне шезлонга и ставит его так, чтобы я могла положить на него руку. Голоса под окном смолкли. Из коридора доносится звук приближающихся шагов. Кто-то из них направляется к нам – один. Дверь открывается, но поднять глаза я не в силах. Я и так знаю, кому принадлежит заслонившая весь проем тень.

– Габриэль! Слава богу, ты здесь! Значит, план все-таки сработал! – взволнованно восклицает он, не подозревая, какие бури бушуют в этих стенах. – Привет, Бетани. Привет, Нед.

Отпиваю глоток кофе, спрятавшись за чашкой и пытаясь растянуть эту крошечную отсрочку.

– Я тут как раз о вас с Кристин рассказывала, – сообщает Бетани и улыбается так широко, что видно черный язык. Вылитая горгулья. – Но раз ты теперь здесь, передаю слово тебе.

В тот день, когда она сунула вилку в сеть, – почему, почему она не умерла?

Вспыхнув, искоса смотрю в его сторону. Заметив выражение моего лица, физик застывает как вкопанный. Его улыбка испаряется.

Бетани театрально вздыхает:

– Берегись, Фрейзер! Она здорово на тебя зла. Можешь и по яйцам схлопотать. Пока!

Довольная собой, она хватает конфеты, бежит к двери и, нырнув под руку физика, исчезает.

Напротив меня, поглощенный своими мрачными думами, молча потягивает кофе Нед. Наши с физиком взгляды встречаются, и я вижу зеленый осколок. Нет, я не поддамся. Как бы мне хотелось оказаться сейчас в коляске, но если я начну пересаживаться, то покажу свою слабость. Бетани права. Я застряла.