Текст книги "Вознесение"
Автор книги: Лиз Дженсен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)
– Прости, – повторяет физик, – не сообразил. Я все время забываю о твоей инвалидности.
– Я не инвалид. – От тряски я могу говорить только по слогам. – У меня не «ограниченные возможности», не «трудности при передвижении» и не «особые обстоятельства». У меня паралич, понятно?
– Ладно, мисс Паралич, – пыхтит он. – Давайте-ка доставим ваши обленившиеся ноги вот в этот кабинет, – заключает он, вваливаясь в какую-то дверь.
Физик усаживает меня на потертый диван и с трудом, в несколько приемов, разгибается. Я тем временем осматриваюсь. Вопреки ожиданиям (строгие линии и этакий рассудочный минимализм) в кабинете царит бардак: письменные столы завалены проводами, вычислительными устройствами и компасообразными приборами с кучей кнопок, стены залеплены компьютерными распечатками и контурными картами. Остальное пространство напоминает комнатные мини-джунгли: древовидные папоротники, орхидеи, пальмы, суккуленты и даже лианы, обвивающие ножки столов и настольных ламп. Со стыдом вспоминаю свой многострадальный паучник, наследство Джой Маккоуни. Даже цветок в горшке и тот я забросила.
Фрейзер Мелвиль захлопывает дверь, и взгляду открывается еще один кусок стены. Там прикноплены три репродукции Ван Гога, в которых я моментально узнаю работы, относящиеся к арльскому периоду, самому нестабильному в жизни художника. Первая репродукция – «Звездная ночь» с ее созвездиями и ослепительным месяцем, которую физик показывал Бетани. Помню, он рассчитывал увидеть в ее глазах некое узнавание, как будто два душевнобольных автоматически становятся родственными душами. Ниже висит «Дорога с кипарисом и звездой» – ее Ван Гог написал перед тем, как покинуть сумасшедший дом, где он провел последние месяцы своей жизни. В центре картины изображен уходящий в небо кипарис; справа – дорога, по которой лицом к зрителю идут две фигуры; слева – пшеничное поле. В небе сияют сразу и луна, и солнце. Третья репродукция – «Стая ворон над пшеничным полем». Написанная Ван Гогом незадолго до самоубийства, эта картина породила множество гипотез о значении трех дорог, разбегающихся по желтому полю, ломаные линии которых повторяются в мрачном небе, усеянном точками ворон, в угрожающе черных тучах, нависших над землей.
– Ну вот, – говорю я, когда мои глаза привыкают к бедламу, в котором работает физик. – А теперь рассказывай, зачем ты меня сюда притащил.
В ответ он показывает на стену, где рядом с репродукциями висит большая схема, усеянная крошечными стрелочками.
– Это так называемая шкала Колмогорова. Формула, с помощью которой физики предсказывают скорость и направление частиц относительно друг друга в жидкости или газе. Спираль, вроде той, что получается, когда в кофе наливают сливки или когда из трубы вьется дым. Нашлись даже экономисты, которые утверждают, будто эта модель применима к колебаниям на рынках валют. Видишь сходство между моделью Колмогорова и небесами Ван Гога? А между небом на картинах Ван Гога и на рисунках Бетани?
– Какое-то сходство есть. Но ведь спираль – она спираль и есть, разве нет?
Оказывается, нет. У каждой своя структура, объясняет физик. Своя история. Каждая из них представляет собой сложный танец противонаправленных потоков. А Ван Гог был эпилептиком.
– А это тут каким боком?
– Несколько лет назад мексиканский ученый по имени Хосе Луис Арагон заинтересовался небом Ван Гога и подверг его картины математическому анализу.
С этими словами физик подсовывает мне статью. Читаю аннотацию:
«Цель нашего исследования – показать, что в отдельных полотнах Ван Гога прослеживаются масштабные свойства, сходные со свойствами жидкостей, из чего можно сделать вывод о наличии в этих картинах отпечатков турбулентности, в точности соответствующих математическому описанию данного феномена. В частности, авторы статьи доказывают, что функция распределения показателей яркости (пикселей) с интервалами, равными R, соответствует теории турбулентности Колмогорова. Авторы также выдвигают тезис о том, что наиболее турбулентные полотна Ван Гога по времени создания совпадают с продолжительными периодами расстройства психики художника».
– Все три картины были созданы во время обострений эпилепсии, – сообщает физик. – В этой статье Арагон доказывает, что на них с поразительной точностью изображены турбулентные потоки. Невидимые, заметь, потоки! В конце он высказывает предположение о том, что уникальное понимание физики течений Ван Гог почерпнул, вероятно, из фантазий, которые посещали его во время эпилептических припадков.
– А электрошок…
– Вызывает у Бетани припадок сродни эпилептическому. Разница лишь в том, что у нее это состояние возникает не из-за разлада в мозгах, а искусственно, под контролем врачей.
– Хочешь сказать, у ее ясновидения может быть и научное объяснение?
– Наверняка. Ее ощущениям, по крайней мере. Но вот как она узнает точное место и дату – непонятно. Может, ее записи что-то прояснят.
Выуживаю из сумки блокноты и кладу на стол. Схватив верхний, Фрейзер Мелвиль принимается нетерпеливо листать, однако через несколько страниц его лицо недоуменно вытягивается.
– Боже… Да тут сам черт ногу сломит.
– А что ты ожидал увидеть? Рациональную систему? Впрочем, какие-то закономерности там наверняка есть. Вопрос в том, сможем ли мы их разглядеть.
– Как? – вопрошает он, сверля взглядом покрытую каракулями страницу.
– Если она делает записи по порядку, а не как попало, то можно проследить хронологию.
Физик переворачивает страницу за страницей. Некоторые исписаны мелким, убористым почерком, с вкраплениями схематичных рисунков, от которых разбегаются знакомые стрелочки. Попадаются и эскизы – обычные с виду облака и грозовые вихри вроде тех, которые Бетани рисовала в тот же день, что и падение Христа. В последней, исписанной всего на треть, тетрадке десять или двенадцать страниц занимают рисунки из серии, которую я мысленно окрестила как «Лунные пейзажи с роботами». По сравнению с остальными они техничнее, сдержаннее. В них видны структура и чуть ли не архитектурная точность, за счет которых они выглядят как масштабные копии – не фикция, а нечто реальное, существующее независимо от автора. Мне они ни о чем не говорят, но Фрейзер Мелвиль, похоже, поражен.
– Любопытно, – бормочет он и поглаживает страницу, будто надеясь обнаружить на ней тайное послание на языке Брайля. – Никакой тебе турбулентности. Ни намека на воздушные потоки. Интересно, что бы она изобразила, попроси я ее представить, как это выглядит.
Вся серия построена вокруг одного сюжета: каменистый участок земли и вертикальная линия – иногда жирная, иногда едва заметная, – которая спускается с небес, упираясь не то в чашу, не то в похожую на цветок воронку, после чего сворачивает под землю и после горизонтального отрезка прерывается. Просто уходит в пустоту или заканчивается либо клинообразной формой, либо чем-то похожим на взрыв. Вокруг воронки Бетани изобразила насыпь – то ли щебень, то ли осколки камня.
«Что здесь изображено?» – спросила я ее однажды. На что она ответила, нервничая, словно я поймала ее на чем-то постыдном: «Не знаю. Я все время это рисую».
– Могу предложить свое экспертное мнение, – говорю я физику. – Подвергалась она сексуальному насилию или нет – неизвестно. Никаких сведений на этот счет у меня нет. Сама она тоже молчит. И все же мне кажется, что-то такое было. Насильственное вторжение. Вот. А теперь твоя очередь делиться догадками.
– Нет уж! Ну ладно. По-моему, эти рисунки не символичны. Уж слишком правдоподобно они выглядят. Вот, например, – очень похоже на шахту.
– А эти? – спрашиваю я и нахожу ту страницу, где изображен еще один повторяющийся мотив: расплывчатые пятиугольники, склеенные в единый блок. – Соты? Многоэтажная парковка? Стилизованные гробы?
– Покажу-ка я их своей бывшей, – вздыхает Фрейзер. – Но чует мое сердце, ее ответ будет кратким: «Йессу».
– То есть?
– В переводе с греческого – «чушь собачья», – объясняет он с несчастным видом. – Мелина решит, что после смерти матери я стал малость того.
Следующие два часа мы посвящаем кропотливому труду: методично, не отвлекаясь на разговоры, изучаем одну фееричную страницу за другой, нумеруем уже просмотренные, а некоторые Фрейзер Мелвиль еще и копирует или снимает цифровой камерой и потом перекачивает фотографии в компьютер.
– Все, – говорит он наконец и кладет последнюю, незаконченную тетрадь на стол.
Беру ее в руки, пролистываю. Рисунки сделаны разноцветными чернилами, но весь текст нацарапан черной ручкой. Увидев последнюю исписанную страницу, спрашиваю:
– А это ты скопировал? – Физик пробегает лист усталым взглядом. – Похоже на список.
– Ну-ка, – говорит он, придвигая свой стул.
Даты, географические названия, события. Некоторые записаны черными чернилами, но есть и зеленые, красные, синие строчки. Цветовой код? Первая запись гласит: «Одиннадцатое февраля, вулканическая активность, Этна».
– Этна действительно проснулась где-то в тех числах, – говорит физик. – А в мае было извержение. Точную дату не помню, но это легко проверить.
– А вдруг она его потом добавила, задним числом? Видишь, чернила разные. Написано явно не за один раз. А что у нас дальше?
«Двадцать четвёртое февраля, циклон, Осака». В мартовских и апрельских записях упоминается смерч на юге Испании, «новый гейзер» в Исландии, грозовые облака над Россией, смертоносный выброс метана из озера в Конго. Зачитываю события, строчка за строчкой, а физик между тем ищет их в Интернете. Выясняется, что события в черно-красной тетрадке не только реальны, но и случились именно в те даты, которые она назвала. Извержение Этны восемнадцатого марта. Землетрясение в Непале и тайфун на Тайване – двадцатого и двадцать девятого апреля соответственно. И недавние катастрофы, те, что еще на слуху: «Двадцать первое мая, обвал в Альпах». Мы оба помним кадры из новостей. В тот день целая деревушка в Швейцарии сползла по склону из-за таяния вечных льдов. От одного воспоминания о тех репортажах у меня внутри все переворачивается.
– Этот пункт и проверять не буду, – бормочет Фрейзер Мелвиль, бросив взгляд на следующую запись: «Двадцать девятое июля, ураган в Южной Атлантике, Рио-де-Жанейро». – И этот тоже. – «Шестнадцатое августа, сейсмическая активность, север Пакистана и Кашмир». – Очень похоже на правду, – говорит он, но все же задает поиск и, увидев результаты, бросает мне утвердительный взгляд.
– Читай до конца.
«Двадцать второе августа, землетрясение, Стамбул. Пятое сентября, проливные дожди, наводнение, Бангладеш. Тринадцатое сентября, циклон, Мумбай. Двадцатое сентября, пожары в результате грозы, Гонконг. Четвертое октября, вулкан, Самоа».
Следующее событие обозначено только датой – двенадцатое октября – и одним-единственным словом: «Скорбь». Ни причин, ни названия местности.
В кабинете повисает долгая пауза.
– Предположим – чисто теоретически, – что она и вправду заранее знала об этих событиях. Не только о Стамбуле и Рио, но и об остальных. Проверить мы ничего не сможем, но допустим.
– Ладно. И что потом?
– А то, что ее предсказания поразительно точны, – и, заметь, ни одного прокола. Случайные догадки, совпадения – все эти версии уже не годятся.
– И что же нам остается?
– Искать научное обоснование. – Набрав полную грудь воздуха, выдыхает: – Есть у меня одна мысль. Шаткая, но все же гипотеза. За неимением других…
– Продолжай, – подгоняю я. Список Бетани встревожил меня куда больше, чем я готова признать.
– Природные катаклизмы – они ведь не с бухты-барахты случаются. Извержение вулкана, ураган, землетрясение, появление нового гейзера – все эти события есть не что иное, как кульминация подспудных процессов, которые длятся не один день, а иногда и не один год. С точки зрения временных масштабов между метеорологией и геологией существует конечно же большая разница. Погодные бедствия зреют неделями, в то время как о вероятности крупного землетрясения в Стамбуле заговорили уже давно. Напряжение вдоль линии разлома копилось не один год. Итак, предположим, Бетани улавливает некие сигналы, такие слабые, что их не фиксирует ни один датчик, – назовем их «флюидами», – указывающие на неуклонное приближение событий, которые зреют уже давно. Допустим, она чувствует, как нарастает давление в атмосфере или в земной коре. А теперь предположим, что она каким-то образом «видит» точное время, которое займет тот или иной процесс прежде, чем он приведет к катаклизму, а равно и место, где этот катаклизм произойдет. Для подростка она неплохо разбирается в географии. Хотя, по-моему, тут дело не в знаниях, а в интуиции. До стамбульского землетрясения считалось, что напряжение на линии разлома смещается к востоку, но, видимо, все это время под городом, в глубинных слоях земной оболочки, шел некий процесс. И Бетани каким-то образом эти изменения почувствовала.
– Вот так, интуитивно?
– Нет, – качает головой физик. – Должна быть какая-то причина. Физическая связь между Бетани и этими… явлениями. Возможно, тут замешан магнетизм или даже звуковые волны.
– Продолжай.
– Существуют направленные потоки магнитной энергии, которые позволяют перелетным стаям ориентироваться в пространстве. Доказано, что животные улавливают гораздо больше, чем мы. – В памяти всплывает сравнение с кошками и собаками, которое привел доктор Эхмет, объясняя пристрастие Бетани Кролл к электрошоку. – Многие виды способны чувствовать подземные толчки на расстоянии в десятки километров. Представим, что электрошок сообщает Бетани необычайную чувствительность к флуктуациям энергии. Или только способность чувствовать тот момент, когда естественный ход процесса нарушается настолько, чтобы вызвать стихийное бедствие.
– Притянуто за уши, ты прав. Хотя, пожалуй, лучше уж твоя теория, чем какая-нибудь чушь о новой породе экстрасенсов. Вопрос в том, куда она нас заведет? И зачем? И потом, скорбь эта, да и прочие ссылки на Библию – они-то как сюда вписываются?
Фрейзер Мелвиль пожимает плечами. У меня голова идет кругом. По мнению Джой, Леонард Кролл что-то знает. Может, есть смысл послушать его проповедь? Вдруг это прольет свет на природу видений Бетани?
Однако сначала мне нужно задать физику один вопрос – тот самый, что не дает мне покоя с того дня, когда я познакомила его с Бетани. Довольно щекотливый. Подходящий ли сейчас момент? Может, мы еще не созрели для личных признаний? Впрочем, в особых обстоятельствах и честность должна быть особой. Фрейзер Мелвиль берет меня за руку и легонько пожимает ладонь. Этот крошечный знак близости меня успокаивает.
– Когда мы расскажем людям?
– Не только когда, но и что именно. И кому. И каким образом. Подумай сама: допустим, в разговоре с известным голландским метеорологом Кеесом ван Хавеном я заявляю – без ссылки на источник, – что Бангладеш, мол, скоро опять затопит. Представляю, как он будет смеяться. Потом говорю: Индии грозит очередной циклон. Эка невидаль. Шлю Мелине сообщение о страшной грозе в Гонконге, в результате которой вспыхнут пожары. Она решит, что я спятил. Параллельно связываюсь с коллегой-вулканологом из Китая насчет извержения в Самоа. И что? Самоа находится в Тихоокеанском огненном кольце, вулканы там кипят не переставая, так что и тут ничего нового я не скажу.
– Зато назовешь точные даты.
– Которые настанут одна за другой, и, если Бетани права, все хором заявят: «Совпадение», – а если нет, меня закидают помидорами. Да, а на прощание я им скажу: ага, чуть не забыл. Постскриптум. Будет же еще скорбь. Ад на земле, который, если верить религиозным фанатикам, продлится семь лет. А до этого к нам спустится небесный лифт, подобрать тех самых фанатиков. Двенадцатого октября, день в день, вот только где будет посадка, мы еще не знаем.
– Не надо постскриптума. Ты же с учеными имеешь дело. Про религию лучше вообще не упоминать.
– Ладно, Бога вычеркиваем, зато добавим, что автором сих туманных, но поразительно точных прогнозов является малолетняя психопатка, прикончившая собственную мать, а буквально на днях отрезавшая яйца своему приятелю по психушке.
– Об этом тоже лучше не надо.
Физик вздыхает.
– Вот так, без единого научного доказательства… Вспомни, чем закончилось дело для Джой Маккоуни, – добавляет он, складывая самолетик из своих записей.
– Значит, умываешь руки?
Он замирает и улыбается. Зеленая рыбка вспыхивает.
– Нет, моя маленькая секс-богиня на колесах. Просто убалтываю сам себя.
Какое-то время мы сидим в тишине.
– В тот день, когда ты познакомился с Бетани и я оставила вас одних в моем кабинете… – начинаю я. – Она что-то тебе сказала. Нечто причинившее тебе боль.
Реакция физика оказывается неожиданно бурной. Он вскакивает и ни с того ни с сего предлагает мне кофе так церемонно, будто мы незнакомы, не сидим тут уже битых два часа и никогда не занимались любовью.
– Это не доставит мне никаких хлопот, – говорит он, показывая на тот угол, где стоит подозрительного вида кофеварка.
Похоже, я задела тебя за живое, – спокойно произношу я. – Вернись сюда и сядь.
– Тебе показалось, – возражает Фрейзер Мелвиль, послушно усаживаясь на стул – и незаметно его отодвигая.
У меня сложилось иное впечатление: по-видимому, она упомянула нечто такое, о чем ты не хочешь ни думать, ни разговаривать. Но может, тебе стоит попробовать.
Он изучает свои ладони. Я близка к разгадке, и это его совсем не радует.
– Однажды, после сеанса электрошока, Бетани взяла меня за запястье. Как будто пульс собралась померить, – рассказываю я. – А потом подробно описала мою аварию. Как она узнала, откуда – я до сих пор понятия не имею. Но факт остается фактом. – Вот. Начало положено. – Можешь не рассказывать, – быстро проговаривает он. – Если воспоминания слишком болезненные.
«Так, значит, кто-то умер. Было два сердца, а осталось одно. А ты и узнать-то его толком не успела».
– Не только болезненные, но и очень личные.
Смотрю на зеленое пятнышко, на крошечную тропическую рыбку, нахально ворвавшуюся в левый глаз Фрейзера Мелвиля. Меня тянет к нему.
– Габриэль, я никогда, ни при каких обстоятельствах не полезу тебе в душу. Надеюсь, хоть в этом ты мне доверяешь. У нас все впереди.
– Знаю. Я завела этот разговор только потому, что, по-моему, она и с тобой выкинула подобный фокус. Так мне показалось. Права я или нет? Она знала о тебе что-то очень личное?
Он с несчастным видом кивает и смотрит на меня странным, непроницаемым взглядом. Что он скрывает? Страх? Стыд? Смятение? Или что-то еще?
– Можешь не говорить, что именно, – быстро говорю я. – Я просто хочу проверить свою догадку – ты расстроился из-за того, что она знала о тебе?
– Да, – отвечает он. – Ты правильно догадалась.
Жду продолжения. В таких играх терпения мне не занимать.
– Но не обо мне, – бормочет он. – Об одной… знакомой. Близкой знакомой. И я скорее умру, чем причиню ей боль.
Ревновать человека к прошлому – глупость, но я все равно вспыхиваю. До сих пор Фрейзер Мелвиль помалкивал о Мелине. Я знаю, что после того, как она ушла к Агнешке, они два года не разговаривали. Мне также известно, что спустя какое-то время, когда он писал статью о подводных оползнях и хотел услышать мнение геолога, он связался с ней по профессиональным каналам и между ними завязалась переписка, которую они эпизодически продолжают и по сей день. О бывшей жене он говорит спокойно, уравновешенно, в том же ностальгическом духе, в каком мы делимся воспоминаниями о просчетах, которые давно себе простили.
– Если хочешь, давай закроем эту тему, – говорю я и беру его за руку. – Бетани любит самоутвердиться за чужой счет. Знаю я эти ее штучки. – Несколько минут проходят в молчании, но потом любопытство – нет, ревность – берет верх. – Значит, речь шла о Мелине?
Физик бросает на меня нервный взгляд:
– Нет, не о ней.
– Ясно, – протягиваю я, чувствуя, как меня затопляет совершенно неуместная радость, которую вскоре сменяет недоумение. Если не Мелина, то кто же?
– Как бы тебе объяснить… – В его голосе звучит безмерная, космическая усталость. – Габриэль… Неужели ты не догадываешься? Мы говорили о тебе.
Растерянность. В голове – пустота, в горле – комок, и я даже не могу разлепить губ, чтобы сказать: «Замолчи. Сейчас же».
– Габриэль, прости меня. Бетани сказала, что в момент аварии ты была… – Физик замолкает. Смотрит на меня подозрительно блестящими глазами. Боже… На один головокружительный миг меня покидают все ощущения, кроме подкативших к горлу слез. – Прости. Ты поставила меня в такое… Радость моя, не надо.
На одно краткое мгновение меня отпускает. Я словно проваливаюсь в дыру во времени. И снова – боль, словно внутри повернули гаечный ключ, одним точным до совершенства движением.
– Понятно, – говорю я. На этом мои челюсти сжимаются так, что разжать их никому никогда и ни за что не удастся. Сказанного – пусть даже мысленно – не воротишь.
– Габриэль?
Слабо киваю. Он стискивает мои ладони. Я знаю, что он пытается поймать мой взгляд, но его глаз мне лучше не видеть. Лучше я буду смотреть на наши руки – смуглая в веснушчатой – и думать о том дне, когда я впервые встретилась с Бетани. В памяти всплывают ее слова: «Ты разве не знала, что у крови – своя память? У камней она тоже есть, и у воды, и у воздуха».
– Это правда? – спрашивает он наконец.
Сделав над собой усилие, перевожу взгляд на стену.
Коричневое пятно. По форме похоже на Испанию. Или на Францию. Интересно, откуда оно взялось… Может, кто-то швырнул чашку с кофе. Или с чаем… Если в нем был сахар, то могли остаться крохотные кристаллики.
– Милая. Ну скажи хоть что-нибудь.
Не могу. И смотреть на него не могу. Рассматриваю франко-испанское пятно – с сахаром или без? – представляю прилипшие к стене крупинки, пока очертания не начинают расплываться. Физик встает. Поднимает меня со стула. Крепко прижимает меня к груди. Я чувствую, как бьется его сердце – ровно, мощно, больно. Мои ноги болтаются в воздухе, как у марионетки. Потом он садится на свой стул, усаживает меня на колени, не выпуская меня из смирительной рубашки объятий. Бежать мне некуда, ни от него, ни от себя. Бессильно откидываю голову на его утешительно-горячую грудь, чувствуя, как меня заливает непонятный стыд, запретное желание.
– Она не имела права…
– Прости.
Какое-то время мы оба молчим. На улице срабатывает сигнализация. Чувствую, как ворочается за окном сонная ночь, как касаются горячих сосновых иголок птичьи крылья, слабо дышит нагретый за день асфальт.
– Я придумала ему имя. Макс.
– Сколько…
– Двадцать восемь недель. На этом сроке у них уже есть шанс. А вот Максу не повезло.
Если я дам сейчас волю слезам, потом их ничем уже не остановишь. Поэтому я не плачу. Какое-то время мы сидим и молчим, а потом он берет меня на руки, несет вниз по лестнице и отвозит домой. В открытые окна врывается пряный, горячий воздух. Дома, в кровати, я даю себе волю. Сказать тут нечего, физик и не пытается. Зато он всю ночь не выпускает меня из объятий. А это уже кое-что.
