Текст книги "Предатель. Я сотру тебя! (СИ)"
Автор книги: Лия Жасмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)
Глава 9
Гудки шли вечность. Каждый гудок отдавался в тишине салона, как удар молота по наковальне сердца Лизы. Она стояла у окна, сжимая телефон так, что пластик трещал, глядя на свое бледное, искаженное страхом отражение в темном стекле. Господи, дай сил. Дай ему сил.
– Алло? Мам? – Голос Михаила в трубке был сонным, но мгновенно насторожившимся. – Что случилось? Ты…? Три ночи!
– Мишенька, – голос Лизы сорвался на первом же слове. Она сглотнула ком в горле, заставив себя говорить ровно, четко, как намечала. – Сынок, слушай. Не пугайся. Я… Я должна тебе сказать что-то очень тяжелое. Сядь, пожалуйста.
– Мам, ты меня пугаешь. Говори. – В его голосе уже не было сонливости. Только тревога и сталь, унаследованная от обоих родителей.
– Сегодня… сегодня в ресторане я застала папу. С другой женщиной. – Слова давились, как камни. – Они… целовались. Страстно. Я… я видела. – Она сделала паузу, слыша, как он резко вдохнул в трубку. Мертвая тишина на другом конце. – Мы… мы с папой разводимся… Я знаю, это шок, ужасный шок. Задавай любые вопросы. Или молчи. Я люблю тебя бесконечно. Я здесь. Всегда. Я… я еще не сказала Кате. Скажу завтра утром. Пожалуйста… пожалуйста, не звони ей сейчас. Дай мне сказать ей самой. Лицом к лицу.
Тишина. Долгая, тягучая, невыносимая. Лиза слышала собственное бешеное сердцебиение в ушах.
– Мама… – голос Миши наконец прозвучал, хриплый, чужий. – Ты… ты уверена? Может, показалось? Может, это коллега? Или… родственница какая? Может, ты неправильно поняла? Папа… папа бы не стал. Не мог. – В его словах не было злости. Было отчаянное отрицание. Потребность найти любое объяснение, лишь бы не верить в кошмар.
Боль сжала сердце Лизы. Она ожидала шока, гнева, вопросов. Но не этого слепого, детского неверия.
– Миша, сынок… – она попыталась смягчить голос, но он дрожал. – Я видела. Очень отчетливо. И… я не одна видела. Весь ресторан. Я… я отреагировала. Эмоционально. Он не отрицал. Он… он пришел сюда, в салон. Угрожал. – Она не стала вдаваться в подробности проверки. Не сейчас.
– Эмлционально? – Голос Миши стал резче. – Мама, что ты сделала? Может, ты… ты спровоцировала? У вас были ссоры? Ты устала? Стресс? Салон? Может, ты что-то не так поняла из-за нервов? Папа… он не такой! Он любит тебя! Он любит нас!
Каждое слово было ножом. Он искал вину в ней. Оправдывал его. Предателя. Горькая желчь подкатила к горлу. Она сглотнула.
– Миша, я трезва. Я в своем уме. Я видела то, что видела. И он подтвердил это своим… бездействием. Своими угрозами. – Она сделала глубокий вдох. – Я не прошу тебя сейчас поверить или принять. Я прошу… дать время. Не звонить Кате. Не звонить папе. Просто… перевари. Пожалуйста. Для меня.
Еще одна пауза. Потом тяжелый, сдавленный вздох.
– Хорошо, мам. Я… я не буду звонить. Ни Кате. Ни… ему. – Он с трудом выдавил последнее слово. – Но… я не понимаю. Я… я должен подумать. Перезвоню. Завтра. Или… позже.
– Хорошо, сынок. Хорошо. Я здесь. Я люблю тебя. Очень. – Голос ее снова дрогнул.
– Я знаю, мам. Спокойной ночи. – Соединение прервалось. Коротко. Холодно.
Лиза опустила телефон. В глазах стояли слезы, но она не дала им пролиться. Он не поверил. Ее рациональный, взрослый сын… не поверил. Предпочел думать, что она сошла с ума, спровоцировала, ошиблась. Боль за сына смешалась с новой волной ярости на Бориса, который даже на расстоянии отравлял их детей своей ложью, своим ложным образом.
Утро не принесло облегчения. Лиза провела почти бессонную ночь в салоне, дожидаясь, когда можно будет идти домой – в пустую крепость, где предстоял еще более страшный разговор. Она накрасилась тщательно, скрывая синяки под глазами, надела строгий костюм – доспехи. Надо было быть сильной. Для Кати.
Она заказала Кате любимые круассаны, поставила какао. Сердце колотилось, как птица в клетке, когда она услышала шаги дочери на лестнице. Катя вошла на кухню, еще сонная, в пижаме с единорогами, ее юное лицо беззаботное.
– Привет, мам! – Она зевнула, потянулась. – Что за пир? Экзамены еще не скоро… – Она села, взяла круассан.
– Катюша… – Лиза села напротив, взяла ее руку. Ладонь дочери была теплой, доверчивой. – Доченька, мне нужно сказать тебе что-то очень важное. И очень тяжелое. – Она увидела, как беззаботность мгновенно слетела с Катиного лица, сменившись настороженностью. – Это про папу. И про меня.
– Что? Папа что? С ним что-то? – В глазах Кати мелькнул страх.
– С ним все в порядке. Физически. – Лиза крепче сжала ее руку. – Катюш… вчера… я застала папу. В ресторане. С другой женщиной. Они… они были вместе. Очень близко. – Она не смогла сказать "целовались". Не перед дочерью.
Катя выдернула руку, как от огня. Ее лицо побелело.
– Что? – Шепот был еле слышен. – Что ты сказала? Нет… Мама, нет! Ты врешь! Или… или ошиблась! Может, это работа? Клиентка? Может, ты не так поняла? – Голос ее повышался, становился визгливым. Глаза огромными, полными ужаса и отрицания. Точь-в-точь как Миша.
– Катя, я видела. Я не ошиблась. Он… он не отрицал. – Лиза попыталась снова взять ее руку, но Катя отпрянула, вскочила из-за стола.
– Нет! Не верю! Не может быть! Папа… папа бы никогда! – Слезы хлынули из ее глаз. Но это были не слезы горя. Это были слезы ярости. Ярости на нее. – Ты… ты его довела! Ты вечно на работе! Вечно усталая! Вечно всем недовольна! Он же говорил! Говорил, что ты холодная! Что тебе только салон важен! Ты сама виновата! Ты все испортила! Ты разрушила нашу семью!
Каждое слово било Лизу по лицу, как хлыст. Она сидела, онемев, глядя на дочь, чье лицо, обычно такое милое, исказилось ненавистью и болью.
– Катенька, нет… – попыталась она вставить слово, но голос предательски дрожал. Смятение охватило ее. Она была готова к слезам, к вопросам, даже к гневу. Но не к этой лютой, направленной на нее ненависти. Не к этим обвинениям, эхом повторяющим слова Бориса из салона. Он уже успел отравить ее?
– Молчи! – закричала Катя, трясясь всем телом. – Я не хочу тебя слушать! Ты врешь! Папа… папа хороший! Он любит нас! А ты… ты хочешь нас разлучить! Ты завидуешь, что я его люблю! Ты… ты предательница! Ты предала его! Предала нас!
Она развернулась и бросилась вон из кухни. Ее рыдания и топот ног по лестнице прозвучали для Лизы похоронным маршем. Дверь в комнату Кати захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стекла в буфете.
Лиза сидела за столом, среди недоеденных круассанов и остывшего какао. Две чашки. Двое детей. Никто не поверил. Сын сомневался, искал вину в ней. Дочь – ненавидела, обвиняла, называла предательницей. Слова Кати "Ты предала его!" звенели в ушах.
Предатель. Этим словом они теперь клеймили ее. Оба. И тот, кто настоящий предатель, уже праздновал первую победу в самой грязной игре – игре за души их детей.
Глава 10
Следы ночных слез жгли лицо Лизы, а в ушах стоял визг дочери: «Предательница!». Она сидела в опустевшем доме, кухня казалась чужой и враждебной после утреннего взрыва. Силы были на нуле, но останавливаться было нельзя. Удар по салону был неизбежен.
Она приехала раньше всех. Безупречные кресла, сверкающие инструменты, ряды идеальных флаконов – здесь царил ее порядок. Она пыталась погрузиться в рутину подготовки, но угроза Бориса висела в воздухе.
И она пришла. Точно к открытию… Люди в белых халатах с каменными лицами. Женщины с театральной истерикой в глазах. Мужчина с камерой, нацеленной, как оружие.
– Внеплановая проверка СЭС, – бросил главный, сунув бумагу с печатью Лизе под нос. – Анонимная жалоба. Нарушения режима. Журналы дезинфекции. Медкнижки. Сертификаты на краски. Документы на хранение химикатов. Немедленно. Настя остолбенела. По спине Лизы пробежал ледяной холод. Началось.
– Настя, предоставь все, – голос Лизы звучал ровно, вопреки внутренней дрожи.
Начался спектакль. «Проверяющие» не проверяли – выискивали. Переворачивали стерильные инструменты, тыкали пальцами в блестящие поверхности, нюхали краски с преувеличенным отвращением. «Клиентки» завели истерику:
– Удушье! Отрава! – визжала одна, хватая себя за горло у банки с осветлителем.
– Руки грязные! Заразите! Закрыть эту заразу! – орала другая, тыча в мастера.
Фотограф щелкал камерой, ловя хаос, растерянность Насти, ледяную маску Лизы. Главный вещал:
– Нарушение хранения, пункт 7.3! Подозрение на дезинфекцию! Медкнижка просрочена на три дня! Серьезно! Составляем акт о приостановке…
В дверях – тень. Катя. Глаза заплаканные, лицо – замкнутое, каменное. Рядом – Миша. Он стоял, как статуя, сумка за плечом – явно с ночного поезда. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по хаосу, по орущим женщинам, по белым халатам, намертво остановившись на Лизе. Ни капли сочувствия. Только вопрос. Лиза увидела их. Увидела их шок. Но не сочувствие. Не поддержку. Отстраненность. Они пришли не помочь. Пришли увидеть. Катя скрестила руки на груди, ее подбородок дрожал, но губы были сжаты в тонкую, обиженную линию. Миша не двигался, его лицо было непроницаемой маской, скрывающей бурю под спудом. Их присутствие было ударом посильнее проверки. Внутри у Лизы все переворачивалось. Они не понимают. Им страшно. Они просто дети. Я не виню их за вчера. Они запутались. Она оправдывала их в своих мыслях, сердцем понимая их боль и неспособность принять правду. Миша шагнул вперед, его голос прозвучал громко, режуще четко на фоне визга:
– Мама. Что здесь происходит? Объясни.
Фотограф тут же развернул объектив на них – идеальный кадр: "Разгром салона и семейный скандал".
– Это провокация, – начала Лиза, обращаясь больше к детям, чем к проверяющим. Голос ее, несмотря на все усилия, дрогнул. – Мелкие нарушения раздувают…
– Провокация? – Катя вдруг взорвалась, ее голос звенел от гнева и слез. Она указала пальцем на Лизу, игнорируя орущих женщин и белые халаты. – Это ты все устроила? Опять? Чтобы отвлечь? Чтобы мы забыли, что ты напала на папу? Чтобы оправдать свои истерики? Ты… ты сама наняла этих людей?
Слова дочери ударили Лизу, как нож в спину. Она увидела, как Миша чуть помрачнел – он задумался над версией сестры. Они все еще не верили. Шок не снял недоверия. Он лишь искал новые поводы обвинить ее.
– Катя, нет! – попыталась возразить Лиза, но проверяющий перебил, обращаясь к фотографу:
– Снимите! Семейные разборки на фоне нарушений! Владелица срывается!
– Я не срываюсь! – крикнула Лиза, теряя самообладание. Она повернулась к детям, отчаяние прорывая ледяную оболочку. – Это Борис! Он устроил эту проверку! Чтобы сломать меня! Чтобы я приползла к нему! Вы не видите?
Катя фыркнула, полная презрения. Миша смотрел на мать долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось: "А где доказательства? Может, это ты врешь снова?". Он ничего не сказал. Просто взял Катю за локоть.
– Пойдем, Кать… – Его голос был ледяным. Он бросил последний взгляд на Лизу – взгляд разочарования, почти брезгливости – и увел сестру. Они ушли, не оглянувшись, оставив ее одну посреди хаоса, под щелчки камеры и торжествующий взгляд главного проверяющего.
Проверка длилась вечность. Составили акт с «нарушениями». Запретили работу. Фотограф ушел с «сенсацией». «Клиентки» испарились. Настя рыдала втихомолку. Салон лежал в руинах – и не только физически. Репутация, гордость – все было растоптано.
Лиза стояла с актом в руках, глядя на дверь, где исчезли дети. Лиза все равно понимала их и это отношение к ней. Они ничего не видят. Они не способны мыслить здраво. Они – жертвы его манипуляций. Они ушли, считая ее истеричкой, лгуньей, возможно, виновницей этого позора. Они были потеряны для нее сильнее, чем когда-либо.
Зазвонил телефон. Незнакомый номер. Она знала.
– Лиза, – голос Бориса звучал гладко, как масло. – Только что видел… новости. Ужасные кадры. Твой салон, эти женщины… И, кажется, дети там были? Катя плакала… ужасно. И очень скверно. Для бизнеса. Для репутации. Для семьи. – Пауза. Расчетливая. – Я могу это исправить, Лиза. Связи есть. СЭС, пресса… Скандал замнем. Запрет снимут. Завтра салон заработает. – Другая пауза, тяжелая. – Приезжай. Обсудим условия. Без сцен. Без войн. Я жду.
Он положил трубку. Лиза опустила телефон. Она смотрела на разгромленный салон, на рыдающую Настю, на акт. Она чувствовала ледяное эхо взгляда сына и ненависть дочери. Удар Бориса достиг всех целей. Он поставил ее на колени: бизнес парализован, дети отвернулись, путь к «спасению» лежал только через унизительную капитуляцию перед ним.
Она сжала акт так, что бумага смялась. Усталость и отчаяние сменялись черной, бездонной яростью. Он хотел сломить ее? Он хотел, чтобы она приползла? Никогда. Но как подняться, когда все опоры – дело жизни и собственные дети – рухнули? Как?
Глава 11
Бумага акта хрустела под моими пальцами. Не гладкий официальный бланк, а шершавая, рваная по краям копия – словно сама нечистоплотность этой проверки. Запах. Вместо привычного, успокаивающего коктейля лаванды, красок и лака – вонь перевернутого осветлителя, кислый дух испуганного пота Насти и тяжелый шлейф дешевого одеколона от тех... актеров. Моя империя пахла тленом. Моя крепость была осквернена.
Спины детей. Они ушли. Они пришли не помочь. Пришли судить. И вынесли приговор: виновна. Виновна в разрушении их мира. Виновна в том, что посмела открыть им глаза на ложь их идола. Виновна даже в этом... цирке с проверкой. Катин вопль «Ты сама наняла этих людей?» все еще звенел в ушах, острее визга той наемной истерички. Мишин взгляд... Боже, этот взгляд. Холодный, оценивающий, полный сомнения и – самое страшное – стыда за меня. За собственную мать.
«Предательница». Это слово Кати, брошенное утром, теперь обрело новый, жуткий смысл. В их глазах – да. Я предала их иллюзии. Предала их слепую веру в отца-героя. И за это они меня ненавидят. Борис... он знал. Знает. Он ударил не только по салону, он ударил по самому святому, по нитям, связывающим меня с детьми, и перерезал их с хирургической точностью. Этот удар был точен, как выстрел снайпера. И попал в десятку.
Телефонный звонок. Незнакомый номер. Я знала. Каждый нерв, каждая клетка сжались в ожидании. Его голос, этот бархатистый яд, пролился в ухо.
«Лиза... Только что видел… новости...»
Новости. Значит, фотограф уже отработал. Скандал запущен. «Катя плакала… ужасно.» Он сделал ударение на этом. На ее боли. На моей вине в этой боли. Гениально подло. «Я могу это исправить... Приезжай. Обсудим условия.»
Условия. Капитуляции. Ползу обратно, признаю его правоту, отказываюсь от войны, от правды, от собственного достоинства. И тогда он, великодушный победитель, снимет запрет, замнет скандал, вернет мне салон. А детей? Вернет ли он мне детей? Вернет ли Кате веру в мать? Мише – уважение? Нет. Никогда. Они уже отравлены его версией. Даже если я сдамся, в их глазах я навсегда останусь истеричкой, разрушительницей, предательницей.
Он положил трубку. Тишина салона, еще минуту назад наполненная грохотом проверки и визгом фальшивых клиенток, теперь была оглушительной. Только тихие всхлипы Насти где-то у раковины в подсобке нарушали гнетущий покой. Я стояла посреди разгрома. Перевернутые банки, рассыпанные краски, сдвинутые с мест кресла – как трупы на поле боя после набега мародеров. Зеркало в роскошной раме поймало мое отражение. Женщина в безупречном, но теперь бессмысленном костюме. Лицо – маска. Только глаза. Глаза горели. Не слезами. Холодным, синим пламенем ненависти и... абсолютной, бесповоротной решимости.
Никогда.
Одно слово. Взрывом пронеслось в голове, сметая усталость, отчаяние, боль. Никогда. Я не приползу. Не сдамся. Не куплю его фальшивое «спасение» ценой последних капель самоуважения. Он хотел сломить меня? Пусть попробует сильнее. Он ударил по салону? По детям? Отлично. Теперь он увидит, на что способна загнанная в угол львица, у которой отняли детенышей.
Я разжала пальцы. Скомканный акт упал на пол, рядом с осколком перевернутой банки. Мусор. Как и все его угрозы.
– Настя, – мой голос прозвучал хрипло, но твердо. Она вздрогнула, вытирая лицо. – Собери себя. Сейчас.
Она вышла, глаза красные, но подбородок дрогнул – в ней тоже зажглась искра сопротивления. Моя верная «девочка». Пока еще не все потеряно.
– Слушай внимательно, – я подошла к ней, глядя прямо в глаза. – Это была провокация Бориса. Точная, грязная. Но это только начало. Он ударил по салону, чтобы ударить по мне. Чтобы сломать. Он не сломал. – Я сделала паузу, давая словам проникнуть. – Запрет? Пусть. Скандал? Пусть шумят. Мы не будем оправдываться. Мы будем работать. Иначе.
Настя смотрела на меня, широко раскрыв глаза.
– Но... как? Салон закрыт...
– Физически – да, принимать клиентов нельзя. Но «lunasol» – это не только стены и кресла. Это – я. Это – ты. Это – наши мастера, наши связи, наша репутация среди тех, кто нам действительно важен. – Я обвела взглядом разгром. – Убери этот бардак. Аккуратно. Все, что можно спасти – спаси. Выбрось испорченное. Приведи в порядок. К открытию завтра здесь должно быть безупречно чисто. Как храм перед службой. Пусть видят через окна – мы не сломлены. Мы ждем.
– А клиенты? Новости... – в голосе Насти снова зазвучала паника.
– Клиенты, которые поверят желтым новостям и крикам нанятых истеричек – нам не нужны. Наши клиенты – умные женщины. Они почувствуют фальшь. Или узнают правду. – Я подошла к своему рабочему месту. Лампу не разбили. Мои инструменты – ножницы, щетки, фен – лежали нетронутыми, как верные солдаты. Я провела пальцем по холодной стали ножниц. Мое оружие. – Ты свяжешься с нашими девочками. Лично. Каждой. Объяснишь ситуацию. Коротко: провокация бывшего мужа, временные трудности, салон закрыт по надуманному предлогу. Но мы держимся. Зарплата – будет. В срок. Из моих резервов. Не из его денег. Ни копейки его денег! – Я почти выкрикнула последние слова. – Скажи им: кто верит в «lunasol l», кто верит в меня – останется. Кто испугался – свободен. Без обид.
Настя кивнула, уже более уверенно. План действий возвращал почву под ногами.
– А пресса? Фотографии? – спросила она.
– Пусть публикуют, – я усмехнулась, и звук вышел ледяным. – Чем громче скандал, тем громче потом будет наше возвращение. Тем очевиднее будет, кто настоящая жертва. Мы пока молчим. Но готовим ответ. Большой. – Я посмотрела на свой рабочий телефон. – Нам нужен не только Макаров. Нам нужен пиарщик. Лучший. Хладнокровный, беспринципный и дорогой. Как Сергей Петрович. Найди. Контакты, рекомендации. Сейчас. Деньги есть. Его деньги. Они станут порохом для нашей контрпропаганды.
Я подошла к окну. На улице – обычный городской день. Люди спешили по своим делам, не подозревая, что в этом здании только что разыгралась личная трагедия и началась война. Где-то там был Борис. Он ждал. Ждал моей капитуляции, моего униженного звонка, моего приезда «обсудить условия». Он представлял, как я рыдаю над разгромом, как умоляю его о помощи после того, как он же все и устроил.
Жди, Борис. Жди до скончания века.
Я повернулась к Насте.
– А теперь – работа. Убери это. И найди мне того пиарщика. Я иду звонить Макарову. У нас появились новые... доказательства к нашему делу. И новый фронт работ.
Внутри все еще ныло от боли за детей. От их недоверия, от их ухода. Эта рана была глубже любой проверки. Но сейчас эта боль... она горела. Как раскаленный уголь. Она не парализовала. Она давала страшную, ледяную энергию. Они – мои дети. Я их люблю. Безумно. Но сейчас... сейчас они стали его оружием против меня. И пока они не увидят правду своими глазами, пока не поймут, кто на самом деле их отец, я не смогу их защитить от его манипуляций. Я должна выиграть эту войну. Не ради мести. Ради них. Чтобы когда-нибудь, глядя им в глаза, я могла сказать: «Я боролась за вас. Даже когда вы отвернулись».
Я взяла рабочий телефон. Набрала номер Макарова. Пока звонил, посмотрела на свое отражение в уцелевшем зеркале. Женщина с глазами цвета зимнего неба перед бурей. В них не было слез. Была сталь. И пепел всего, что сгорело дотла. Пепел, из которого теперь предстояло подняться.
– Сергей Петрович? Это Киреева. У нас новые обстоятельства. Срочно. И принесите с собой контакты лучшего кризисного пиарщика в городе. Цена не имеет значения. – Я сделала паузу, глядя на белый клочок рваной купюры, валявшийся у ног. – Война, Сергей Петрович, только что перешла в горячую фазу. И нам нужны тяжелые орудия.
Глава 12
Я стояла у своего рабочего места, опираясь ладонями о прохладный гранит стойки. В огромном зеркале передо мной отражалась женщина, которую я едва узнавала. Рыжие кудри, обычно сияющая корона, были стянуты в тугой, небрежный узел, выбившиеся пряди темнели от влаги и пыли. Стрелки – мои фирменные, острые как лезвие – расплылись внизу, оставив темные полумесяцы под глазами цвета зимнего льда. Красная помада стерлась, обнажив бледные, сжатые губы. Но в этих глазах, под слоем усталости и размазанной туши, горело холодное, неукротимое пламя. Пепел сгоревшей жизни, из которого теперь предстояло выковать оружие.
– Сергей Петрович? Это Киреева. У нас новые обстоятельства. Срочно. И принесите с собой контакты лучшего кризисного пиарщика в городе. Цена не имеет значения. – Мой голос звучал хрипло, но без тени просьбы. Это был приказ главнокомандующего разбитой, но не сдавшейся армии. Я наступила каблуком на белый клочок рваной купюры, валявшийся на полу. – Война, Сергей Петрович, только что перешла в горячую фазу. И нам нужны тяжелые орудия.
На другом конце провода – короткая пауза. Я представляла его: кабинет с дубовыми панелями, дорогая рубашка, бесстрастное лицо человека, привыкшего к человеческим катастрофам. Его голос прозвучал ровно, как всегда, но в нем уловилась едва заметная заинтересованность, как у хирурга, которому привезли сложный случай:
– Елизавета Анатольевна. Я вас слушаю. Что случилось? Провокация?
– Не просто провокация. Полномасштабная диверсия. – Я описала все: внезапную «проверку» СЭС с явно подставными «клиентками», фотографа, хаос, акт о приостановке деятельности. Говорила четко, без лишних эмоций, называя вещи своими именами: анонимная жалоба (его рук дело), надуманные нарушения, публичный скандал, запущенный через СМИ. – Фотографии уже, видимо, в эфире. Кадры с истеричками и… моими детьми. – Голос дрогнул на последнем слове, но я сжала зубы. – Они пришли. Миша и Катя. Увидели этот цирк. И… поверили его версии. Думают, я это устроила, чтобы отвлечь. – Горечь заползла в горло, острая и едкая. – Он ударил по бизнесу, Сергей Петрович. И добился главного – окончательно оторвал от меня детей. Они считают меня лгуньей и истеричкой. Его цель достигнута. Он ждет моей капитуляции. Звонил. Предложил «замять» скандал. Завтра салон откроется. Цена – моя поездка к нему для «обсуждения условий».
Наступила тишина. Я слышала его ровное дыхание в трубке. Потом – легкий стук пальцев по столу, его привычный жест концентрации.
– Предсказуемо, – наконец произнес он. Голос был спокоен, но в нем зазвучала стальная нотка. – Стандартная тактика давления на слабые места. Бизнес и дети – ваши уязвимые точки. Он их использовал мастерски. Жаль, вы не записали его звонок с предложением «помощи». Это был бы прекрасный козырь.
– Мне было не до записей, Сергей Петрович, – сухо парировала я, глядя на свое искаженное отражение. – Я была занята тем, что наблюдала, как моя дочь называет меня предательницей, а сын смотрит на меня, как на сумасшедшую.
– Понимаю. Тяжело. Но эмоции сейчас – роскошь. Слушайте внимательно. – Его тон стал жестким, директивным. – Первое: салон. Запрет СЭС на основании анонимной жалобы и сфальсифицированных нарушений? Мы его обжалуем. Без промедления. У меня есть контакты в Роспотребнадзоре, не все куплены вашим бывшим. Мы подготовим встречную проверку с нашей стороны, соберем доказательства стерильности, правильного хранения, актуальных медкнижек. Это займет время, но шансы есть. Главное – не паниковать и не пытаться давать взятки на месте. Это ловушка.
Я кивнула, хотя он этого не видел. Мои пальцы вцепились в гранит стойки.
– Второе: пресса. Скандал. Вот здесь нам нужен пиарщик. Не просто хороший. Безжалостный. Тот, кто умеет работать с грязью и превращать ее против источника. У меня есть человек. Олег Варламов. Он… специфический. Работает на грани, иногда за гранью. Но результаты – всегда. Его услуги стоят как крыло от Боинга. Но вы сказали – цена не имеет значения.
– Никакого, – подтвердила я, глядя на смятую пачку денег Бориса, торчащую из сумочки. Его деньги. Станут пулями в его же сторону. – Договоритесь с ним. Срочно. Нужна стратегия. Как минимум: опровержение с нашей стороны, но не оправдательное – ударное. Нужно найти источник анонимной жалобы, прижать этих «клиенток», чтобы они запели. Нужен компромат на связи Бориса в СЭС. Нужно повернуть скандал против него самого. Показать, кто настоящий поджигатель.
– Варламов именно это и умеет, – в голосе Макарова прозвучало что-то вроде мрачного удовлетворения. – Он найдет брешь. И вгонит туда клин. Договорюсь. Он будет у вас сегодня. Ждите звонка. Третье: дети. – Он сделал паузу. – Это самый сложный фронт, Елизавета Анатольевна. Юридически, я мало чем могу помочь. Психологически… Они взрослые. Мише – 18, он совершеннолетний. Кате – 16, но ее мнение в суде будет учитываться. Сейчас они под влиянием шока и отцовской любви. Давить, умолять, пытаться силой вернуть – бесполезно и контрпродуктивно. Это сыграет ему на руку.
– Я знаю, – прошептала я, чувствуя, как сжалось горло. – Но я не могу просто… отпустить их. Он их уничтожит морально. Использует против меня.
– Не отпускать. Ждать. И работать. – Его совет был жестоким в своей рациональности. – Ваша сила сейчас – в непоколебимости. В последовательности. Вам нужно выиграть публичную войну. Развенчать его как лжеца и манипулятора. Когда его репутация рухнет, когда правда начнет всплывать сама – дети увидят. Возможно, не сразу. Возможно, не оба. Но шанс будет. Сейчас любая ваша попытка «вернуть» их выглядит в их глазах как истерика и подтверждение его слов. Будьте холодной. Будьте сильной. Будьте здесь, когда их иллюзии начнут трещать по швам. Это единственный способ.
Его слова были как ледяной душ. Болезненные, но отрезвляющие. Он был прав. Бежать за Катей, умолять Мишу поверить – означало играть по сценарию Бориса. Быть «истеричкой».
– Хорошо, – выдохнула я, выпрямляя спину. В зеркале женщина с расплывшимися стрелками попыталась расправить плечи. – Жду вашего пиарщика. И готовлю материалы для обжалования запрета. Настя уже занимается уборкой и связью с персоналом. Мы держимся.
– Отлично, – одобрил Макаров. – Я выезжаю к вам. Через час. С документами для Варламова и планом атаки на СЭС. И, Елизавета Витальевна? – Он сделал микроскопическую паузу. – Подправьте макияж. Особенно стрелки. На войне вид командующего имеет значение. Даже если под мундиром – сплошная кровь.
Связь прервалась. Я опустила телефон. Его последняя фраза эхом отозвалась в тишине. «Подправьте макияж. Особенно стрелки.» Я подошла к своему рабочему месту. В ящике, среди безупречно разложенных инструментов, лежала маленькая косметичка. Экстренный набор.
Я села перед зеркалом. Взяла влажную салфетку. Стерла следы расплывшейся туши, черные полумесяцы под глазами. Очистила кожу до бледной, усталой основы. Потом – карандаш. Твердая, уверенная рука. Черная, как ночь перед атакой. Линия от внутреннего уголка – четкая, восходящая к виску. Острый, бескомпромиссный хвост. Вторая линия. Симметрия силы. Затем тушь – густая, восстанавливающая объем ресницам, обрамляющая взгляд. И наконец – помада. Алый бархат. Яркая, как кровь на снегу. Как знамя непокоренности.
Я встала. В зеркале снова стояла Елизавета Киреева. Не сломленная жертва. Полководец. Рыжие кудри, пусть и в боевом узле, пламенели. Голубые глаза под безупречными стрелками горели холодным огнем решимости. Алые губы были сжаты в тонкую, безжалостную линию. Подпорченный тональный крем? Пусть. Синяки под глазами? Боевые шрамы. Но стрелки – были безупречны. И красная помада – как печать на контракте с самой собой. Контракте на тотальную войну.
Я повернулась к Насте, которая замерла с тряпкой в руке, глядя на мое преображение.
– Сергей Петрович Макаров будет через час. С ним придет пиарщик. Олег Варламов. Готовь кофе. Крепкий. И найди мне все договоры с поставщиками, все сертификаты на краски и оборудование, все журналы дезинфекции за последний год. Всё. Мы начинаем контратаку. С юридического фронта. – Я подобрала с пола клочок рваной купюры, сжала его в кулаке. – А потом подключится тяжелая артиллерия пиара. И мы посмотрим, чьи стеклянные стены рухнут первыми.
Настя кивнула, и в ее глазах, еще недавно полных слез, зажегся ответный огонек.
