Текст книги "Предатель. Я сотру тебя! (СИ)"
Автор книги: Лия Жасмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
Глава 5
Влажное от дождя изумрудное платье тяжелым комом лежало на полу, а Лизу облегал прохладный шелк домашнего костюма. Она положила трубку, и последние слова адвоката повисли в пространстве, сгущая его, как чернила, пролитые на белую скатерть. Единственная лампа над ее рабочим местом вырезала из мрака островок света, где лежали ее инструменты – стальные щупальца ножниц, флаконы с таинственными зельями, ее собственное отражение в огромном зеркале. Она стояла, впиваясь пальцами в прохладную гладь черной гранитной стойки, похожая на вырезанную из мрака статую богини мести. Под маской невозмутимости бушевало море ледяной ярости, сдерживаемое лишь стальной волей.
Внезапно, беззвучно, на нее накатило воспоминание. Не картинка, а волна ощущений: терпкий запах старой бумаги университетской библиотеки, смешанный с кислинкой дешевого растворимого кофе и чем-то другим – чистым, молодым, его. Солнечный пыльный столб, пронизанный миллиардами золотых пылинок. Гулкий грохот падающей стопки книг. Ее вскрик. И затем – шершавость его рубашки под ее пальцами, внезапный, обжигающий жар его ладони, накрывшей ее руку на обложке книги… Искра, пробежавшая по нервам. Потом – шероховатый пластик стола в душной столовой, тепло керамической кружки в ее руках, и его глаза. Карие, глубокие, как осенний омут, пылавшие тогда огнем. Не просто амбициями – ненасытной жаждой жизни, вызова, ее. Взгляд, пожирающий с восхищением. «Мы завоюем этот мир, Лиза! Вместе!» Его пальцы, сжимающие ее руку – клятва, выжженная на кости.
Настоящее ворвалось ледяным клинком, разрывая сладкий морок. Не его запах. Духи ее. Дешевые, приторные, въевшиеся в память вместе с ароматом дорогого стейка и горьким привкусом измены. Его глаза сегодня. Те же карие бездны. Но огонь погас. Остался лишь лед. Отполированный, мертвенный. Лед, скользнувший по ней с безразличием, прежде чем утонуть в пустоте наглого взгляда той… куклы. С ее платиновыми па́клами, дешевыми, как побелка на заборе, и глазами пустыми, как выжженная солнцем степь. Ощущение не его руки, а его взгляда – ласкающего костяшки пальцев другой – подняло волну тошноты. Он променял двадцать пять лет огня, борьбы, их крепость, детей – на этот жалкий фасад? Унижение было не душевной раной, а физическим ожогом на самой сердцевине бытия.
Она резко открыла глаза. В зеркале смотрела не девушка из пыльной библиотеки. Смотрела воительница с бездонными глазами, полными боли, и челюстью, сжатой до хруста. Ярость сжалась в алмаз. Ты выбрал куклу. Ты получишь сполна.
Тишину разрезал звук ключа. Неповторимый скрежет в замке служебной двери. Знакомый до боли. Знакомый до тошноты. Он.
Лизу пронзило током. Сердце замерло, а затем рванулось в бешеный галоп, колотясь о ребра, как птица о прутья. Он. Осмелился прийти сюда? В ее святилище? Сейчас? Адреналин влился в кровь ледяной иглой. Она не шелохнулась, лишь медленно, с величавым спокойствием королевы перед казнью, повернула голову к двери.
Дверь открылась беззвучно, плавно, как в кошмаре. В проеме, залитом тенями узкого коридора, стоял Борис. Монументальный, в том же безупречном пиджаке, что и в «Лазурите». Его лицо – каменная маска. Ни морщинки стыда, ни тени смущения. Только холодная, сосредоточенная мощь хищника, ступившего на чужую территорию. Его взгляд скользнул по полумраку, по сброшенному на пол изумрудному платью – символу сегодняшнего позора, – и наконец уперся в нее. В Лизу. В ее почти обнаженную фигуру, подсвеченную сзади, в ее глаза, пылавшие в полутьме холодным синим пламенем. В его взгляде не было ни вожделения, ни стыда. Был расчет. И глубочайшее, леденящее презрение.
– Лиза, – его голос прозвучал низко, ровно, без единой эмоциональной ноты, как диктовка протокола. Он шагнул внутрь, дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком. Запах его дорогого, тягучего одеколона вторгся в святая святых ароматов салона, создавая диссонансную какофонию. – Нам надо поговорить. Цивилизованно. Без истерик.
Он не извинился. Не спросил, как она. Не выразил ни капли беспокойства. Просто вынес приговор необходимости разговора. Как будто не было ресторана, страстного поцелуя на виду у всех, публичной казни его любовницы. Как будто он вошел в переговорную.
Лиза не ответила. Она выпрямилась во весь свой рост, чувствуя, как напрягается каждая мышца, как рыжие кудри, подсвеченные лампой, образуют нимб ярости. Она позволила тяжести своего молчания нависнуть в воздухе. Ее взгляд, острый как лезвие бритвы, скользил по нему, изучая врага, осмелившегося нарушить границы ее крепости.
Борис приблизился, остановившись на границе света и тени. Его крупная фигура отбрасывала тень, накрывающую ее.
– То что произошло в «Лазурите» было… неуместным, – начал он, тщательно подбирая слова, как ювелир огранку. – Нелепым. Ты поставила себя в дурацкое положение. И меня. – Он сделал крошечную паузу, его глаза, холодные и нечитаемые, буравили ее. – Анна не заслуживала такого обращения. Она… случайность. Проблема, которую я решу.
Слово «проблема», брошенное так легко, так цинично по отношению к женщине, с которой он только что страстно целовался, ударило Лизу сильнее любой пощечины. Оно обнажило всю глубину его падения, всю мерзость его натуры. Анна была не человеком, не чувством – проблемой. Как сломанный кран или протекающая крыша. Гнев внутри Лизы, холодный и сконцентрированный, вспыхнул ослепительной белизной.
Она не закричала. Не бросилась. Она медленно, с ледяной театральностью, оторвала ладонь от стойки. Ее движение было плавным, как у змеи. Она протянула руку к своей сумочке, лежавшей на кресле клиента. Ее пальцы, тонкие и сильные, нащупали внутри кошелек. Открыла его. Вынула пачку денег. Толстую. Тех самых, его денег. Заработанных на их общих мечтах, потраченных на ее духи, ее платье, ее жалкие па́кли.
Она выдернула одну купюру. Шершавая бумага. Символ его власти, его лжи. Не глядя на него, уставившись куда-то в пространство за его плечо, она поднесла купюру к свету лампы. Водяные знаки, защитные нити – знаки подлинности фальшивой жизни. Пальцы ее правой руки сжали бумагу. Левой. Напряглись сухожилия.
Резкий, громкий звук рвущейся бумаги разорвал тишину салона, как выстрел. Она разорвала купюру пополам. Не быстро. Медленно, с ощутимым усилием, чувствуя, как рвутся волокна. Потом еще раз. И еще. Пока в ее руке не оказались лишь мелкие, бесполезные клочки.
Она раскрыла ладонь. Белые обрывки, похожие на лепестки мертвого цветка, посыпались на черный гранит стойки.
Только тогда она подняла глаза на Бориса. В ее взгляде не было триумфа. Была бездна. Ледяная, безвозвратная пустота.
– Вот твое решение, Борис, – ее голос был тихим, шелестящим, как ветер над могилой. – И моё. Война объявлена. Выход там же, где вход. Ключ можешь оставить в замке. Он мне больше не нужен.
****
Добавляйте книгу в библиотеку и жмите кнопку ⭐️ Мне нравится, чтобы больше людей увидело книгу https:// /shrt/9xme
Глава 6
Звук рвущейся бумаги растворился в гулкой тишине салона. Белые клочки, как лепестки ядовитого цветка, лежали на черном граните стойки. Лиза стояла, повернувшись спиной к Борису, ее взгляд прикован к собственному отражению в зеркале. В нем не было ни страха, ни сомнения – только ледяная, абсолютная пустота, за которой скрывался вулкан решимости.
Воздух трещал от напряжения. Запах его дорогого одеколона, смешавшись с ароматом лаванды и рваной бумаги, создавал удушливую смесь.
За ее спиной – тишина. Не растерянная, не взбешенная. Взвешенная. Тишина хищника, оценивающего силу и намерения противника.
Лиза чувствовала его взгляд на своей спине. Тяжелый, сканирующий. Она не шевелилась, выдерживая паузу, как выдерживают удар. Ее поза – прямая, плечи отведены назад, рыжие кудри, подсвеченные лампой, – был немым вызовом. Твой ход, Борис. Сделай его.
Щелчок. Тихий, но отчетливый. Звук ключа, брошенного на какую-то поверхность – возможно, на ту же стойку, рядом с ее сумочкой. Небрежно. Как выкидывают мусор. Жест, говорящий: Я хозяин здесь, когда захочу.
Затем – шаги. Твердые, мерные, без тени спешки вглубь салона. Мимо рядов кресел, замерших в полумраке как немые свидетели. Лиза видела его отражение в зеркале. Он шел неторопливо, его мощная фигура казалась еще больше в сумраке, взгляд скользил по полкам с элитной косметикой, по хромированному оборудованию, по безупречной чистоте ее империи. Не как гость. Как собственник… Ищущий слабые места жертвы.
Он остановился у большого зеркала в конце зала. Повернулся. Его лицо, освещенное теперь слабым светом из окна, все так же было каменной маской. Но в глазах, таких же карих и глубоких, что и в день их встречи, горели не угли, а глубины океана перед штормом. Темные, нечитаемые, таящие скрытую мощь. Он смотрел не на нее, а сквозь ее отражение, будто видя балансы, рычаги влияния, схемы будущих ударов.
– Разорванные бумажки, Лиза? – Его голос прозвучал низко, почти бархатисто, но в нем вибрировала стальная струна. Никакого прежнего дикторского равнодушия. Было разочарование стратега. Презрение не к ней, а к тактике. – Детский сад. Деньги – бумага. Их печатают пачками. Сжигают. Разбрасывают. – Он сделал маленький, но властный шаг вперед, его тень удлинилась, почти слившись с ее силуэтом в зеркале. – Сила не в жестах. Сила – в контроле. Ты всегда это знала. Или забыла, играя в мстительную фурию? Это не ты.
Его слова не задели. Они лишь подтвердили ее правоту. Он играет на своем поле – поле холодного расчета и власти. Лиза медленно, с королевским достоинством, повернулась, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Расстояние между ними – полсалона – было минным полем, пронизанным невидимыми нитями ненависти и былого доверия.
– Контроль, – ее голос был тихим, но резал тишину, как алмаз стекло. Она не отвечала на его упрек. Констатировала факт. – Ты потерял его, Борис. Когда позволил себе эту… слабость. – Она не назвала Анну по имени. Не удостоила. – И когда вошел сюда, думая, что ключ дает право. – Ее взгляд упал на белые клочки на стойке. – Это не жест. Это символ. Твоего падения. Морального. Ты больше ничего не контролируешь. Особенно меня.
В глазах Бориса мелькнуло что-то. Интерес. Как у шахматиста, увидевшего неожиданный, но потенциально уязвимый ход противника. Уголки его губ дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку.
– Падение? – Он покачал головой, медленно, с преувеличенным сожалением. – Лиза, Лиза… Ты судишь по себе. – Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, тяжелыми, как гири.
Он не стал ждать ответа. Развернулся и пошел к выходу. Его шаги гулко отдавались по полу, каждое касание каблука – как выстрел. Он не взглянул на брошенный ключ. Не оглянулся. Просто открыл служебную дверь и вышел, закрыв ее за собой.
Лиза подошла к стойке. Подняла один белый клочок рваной купюры. Шершавая бумага. Символ только что начавшейся вражды. Она сжала его в кулаке, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь.
Он силен. Он волевой. Он не отступит. Он ударит по бизнесу? По репутации салона? По детям?
Страх, холодный и липкий, попытался подползти к сердцу. Она сглотнула его. Нет. Страх – его оружие. Она ответит своим. Холодом. Расчетом. Беспощадностью.
Она подошла к рабочему телефону. Набрала номер не адвоката. А своего главного администратора, Насти. Верной, как швейцарский нож. Настя ответила сразу.
– Лиза? Что случилось? Ты в салоне? Голос какой-то…
– Насть, слушай внимательно, – голос Лизы был низким, быстрым, как шелест лезвия. – Завтра, к открытию. Полная ревизия всех договоров с поставщиками. Особенно с теми, кто связан с "Киреевскими Перевозками". Любая скидка, любой бонус – пересмотреть. Все. Любые финансовые нити к нему – резать. Немедленно. Поняла?
На другом конце провода – короткая пауза. Потом голос Насти, твердый и четкий:
– Поняла. Будет сделано…
Глава 7
Щелчок замка за спиной отрезал мир «LunaSol» – ее царство лаванды, зеркал и яростной гордости. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но не остудил того, что клокотало внутри. Белая кузница ярости. Не пламя – сжигающий дотла жар, закованный в сталь воли. Он сжал кулаки в карманах пальто, костяшки упираясь в шерсть. Каждый шаг по тротуару гулко отдавался в черепе, в такт брошенным словам: «Готовься».
Готовься. Как будто она, со своим салонным величием и театральным жестом с деньгами, могла быть готовой. Наивность. Прежняя Лиза – да, та бы поняла. Та, что с огнем в глазах и железной хваткой, вытаскивала «Киреевские Перевозки» из долговой ямы. Та, что давила на поставщиков, банкиров, чиновников. Та Лиза знала цену контролю, силу рычагов. Эта? Эта разодетая фурия, играющая в публичные экзекуции? Она забыла, кто он. Забыла, кто они были.
Он был тут.
Крепость настоящей власти. Его поле.
Лампы в кабинете зажглись с резким жужжанием, осветив панораму ночного города, строгие линии, дипломы – трофеи побед. Воздух пах властью и холодным расчетом. Он сбросил пальто, подошел к бару. «Макаллан», не разбавляя. Первый глоток – огненная дорожка вниз, подпитывающая бурю внутри.
Ее лицо. В салоне. Повернутое спиной. Надменная, ледяная маска. Глаза в зеркале – пустые, как дуло. Она осмелилась. Выставить его на посмешище. Вышвырнуть Анну как тряпку. Разорвать его деньги – кровь, пот, годы его стратегий! Как будто он был никто. Ничтожество.
Анна. Мысль о ее перекошенном от страха лице, слезах в трубке: «Волосы! Платье!», лишь подлила масла в огонь. Глупая кукла. Инструмент. Который Лиза сломала. Публично. И теперь этот инструмент ноет, требуя внимания, тратя его время.
Но самая черная точка ярости – ее молчание. Ее вопрос, который так и не прозвучал. Ни в ресторане. Ни в салоне. Ни единого: «Почему, Борис?» «Зачем?» Ничего. Как будто его мотивы, его причины – пустой звук. Не стоящий внимания. Как будто все сводилось к примитивному ярлыку: изменил – конец. Она лишила его права на свою правду. Свела к роли однозначного нарушителя клятв. Это унижение било глубже скандала. По его сути. По контролю над смыслом.
Стакан стукнул о столешницу. Тяжело. Он прошелся по кабинету, шаги мерные. Ярость требовала сокрушительного ответа. Но бить кулаком – удел слабых. Его оружие было тоньше. Глубже. Грязнее.
Он остановился у окна. Море огней внизу – чьи-то уязвимости. Взгляд упал на «чистый» смартфон на столе.
Мысль оформилась мгновенно, холодная как клинок. Грязный ход. Чтобы схватить в тиски. Заставить вернуться к столу переговоров. На его условиях. Заставить услышать.
Мысль оформилась мгновенно, холодная как клинок. Он взял «чистый» телефон. Нашел номер. Набрал его. Три гудка.
– Слушаю, – хрипловатый, обезличенный голос..
– Это Киреев, – отчеканил Борис, вжимаясь пальцами в столешницу. – Нужен эффект. Зрелищный и громкий.
– Место и цель?
– Салон «Lunasol». Ясная улица. Владелица – Елизавета Киреева. – Он выдохнул дым имени, словно выпуская яд. – Моя жена.
На том конце провода на секунду воцарилась тишина, красноречивее любых слов. Мужчина обрабатывал информацию.
– Понимаю. Инструмент?
– СЭС, – выдохнул Борис. Слово прозвучало как приговор. – Внеплановая, тотальная проверка. Самый строгий подход. Сделай акцент на документах: хранение химии, дезинфекция, медкнижки. – Он сделал паузу, давая словам осесть. – Нарушения найди. Но если их будет мало… создай. Несколько очевидцев. Мне нужна видимость беспорядка. И шум, Вадим. Пресса. Проблемы. Чтобы у нее в ушах звенело.
– Шум будет, – безразлично констатировал Вадим. – Время?
– Подготовь к открытию. Ровно в девять. Пусть встретит свой рабочий день в огне скандала. – Борис почувствовал, как закипает ярость, и заставил себя говорить тише, но оттого его голос стал еще опаснее. – И, Вадим… Никаких следов. Абсолютно никаких. Это не исходит от меня. Это стечение обстоятельств. Усек?
– Очевидно, – последовал незамедлительный ответ. Связь прервалась.
Борис швырнул телефон на кожаный диван. Подошел к сейфу. Код. Щелчок. Среди конфиденциальных папок – тонкая, без надписи. Он достал ее и швырнул на стол рядом с виски. Папка легла с тяжелым шлепком. Теперь это был козырь. Ее козырь. Вернее, его козырь против нее.
Он швырнул папку на стол. Шлепок рядом с виски. Теперь это был козырь. Для нее.
Подошел к окну. Представил ее лицо завтра. Ее безупречный салон в хаосе: белые халаты проверяющих, крики подосланных «клиенток», щелчки камер «журналистов». Ее гордую осанку, сломленную внезапным бедствием. Панику за репутацию, за дело ее жизни.
Уязвимость. Он нашел. Ее царство. Он ударит туда. Грязно. Жестко. Чтобы она поняла: он контролирует ее жизнь. Ее воздух.
И когда она, захлебываясь в скандале, поймет, что адвокат бессилен, что репутация трещит по швам… Тогда он появится. Не как враг. Как спасение. Как единственный, кто может замять это. За плату: отозвать адвокатов. Сесть за стол. Выслушать его. И принять его условия.
Он поднял стакан. Выпил остатки залпом. Огонь в жилах слился с яростью в разрушительную силу.
– Готовься, Лиза, – прошептал в стекло, за которым мерцал город. – Ты хотела войны? Получишь. Самую грязную. И первая кровь – твоя. Наслаждайся.
Глава 8
Лиза стояла у стойки, пальцы все еще сжимали обрывок рваной купюры – жалкий символ только что начавшейся войны. Но сейчас война отступила на второй план, затмеваясь куда более страшной задачей. Дети.
Как сказать? Вопрос висел в воздухе тяжелее любых угроз Бориса. Она подняла голову, встретив собственный взгляд в огромном зеркале. В глазах женщины, только что бросившей вызов сильному врагу, читался ужас. Не за себя. За них.
Михаил. Ее Миша. Восемнадцать лет. Умница, целеустремленный, с детства мечтал о МГУ, о физике. И добился. Сейчас он там, в Москве, в общежитии, погруженный в новую, захватывающую жизнь. Гордость переполняла ее, смешиваясь сейчас с острой болью. Разрушить его мир? Рассказать по телефону, что отец, его герой, образец силы и воли, предал их всех? Что семья, которую он, возможно, скучал по ней вдали, рассыпалась в прах? Как это скажется на его учебе, на его вере в людей? Михаил был сильным, как она. Но даже сильные ломаются от удара в самое сердце. Позвонить сейчас? Но что сказать? Как? Или… подождать? Дать ему насладиться его победой, его студенчеством, хоть немного? Мысль о том, чтобы оттянуть его боль, была сладким самообманом. Правда все равно доберется. От Бориса? От Кати? От знакомых? Лучше – от нее. Прямо. Честно. Но… как?
И Катюша. Шестнадцать. Десятый класс. Ее маленькая принцесса. Папина дочка. До мозга костей. Борис души не чаял в Кате, баловал, носил на руках (буквально, даже когда она уже выросла из этого), был ее самым большим защитником и советчиком. Катя отвечала ему обожанием, слепым доверием. "Папа сказал" – было для нее законом. И при этом… Катя любила и ее, Лизу. Доверяла ей свои девичьи секреты, советовалась о платьях, о друзьях, о будущем. Она мечтала о престижном вузе, юриспруденции или международных отношениях, точно еще не решила. Готовилась серьезно, зная, что до поступления – два года упорного труда. Два года, которые сейчас висели на волоске.
Поймет ли? Сердце Лизы сжалось от леденящего страха. Катя – вся эмоции, вся чувства. Для нее мир делился на черное и белое. А тут… ее обожаемый папа и ее любимая мама. Кого верить? Чью боль принять? Лиза представляла ее реакцию: слезы, истерику, отрицание. «Мама, ты ошибаешься! Папа бы никогда! Ты его спровоцировала!» А если Борис уже опередил? Если он уже нашептал Кате свою версию, как пытался это сделать в салоне? Очернил ее, представил истеричкой, разрушительницей семьи? Тогда дочь может отвернуться от нее. Сознательно. Навсегда. Потерять Катю? Эта мысль была невыносимее любых финансовых крахов.
Она опустилась на кресло клиента, стиснув виски пальцами. Война с Борисом казалась почти простой по сравнению с этим. Там были правила, пусть жестокие. Там был враг. А здесь… Здесь были ее дети. Ее плоть и кровь. Их невинность, их доверие, их будущее – все это она должна была бережно, как хрусталь, опустить в кислоту правды.
Варианты проносились в голове, каждый страшнее предыдущего:
Сказать обоим сразу? Созвать "семейный совет" по видеосвязи с Мишей? Ужасная идея. Михаил – далеко, он не сможет обнять сестру, поддержать физически. А Катя может замкнуться или взорваться перед камерой. Им нужны разные подходы.
Сначала Кате? Она здесь. Она в эпицентре. Но сможет ли Лиза выдержать ее первую, самую острую реакцию? Справится ли сама? И не будет ли Катя звонить Мише сразу после, с искаженной болью версией?
Сначала Мише? Он взрослее. Рациональнее. Возможно, он станет ее опорой, поможет найти слова для Кати. Но… это перекладывание груза на сына. Он должен учиться, строить свою жизнь, а не разгребать родительские разборки. И опять – расстояние. Холод экрана не заменит объятий.
Ждать? Отложить разговор? Дать себе время собраться с силами? Но ложь молчанием – тоже предательство. И Борис не ждет. Он уже сделал свой ход (угрозу), и сделает следующий. Дети узнают – от него или от сплетен. Промедление – проигрыш.
Она поднялась, подошла к окну. За стеклом – спящий город. Где-то там был ее сын, мечтавший о звездах и формулах. Здесь, в этом городе, спала ее дочь, верившая, что мир прочен и надежен. И она, их мать, должна была стать тем, кто рухнет этот мир.
Решение пришло не как озарение, а как тяжелый, неизбежный камень, падающий на дно.
Правда. Только правда. Прямо. Без прикрас. Но с бесконечной любовью и готовностью принять их боль. Сегодня. Пока у нее есть хоть немного сил. Пока Борис не нанес следующий удар по их общей реальности.
Нужно позвонить Мише. Сейчас. Пока ночь, но он, скорее всего, не спит. Говорить четко, без истерик. Дать факты: "Я застала отца с другой женщиной. Сегодня. В ресторане. Мы разводимся. Это не твоя вина. Я люблю тебя бесконечно. Я знаю, это шок. Задавай любые вопросы. Или молчи. Я здесь. Всегда". Дать ему время переварить. Попросить не звонить Кате сразу, дать ей сказать самой.
Кате. Сказать завтра. Лицом к лицу. Тихо. Дома. Обнять крепко и не отпускать, пока буря не пройдет. Говорить проще: "Папа изменил мне. У него есть другая. Мы не сможем быть вместе больше. Это ужасно больно. Я знаю, как ты его любишь. Я тоже… любила. Это не твоя вина. Твоя любовь к нему – настоящая, и она имеет право быть. Я здесь. Я люблю тебя больше жизни. Мы прорвемся. Вместе." И быть готовой ко всему: к слезам, к гневу, к обвинениям, к отторжению. Выстоять. Быть ее скалой.
Страх сжимал горло ледяным кольцом. Боль за них – за Мишин шок, за Катины слезы – была острее любой измены. Но было и что-то еще. Решимость. Как в салоне, перед зеркалом. Как при звонке адвокату. Как при разрыве купюры. Сила матери, защищающей своих детенышей даже от горькой правды, потому что ложь – яд хуже.
Она взяла личный телефон. Нашла номер Михаила. Палец дрогнул над экраном. Сердце бешено колотилось. Она закрыла глаза, сделала глубокий, дрожащий вдох.
