Текст книги "Предатель. Я сотру тебя! (СИ)"
Автор книги: Лия Жасмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)
Лия Жасмин
Предатель. Я сотру тебя!
Глава 1
Ритм большого города за окном такси сменился тихим гулом роскоши, как только Елизавета Киреева переступила порог «Лазурита». Воздух здесь был другим – пропитанным дорогим парфюмом, ароматом кофе с кардамоном и едва уловимым звуком струнного квартета. Она окинула зал привычно оценивающим взглядом владелицы салона красоты: безупречные скатерти, хрустальные люстры, отбрасывающие блики на столовое серебро, бесшумные официанты. Ее собственный наряд – элегантное платье глубокого изумрудного цвета, идеально оттенявшее медный блеск ее густых, небрежно собранных рыжих кудрей – чувствовал себя здесь как дома. Она шла на встречу с подругой, но первым делом искала глазами… его.
Борис. Его имя всегда отзывалось внутри теплой волной, даже после двадцати пяти лет. Их брак был не просто крепостью, а союзом двух воль, двух сильных характеров, умевших и драться, и уступать, и строить общее. Они прошли огонь и воду – взлеты и падения бизнеса, рождение Миши и Кати, подростковые бури. И вот теперь, когда дети почти взрослые, а их собственные империи – ее «LunaSol» и его «Киреевские Перевозки» – стояли прочно, казалось, настало время вздохнуть и наслаждаться плодами. Она улыбнулась про себя, поправляя дорогую кожаную сумочку. Какая удача встретить его здесь нежданно!
И вот он. Силуэт, знакомый до каждой линии, до каждого жеста. Борис сидел спиной к входу, в дальнем углу зала, у большого окна, залитого мягким послеполуденным светом. Его мощные плечи под дорогим пиджаком, коротко стриженный затылек, чуть тронутый сединой. Елизавету охватил прилив нежности. Какой сюрприз! Она уже представила его удивленное, потом радостное лицо, его крепкие объятия. Без раздумий, легкой, почти летящей походкой она направилась к нему, широко улыбаясь, готовая окликнуть: «Борь! Какими судьбами?..»
Она сделала еще три шага. И мир взорвался.
Ее глаза, скользнувшие мимо Бориса на его визави, замерли. Напротив него сидела девушка. Очень молодая. Слишком молодая. Ярко-белокурые, неестественно блестящие волосы спадали на обнаженные плечи. Лицо с кукольными чертами, подчеркнутыми обильным макияжем. И она не просто сидела. Она вся подалась вперед, через стол, ее рука лежала на руке Бориса. А он… Он не отстранялся. Напротив. Его голова была наклонена к ней. Их лица соприкасались.
Елизавета замерла на месте, как вкопанная. Улыбка застыла на ее губах, превратившись в гримасу. Звуки ресторана – смех, звон бокалов, музыка – исчезли, заглушенные оглушительным гулом в ушах. Она видела все в замедленной съемке, с жуткой, болезненной четкостью. Как губы Бориса, ее Бориса, те самые губы, что целовали ее утром, что шептали ей слова любви всю их жизнь, прижимаются к накрашенным губам этой… девчонки. Не просто прижимаются. Страстно целуются. С тем самым знакомым, сокровенным движением, которое она знала только за собой.
Боль.
Она не услышала ее, она почувствовала. Физически. Как будто кто-то гигантским кулаком ударил ее прямо под сердце, выбив весь воздух. Горло сжалось спазмом. В глазах потемнело, закружилась голова. Она машинально схватилась за спинку ближайшего стула, чувствуя, как пальцы немеют. Внутри все рухнуло. Крепость? Союз? Двадцать пять лет? Все обратилось в пыль, в прах, в обломки, режущие изнутри. Обман. Предательство. Глумление над всем, что было свято. Перед ее глазами промелькнули лица детей – Миши, только что поступившего в университет, Кати, мечтающей о выпускном. Их отца целует какая-то… Мысль оборвалась, не в силах найти достаточно грязного слова.
Шок был как ледяная вода, облившая ее с головы до ног. Но он же… он и спас. Он мгновенно погасил первую волну невыносимой, парализующей боли. Лед сменил огонь. Но не яростный пожар, а холодное, мертвенное пламя. Оно заполнило каждую клеточку, вытеснив боль, отчаяние, стыд. Оно выморозило все чувства, кроме одного – всепоглощающего, кристально чистого презрения. И ярости. Не истеричной, не слепой, а сфокусированной, как лазер.
Елизавета выпрямилась. Рука отпустила спинку стула. Широкую улыбку сменило каменное, абсолютно бесстрастное выражение лица. Только глаза. Они горели. Не пламенем, а холодным синим огнем вечной мерзлоты. Она больше не летела к любимому мужу. Она пошла. Твердо. Медленно. Целенаправленно. Каждый шаг по мягкому ковру отдавался в тишине ее собственного внутреннего кратера. Она шла не к Борису. Она шла к ним. К этим двум голубкам, утонувшим в своем пошлом, ворованом страстном поцелуе посреди шикарного ресторана.
Ее рыжие кудри, казалось, излучали собственный, зловещий свет. Платье изумрудного цвета делало ее похожей на холодную, опасную статую, движущуюся сквозь застывшее пространство. Она уже не замечала любопытных или шокированных взглядов других посетителей. Весь ее мир сузился до одного столика. До его предательской спины. До ее наглого, юного профиля. До их слившихся губ.
Я сотру тебя. Слова родились в ледяной пустоте ее сознания не как угроза, а как констатация факта. Как приговор.
Она подошла к столу. Они все еще не замечали ее, утонув в своем мире. Борис слегка отстранился, что-то шепча девушке, и она засмеялась – высоким, деланным смешком. Этот смешок стал последней каплей.
Глава 2
Елизавета Киреева сделала последний шаг, ее тень легла на белую скатерть, разрезая интимную близость пары. Борис отстранился от поцелуя не резко, а с медленной, почти ленивой грацией. Его губы еще хранили следы влаги от чужих губ. Он повернул голову и встретил взгляд жены.
Не было паники. Не было шока, смывающего краску с лица. Его глаза – те самые, что Елизавета знала как свои, глаза сильного, волевого человека – сузились лишь на долю секунды, а затем стали абсолютно непроницаемыми. Холодными, как сталь в январе. Он не отпрянул. Он лишь откинулся на спинку стула, его мощная фигура расслабленной доминантой возвышалась над столом. Уголок его губ дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем разраженную усмешку.
Блондинка, напротив, откинула назад неестественно блестящие волосы, ее кукольное личико расплылось в самоуверенной, даже дерзкой улыбке. Она смерила Елизавету оценивающим взглядом – от огненных кудрей до дорогих туфель – и в этом взгляде читалось не страх, а любопытство и глумливое превосходство. Вот она, законная жена. Старше. Не в тренде?
Вежливость Елизаветы была ножом, заточенным до бритвенной остроты. Она стояла безупречно прямая в платье изумрудного цвета
– Борис, – ее голос прозвучал ровно, громко и отчетливо, нарушая звенящую тишину зала. Никакой дрожи. Только сталь. – Какая неожиданная встреча. Надеюсь, я не помешала вашему… деловому ланчу?
Она медленно перевела свой взгляд на блондинку. Окинула убийственно-равнодушным взглядом, как будто она рассматривала неодушевленный предмет сомнительного качества.
– Здравствуйте, – сказала Елизавета девушке. Тон – безупречно вежливый, но в нем звучала такая пропасть превосходства, что самоуверенная улыбка на лице любовницы дрогнула. – Простите, не расслышала имени. Вы, должно быть, новая… ассистентка? Или, возможно, специалист по корпоративному развлечению?
Борис не стал оправдываться. Его голос, когда он заговорил, был таким же ровным и холодным, как у Елизаветы, но в нем не было ее сдерживаемой ярости. Был лишь спокойный цинизм.
– Лиза. Не делай сцен. – Он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. – Это Анна. Мы… знакомы. – Он не стал уточнять характер знакомства. Это было очевидно и унизительно.
Блондинка, услышав свое имя, снова обрела уверенность. Она кокетливо наклонила голову, ее губы растянулись в сладкую улыбку, адресованную теперь уже явно Елизавете. Вызов.
– Очень приятно, Елизавета… Борис? – Она сделала паузу, играя в незнание отчества. – О, простите! Киреева, конечно же. Борис много о вас рассказывал. – Голосок у нее был высокий, слащавый, как сироп.
Елизавета проигнорировала ее. Ее взгляд был прикован к Борису. Ледяной штиль внутри нее начал трещать, но внешне – ни единой трещины.
– Рассказывал? – Елизавета слегка приподняла бровь. – Интересно. И о двадцати пяти годах брака рассказывал? О Михаиле? О Кате? О том, как мы строили все это? – Она сделала легкий жест рукой, неопределенно указывая вокруг, но подразумевая гораздо большее. – Или рассказы были… избирательными? Опуская некоторые… детали?
Борис держал ее взгляд. Ни тени раскаяния. Ни искры былой близости. Только усталая холодность.
– Детали прошлого, Лиза. – Он отхлебнул воды из бокала, его движения были нарочито медленными, демонстрируя полный контроль. – Настоящее имеет свойство меняться. Люди – тоже. Ты должна это понимать.
Его слова – констатация. Он изменился. Он решил, что их прошлое – лишь «детали». Ярость, черная и всепоглощающая, ударила Елизавете в виски. Она сжала пальцы в кулаки, спрятанные в складках платья, до боли впиваясь ногтями в ладони. Держись.
– Понимаю, – ее голос остался ровным, но в нем появился новый оттенок – лезвие, только что заточенное. – Прекрасно понимаю, Борис. Вижу, что изменился. Вижу, во что. – Ее взгляд скользнул по Анне с откровенным презрением. – Жаль. Я помню человека. А вижу… подмену. Дорогую, но пустую обертку от былой силы.
Анна фыркнула негромко. Ее плечики задрожали от сдерживаемого смешка. Этот звук – такой легкомысленный, такой наглый в этой ледяной тишине, – пронзил Елизавету как игла. Борис лишь усмехнулся в ответ, его взгляд на Анну стал на мгновение… одобрительным? Соблазнительным?
– Не будь резка, Лиза, – сказал Борис, его голос приобрел опасную мягкость. Он взял руку Анны, лежавшую на столе, и медленно, демонстративно погладил пальцем по ее костяшкам. Жест собственника. Жест победителя. – Анна знает свое место. И я знаю свое. Ты… – он посмотрел прямо в глаза Елизавете, и в его взгляде была не просто холодность, а ледяное презрение, – …тоже должна знать свое. Уходи. Ты портишь нам настроение.
Его слова. Знай свое место… А этот небрежный, властный жест по руке любовницы. И самое главное – этот тихий, но насмешливый смешок Анны, который прозвучал сразу после его фразы..
В Елизавете что-то сорвалось.
Вежливость. Ледяной контроль. Равнодушие. Все это рухнуло в одно мгновение, сметенное черной волной ярости, такой всепоглощающей, что мир сузился до двух точек: наглого, смеющегося лица Анны и холодных, предательских глаз Бориса.
Трещина в ледяной маске стала пропастью. Глаза Елизаветы, секунду назад холодные, вспыхнули диким, нечеловеческим огнем. Все ее тело напряглось, как тетива лука перед выстрелом. Она сделала шаг вперед, не к Борису, а к Анне. Рука сама собой сжалась в кулак, другая инстинктивно потянулась вперед.
Глава 3
Тот насмешливый фырк Анны стал спусковым крючком для хищницы с безупречными манерами. Елизавета двинулась вперед с леденящей целеустремленностью. Ее рука, сильная и точная, как скальпель, впилась в саму суть претенциозности Анны – в роскошную, длинную платиновую прядь, спадавшую на плечо. Пальцы сомкнулись у самых корней, с такой силой, что Анна взвизгнула от боли и неожиданности, голова резко дернулась назад.
– Ай! Отпусти! Боря! – закричала Анна, пытаясь вырваться, тщетно цепляясь за руку Елизаветы.
Борис не шелохнулся. Его холодные глаза лишь сузились, оценивая силу и решимость жены. Помощи не было.
Елизавета наклонилась, приблизив свое лицо к перекошенному от боли лицу Анны. Запах дорогого парфюма перебивался едким химическим духом осветлителя у корней.
– Ой, милочка, прости, не удержалась! – голос Елизаветы звенел ледяной сладостью, громко и отчетливо в звенящей тишине зала. Она потянула захваченную прядь, заставив Анну вскрикнуть снова. – Такие роскошные… платиновые пакли! Натуральные, надеюсь? Или твой спонсор забыл оплатить коррекцию этих… – она ткнула пальцем свободной руки в темнеющие, желтоватые корни у виска Анны, – …печальных отросших кончиков? Ох, какая желтизна! Прямо как на дешёвом парике из секонд-хенда. – Елизавета покачала головой с видом разочарованного мастера. – Дорогая, тебе бы к нам в салон. Мы такие… недостатки умеем маскировать. Или вычищать вместе с пылью.
Анна захлебнулась яростью:
– Отпусти, сука! Ты мне волосы...
– Тише! – Голос Елизаветы ударил, как хлыст. Не крик, а приказ неоспоримой власти. Она резко дернула прядь вниз, заставив Анну пригнуться и захлебнуться. Лиза наклонилась еще ниже, ее губы почти касались уха девушки, а глаза, полные синего пламени, сверлили ее. – Взрослых не перебивают, девочка. Особенно когда они говорят правду. Ты влезла не в свой разговор и не в свою жизнь. Теперь получишь урок. Тихий. И очень… наглядный. О порядке.
Эти слова, сказанные шепотом, но слышимые ближайшими столиками, были страшнее крика. Анна замолчала, беззвучно рыдая, ее тело мелко дрожало. Самоуверенность испарилась.
Елизавета выпрямилась, не отпуская платиновой пряди. Она была безупречна. Только рука, держащая волосы Анны, выдавала железную хватку. Она повернулась и повела девушку к выходу. Не волокла, а вела, как непослушного щенка на поводке, заставляя идти мелкими, унизительными шажками. Анна шла, согнувшись, придерживаясь за руку Елизаветы, чтобы уменьшить боль, ее лицо скрыто занавеской испорченных слезами и тушью волос.
Марш позора через зал «Лазурита» был абсолютным. Звон разбитого Анной фужера прозвучал громко. Все замерли. Взгляды – шок, ужас, скрытое восхищение – провожали эту пару: грозную королеву в изумруде и ее жалкую, униженную пленницу с фальшивым золотом волос.
У массивных дубовых дверей Елизавета остановилась. Она резко дернула Анну за волосы, заставив ее выпрямиться и встретить свой взгляд. Лицо девушки было размазанной маской стыда.
– Запомни, – голос Лизы был тихим, стальным. – Порядок восстановлен. Урок вежливости дан. Теперь – марш. И больше никогда не попадайся мне на глаза. Ты – мусор, который выметают.
Она резко отпустила прядь, как отбрасывая грязную тряпку. Анна, потеряв равновесие, шлепнулась на пол у самых дверей, всхлипывая, прикрывая голову и испорченные волосы.
Елизавета не взглянула на это зрелище. Она повернулась к швейцару, замершему в оцепенении. Ее лицо – маска ледяного спокойствия.
– Ущерб за разбитый фужер и упавший стул, – кивнула она в сторону зала, – Она открыла сумочку, достала изящный кошелек и вынула две крупные купюры из отделения, где хранила деньги. Сунула их хостесу. – извините за беспокойство. И… освободите проход. Здесь неуместно скопление отходов.
Только теперь, перед самым уходом, Елизавета позволила себе поднять взгляд на Бориса. Он стоял у своего стола и его поза была напряжена. Их взгляды встретились через весь зал, полный шокированных людей. В его глазах не было раскаяния. Была настороженность. Расчет. И, возможно, тень уважения к этой незнакомой, неистовой силе, что была его женой.
Именно в этот момент, глядя в эти холодные, знакомые до боли и теперь чужие глаза, мысль пронзила Елизавету с кристальной ясностью, как ледяной осколок:
Я сотру тебя, Борис. До твоих истинных, жалких корней. Как эту твою куклу..
Она не дрогнула. Не отвела взгляда. Лишь едва заметно, почти неуловимо, приподняла подбородок.
Затем, не удостоив его ни словом, ни жестом, Елизавета Киреева плавно развернулась и ушла.
Глава 4
Такси остановилось не у дома. Туда она сейчас не могла зайти. Там были стены, пропитанные ложью, и вещи, хранящие призрак человека, которого больше не существовало.
Адрес был произнесен четко, автоматически: Ее салон. Ее территория. Ее крепость.
Елизавета вышла на тротуар, не обращая внимания на накрапывающий дождь, превращавшийся в ровную, серую пелену. Рыжие кудри, ее корона и щит, темнели от влаги, но не теряли формы. Она прошла мимо ярко освещенных витрин салона – уже закрытого в этот час – к служебному входу в заднем дворике. Ключ щелкнул в замке с привычной точностью.
Запах. Знакомый, родной, успокаивающий коктейль: лавандовый антисептик, дорогие краски для волос, терпкий аромат профессионального лака, едва уловимая сладость шампуня. Воздух ее империи. Здесь все было под контролем.
Она включила небольшую лампу над своим рабочим местом в углу зала. Свет падал конусом на зеркало в роскошной раме и на инструменты, разложенные с хирургической точностью: щетки, ножницы, фен.
Елизавета скинула мокрый плащ, бросила сумочку на кресло клиента. Изумрудное платье теперь казалось чужим, пропитанным запахом чужих духов, чужих взглядов, чужих поцелуев. Она расстегнула его на спине, сбросила на пол, словно сбрасывая шкуру только что прожитого кошмара. Осталась в элегантном, дорогом белье и чулках. В отражении зеркала мелькнуло ее тело – все еще сильное, подтянутое, с волей, высеченной годами дисциплины. Но сейчас оно дрожало. Мелкой, неконтролируемой дрожью, идущей из самых глубин.
Двадцать пять лет. Слова стучали в висках, как молот. Не годы. Жизнь . Целая жизнь, выстроенная на песке иллюзий. Каждый смех, каждая ссора, каждая победа над трудностями – все оказалось фарсом. Подпитанным ложью человека, который спал рядом, целовал ее, называл сильной. Сильной... Горькая усмешка исказила ее губы. Да, сильной. Достаточно сильной, чтобы не сломаться при виде мужа, целующего в три часа дня куклу с платиновыми па́клами. Достаточно сильной, чтобы выставить эту куклу на позор. Достаточно сильной, чтобы заплатить за разбитый фужер.
Мысли текли, как ледяные ручьи. Первая и главная мысль была о детях. Дети. Миша. Катя. Боже, дети. Сердце сжалось в тисках холодного ужаса. Как им сказать? Когда? Что останется от образа отца? Она представляла Катины слезы, Мишину сжатую челюсть, его молчаливую ярость. Они были ее слабым местом. Единственным, что могло пробить броню. Не сейчас. Не сегодня. Сегодня они не должны видеть ее такой – разбитой изнутри, даже если снаружи она держалась. Им нужна была крепость. Она будет этой крепостью. Для них. Завтра. А сегодня... сегодня она должна стать мечом.
Невольно я вспоминла и Бориса. Его холодные глаза в ресторане. Выражали н астороженность. Расчет. Он уже просчитывал ходы. Юристы? Финансы? Репутация? Он думал, что знает ее – сильную, но в рамках их договора. Он не знал эту Елизавету. Ту, что могла схватить любовницу за волосы и выставить как мусор. Ту, чья ярость была не огненной, а ледяной, сжигающей дотла.
И эта блондинистая подстилка. Анна. Жалкая, размазанная кукла. Не достойна даже гнева. Всего лишь инструмент в его руках. Орудие, которым он нанес удар. Сотру его репутацию. Его бизнес. Его холодную уверенность. Его нужно стереть до его жалких корней – цинизма, алчности, трусости, прикрытой силой.
Ее взгляд скользнул по безупречным рядам кресел, по полкам с дорогой косметикой, по зеркалам. "lunasol". Не просто бизнес. Оплот. Платформа. Здесь она была королевой. Здесь ее уважали, боялись, ценили. Здесь были ее верные мастера, администратор. Ее люди. Ее ресурс. Салон был не только доходом. Он был информацией, связями, возможностью контролировать образы и… репутации. Как репутацию Бориса? Мысль щелкнула, как тумблер. Да. Здесь будет штаб. Здесь начнется контрнаступление.
Она открыла сумочку. Вынула кошелек. Тот самый. Его деньги. Толстая пачка купюр. Не ее сбережения. Его. Заработанные в компании, которую они строили вместе. На которые он, видимо, начал содержать Анну. На которые покупал ей платья, духи и платил за эти жалкие па́кли. Гнев, черный и липкий, подкатил к горлу. Она сглотнула. Нет. Эти деньги теперь были ее оружием. Топливом для войны. На адвоката. На то, чтобы сделать салон еще сильнее, еще заметнее. Чтобы ее имя звучало громче его. Чтобы каждый рубль Бориса работал против него.
Дрожь в теле не утихала, но теперь она была от адреналина. От холодной, бешеной энергии, ищущей выхода. Она подошла к зеркалу. Посмотрела в глаза своему отражению. Глаза были огромными, с расширенными зрачками, с темными кругами под ними. Но в них не было слез. Была пустота. И в глубине этой пустоты – стальное ядро решимости.
Не плакать. Плакать – значит дать ему победу. Значит показать слабость. Сильная женщина. Она была сильной. И будет. Для себя. Для детей.
Она взяла свой рабочий телефон. Тот, что знали клиенты, поставщики, ее юрист. Нашла номер. Сергей Петрович Макаров. Лучший адвокат в городе. Хладнокровный, беспринципный, дорогой. Идеально.
Палец завис над кнопкой вызова. Сердце бешено колотилось, но рука была твердой. Она посмотрела на свое отражение в черном экране телефона. На бледное лицо с горящими глазами. .
Она нажала кнопку. Поднесла телефон к уху. Звонок прозвучал громко в тишине салона. Один гудок. Два. Три. Затем – спокойный, ровный голос в трубке:
– Макаров слушает.
Голос Елизаветы прозвучал в ответ ровно, низко, без тени дрожи. Профессионально. Деловито:
– Сергей Петрович, это Елизавета Киреева. Мне срочно нужна ваша помощь. У меня… семейная ситуация. Требующая немедленного и максимально жесткого реагирования. Я готова обсуждать условия. Сейчас.
Пауза. Она услышала его спокойное:
– Я вас слушаю, Елизавета. Что случилось?
Елизавета сделала глубокий вдох. Каждое слово было стальным гвоздем, вбиваемым в гроб ее прежней жизни:
– Я хочу развода, Сергей Петрович. На моих условиях. И я хочу, чтобы мой муж, Борис Киреев, заплатил за все. За все. Без скидок. Без пощады. Это война.
Она выдержала паузу, давая словам достичь адресата. Ее взгляд был прикован к своему отражению в темном окне салона. Потом добавила с ледяной четкостью:
– Вы ведете войны, Сергей Петрович?
