Текст книги "Предатель. Я сотру тебя! (СИ)"

Автор книги: Лия Жасмин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 45

Я сижу на краю кровати и смотрю, как спит Катя. Дыхание у нее ровное, уже не срывается на прерывистые всхлипы. На щеках еще видны следы слез, но на лице – покой. Хрупкий, но покой. Я поправляю одеяло, и моя рука сама по себе тянется погладить ее волосы. Такие шелковистые, совсем детские. Как же я по ним скучала.

В груди – странное, двойственное чувство. С одной стороны – острая, физическая боль за нее. За ту боль, что ей пришлось пережить. Из-за чего? Из-за чужой глупости, чужого эгоизма. Из-за того, что ее детский мир, который я так старалась оберегать, оказался разбит вдребезги. И мне хочется кричать от бессилия. Кричать на Бориса, на его мать, на всю эту несправедливость.

Но с другой стороны… С другой стороны, тихое, светлое чувство, которое пробивается сквозь всю эту боль, как первый росток сквозь асфальт. Она здесь. Моя девочка дома. Под одной крышей со мной. Ее не нужно выпрашивать, выменивать на часы визитов, утвержденные психологом. Она просто здесь. Дышит рядом. И это – главное. Единственное, что имеет значение в эту секунду.

Я выхожу из комнаты, прикрываю дверь. Мой телефон лежит на кухонном столе и мигает экраном. Пропущенные вызовы. От Ирины Викторовны, конечно. И… от Бориса. Я смотрю на его имя, и во рту появляется горький привкус. Нет. Не сейчас. Сегодня никаких разговоров. Никаких выяснений отношений. Сегодняшний вечер принадлежит не ему. И не мне. Он принадлежит моей дочери. Он должен быть тихим и безопасным.

Я беру телефон и ставлю на беззвучный режим. Затем кладу его в ящик стола. Пусть полежит там. Мир не рухнет, если я на несколько часов выйду из зоны доступа.

Иду на кухню. Включаю свет, он мягкий, теплый. Достаю молоко, какао, сахар. Делаю все медленно, почти ритуально. Нагреваю молоко на медленном огне, помешиваю. По кухне разливается сладкий, уютный запах. Запах детства. Запас того самого «счастливого детства», которое я пыталась ей дать и которое так жестоко попытались отнять.

Когда Катя проснется, я буду здесь. С кружкой горячего какао. И мы поговорим. Не о них. О нас. О том, что она чувствует. Чего боится. Что хочет. Без упреков, без оценок. Просто будем говорить. Или просто будем молчать, пить какао и смотреть какой-нибудь глупый фильм.

Я смотрю на запотевшее окно, за которым темнеет город. Где-то там он. Со своими проблемами, своими сомнениями, своей Анной. Пусть. Его мир остался там, за стеклом. А здесь, внутри, я выстраиваю свой. Кирпичик за кирпичиком. Из тишины, из тепла кружки в ладонях, из ровного дыхания спящей в соседней комнате дочери.

Глава 46

Вчерашний вечер прошел в тихом, почти немом ритуале. Мы пили какао, смотрели старый добрый фильм, и она уснула прямо на моем плече, как в детстве. Никаких разговоров. Никаких объяснений. Только тепло кружки в ладонях и тихое принятие.

Я вышла на кухню. Она уже сидела за столом, закутавшись в мой старый потертый халат, и смотрела в окно. На ее лице не было следов вчерашней бури, лишь легкая усталость и какая-то новая, не по возрасту серьезность.

– Доброе утро, – сказала я тихо, чтобы не спуговать хрупкое спокойствие.

Она обернулась и слабо улыбнулась.

– Доброе.

Мы позавтракали молча, но это молчание уже не было неловким. Оно было общим. Разделенным. Мы мыли посуду вместе, и ее плечо иногда касалось моего. Это простое прикосновение говорило больше слов. «Я здесь. Я с тобой».

Потом раздался звонок в дверь. Катя вздрогнула, и в ее глазах мелькнул испуг. Я положила руку ей на плечо.

– Никого не бойся, – сказала я твердо. – Это твой дом.

В дверях стоял Миша. С сумкой в руках, помятый, с серьезным лицом.

– Приехал проверить, как вы тут, – буркнул он, но по тому, как он сразу заметил взгляд сестры, было ясно: он примчался по первому зову.

Они ушли в ее комнату, прикрыли дверь. Я не подслушивала. Мне не нужно было слышать слова. Доносившийся оттуда тихий гул голосов, а потом – сдержанный смех – был лучшей музыкой. Он нашел нужные слова. Как всегда.

Я осталась одна на кухне, и только тут позволила себе глубоко выдохнуть. Вчерашнее напряжение, собранное в тугой комок где-то под сердцем, наконец-то начало рассасываться. Не полностью. Шрам останется. Но острая боль притупилась.

Они вышли через час. Катя выглядела более живой, более уверенной. Миша положил руку ей на голову.

– Ладно, я пошел. Звони если что. Мам… – он кивнул мне, и в его взгляде было что-то новое. Не просто сыновья любовь, а уважение. К моей выдержке. К моему решению не ломаться.

Дверь закрылась за ним. Катя посмотрела на меня.

– Мам, а можно я сегодня никуда не пойду? Ни к бабушке, ни… ни к папе. Можно я просто побуду здесь?

В ее голосе не было истерики, лишь тихая, четкая просьба. Выбор.

– Конечно, можно, – я подошла и обняла ее. – Ты можешь быть здесь столько, сколько захочешь. Это твой дом.

Глава 47

Тихое утро, такое хрупкое и драгоценное, длилось недолго. Мы с Катей пили второй чай, обсуждая, какой фильм посмотреть вечером, когда в домофон раздался резкий, настойчивый звонок. Не Ирина Викторовна – ее звонки были истерично-визгливыми. Этот был твердым, требовательным. Сердце упало. Я знала, кто это.

Катя замерла, ее глаза снова стали большими и испуганными. Я положила руку на ее ладонь. – Ничего. Я сама.

Подойдя к панели, я увидела на экране его лицо. Бледное, осунувшееся за эти дни, но с привычной упрямой складкой у рта.

– Лиза, открой. Надо поговорить.

Голос сквозь динамик звучал хрипло. Я не хотела впускать его в наш только что обретенный мир. Но бесконечно прятаться тоже было нельзя. Я нажала кнопку разблокировки подъезда, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Он вошел, и его крупная фигура сразу заполнила пространство прихожей. Он выглядел… измотанным. Невыспавшимся. На нем был тот самый дорогой пиджак, но он сидел на нем мешком. Он бросил беглый взгляд на Катю, сидевшую за столом, и она потупилась, уставившись в свою кружку.

– Катюша, – его голос сорвался на сиплый шепот. Она не ответила. Не подняла головы.

– Пойдем в гостиную, – сказала я ровно, преграждая ему путь на кухню. – Катя, мы рядом.

Она молча кивнула, вся сжавшись.

Он прошел за мной, тяжело опустился в кресло. Я осталась стоять, скрестив руки на груди. Стена.

– Лиза… – он провел рукой по лицу. – Я… не знаю, что сказать. Всё это – кошмар.

– Констатация факта, – холодно ответила я. – Но ты пришел не за сочувствием, я надеюсь.

– Я пришел извиниться, черт возьми! – он повысил голос, но сразу же сник, увидев мое неподвижное лицо. – Я облажался. Глупо, по-свински. Я не хотел, чтобы вы… чтобы вы обе узнали вот так.

– А как ты хотел? Чтобы мы узнали аккуратно, по расписанию? Через пресс-секретаря? – мои слова были острыми, как лезвие. Я не могла сдержаться. Его покаяние казалось мне очередным эгоистичным порывом – облегчить свою совесть.

– Нет! – он резко встал, прошелся по комнате. – Я не про это. Эта женщина… Анна. Она врет. Я в этом почти уверен. Никакой беременности нет.

Я смотрела на него, и во рту было горько. Так вот о чем он. Не о нашей с Катей боли. О его проблеме. О его репутации.

– И что с того, Борис? – спросила я тихо. – Допустим, она врет. Допустим, никакого ребенка нет. Это что-то меняет? Меняет то, что ты ей изменял? Что ты месяцами вел двойную жизнь? Что ты предал нас? Это отменяет Катины слезы?

Он замер, словно я ударила его.

– Нет… конечно, нет. Но я же… я не люблю ее! Это была ошибка! Глупость!

– Ошибки исправляют, Борис, – мой голос дрогнул, но я взяла себя в руки. – Их не прикрывают другими ошибками и не оправдывают чужими ложными беременностями. Ты сделал свой выбор. Каждый день, на протяжении месяцев. И теперь пожинаешь последствия.

Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то похожее на отчаяние. Впервые за долгое время я увидела не успешного бизнесмена, а запутавшегося человека, который наконец осознал масштаб разрушений.

– Что мне делать, Лиза? – он спросил почти по-детски. – Скажи, что мне делать, чтобы всё исправить?

Я посмотрела на дверь, за которой сидела моя дочь. Моя раненная, но вернувшаяся домой дочь.

– Уйти, Борис, – сказала я беззвучно. – Оставить нас в покое. Дать нам время. Дать ей время. А самому разобраться в своем бардаке. Без нас.

Он молчал несколько секунд, потом кивнул. Медленно, будто каждое движение давалось ему с огромным трудом, направился к выходу. В дверях он обернулся.

– Катя… передай, что я…

– Лучше не надо, – мягко, но твердо прервала я его. – Не сейчас.

Он вышел. Дверь закрылась. Я прислонилась лбом к косяку, чувствуя, как дрожу. Это было тяжело. Больно. Но необходимо.

С кухни донесся тихий звук. Я обернулась. Катя стояла в проеме, смотрела на закрытую дверь. Потом ее взгляд встретился с моим. И она медленно кивнула. Всего один раз. Но в этом кивке было понимание. И согласие.

Глава 48

Солнечный свет заливал гостиную, окрашивая все в теплые, медовые оттенки. После вчерашнего визита Бориса в воздухе еще висела напряженность, но ее понемногу размывало привычными утренними ритуалами. Мы с Катей завтракали, и она уже не прятала взгляд, а вовсю спорила со мной о том, какой сыр лучше плавится в тостах.

Раздался звонок в дверь. Катя встрепенулась, но уже без прежнего страха. Я взглянула на видеофон и не могла сдержать улыбки. На экране – два дорогих лица.

– Бабуля! Дедуля! – радостно выдохнула Катя и бросилась открывать.

На пороге стояли мои родители. Мама, Ольга Степановна, с неизменной аккуратной прической и лучистыми глазами, в которых читалась забота обо всем мире. И папа, Анатолий Иванович, военная выправка которого никуда не делась, хоть и держался он сейчас чуть сутулясь, с большим бумажным кульком в руках, откуда доносился умопомрачительный аромат свежей выпечки.

– Внученька! – мама первая обняла Катю, прижала к себе, а потом отодвинула, чтобы внимательно посмотреть ей в лицо. – Здравствуй, родная. Как ты?

– Здравствуй, командир, – папа кивнул Кате с серьезным видом, но в уголках его глаз играли теплые морщинки. Он потрепал ее по волосам, и его крупная, когда-то грубая ладонь была невероятно нежной.

– Я… я в порядке, – тихо сказала Катя, немного смущаясь. Она все еще переживала свой эмоциональный уход от свекрови.

– Мы знаем, – мама обняла ее снова, давая понять без слов, что все понимают и никто не осуждает. – Главное, что ты дома. А дома, как говорится, и стены лечат.

Они прошли в гостиную, папа водрузил на стол кулек с еще теплыми, румяными пирожками с вишней.

– Это тебе, Лиза, чтобы силы восстанавливала, – сказал он мне, и в его взгляде читалась вся отцовская гордость и боль за меня. Они знали всё. С самого начала. И их молчаливая поддержка была моим самым надежным тылом.

Мы сели пить чай. Катя, сначала скромная и немногословная, под действием родительской любви и пирожков постепенно оттаяла. Она не вдавалась в подробности, но рассказала, что теперь будет жить со мной. Мама внимательно слушала, кивала, ее опытный медицинский взгляд, казалось, сканировал внучку на предмет душевных ран.

– Правильное решение, – твердо заключил папа, отпивая чай из блюдца. – Место ребенка – с матерью. А все остальное – лишние сложности. Ты молодец, что не стала тянуть.

– Папа заблокировал Мише старую симку, – вдруг выпалила Катя, и в ее голосе снова прозвучала обида. – А эта… Анна… ждет ребенка.

Мама вздохнула, положила свою руку поверх Катиной.

– Дети, они всегда невиновны, родная. В чьем бы животе ни росли. Виноваты взрослые, которые забывают о долге и чести. А твой папа… – она покачала головой, – совершил большую глупость. Но это его ошибка, а не твоя. И уж тем более не твоей мамы.

Это простое, мудрое объяснение, казалось, сняло с Кати последний груз. Она кивнула, и ее плечи наконец расслабились.

В этот момент зазвонил мой телефон. На экране – Макаров. Извинившись, я отошла к окну.

– Елизавета, добрый день, – раздался его деловой, собранный голос. – Беспокою по поводу предстоящего основного слушания. Назначено на следующую среду. Борис Владимирович через своих адвокатов подтвердил, что не будет препятствовать процедуре развода. Вопросы по разделу имущества, конечно, остаются, но сам расторжение брака должно пройти быстро.

Я закрыла глаза, чувствуя, как с плеч спадает огромная тяжесть. После нашего разговора он не стал упрямиться. Словно убрал занозу, которая мешала двигаться дальше.

– Спасибо, Сергей Петрович. Это… хорошие новости. – Собирайте все необходимые документы. И будьте готовы. Все будет в порядке.

Я положила трубку и обернулась к своей семье. К маме, папе и Кате, которые сидели за столом, словно самое надежное в мире трио.

– Это был Макаров, – сказала я, возвращаясь к столу. – Слушание по разводу на следующей неделе. Борис не против.

Воцарилась короткая тишина.

– Наконец-то, – первым нарушил ее папа.

Мама дотронулась до моей руки.

– Ты справишься, дочка. Мы с тобой.

Катя молча обняла меня за талию и прижалась к плечу. И в этом объятии было все: и поддержка, и надежда, и понимание, что самое страшное позади.

Глава 49

Лиза сидела на жесткой скамье, стараясь дышать ровно и глубоко. Рядом с ней, излучая спокойную уверенность, восседал Макаров, его портфель лежал на коленях, как надежный щит.

Она не смотрела на дверь, через которую должен был войти Борис. Смотрела перед собой – на герб России на стене, на строгое лицо судьи, на секретаря, бесстрастно перебирающего бумаги. Этот день должен был стать апофеозом битвы, кульминацией месяцев боли, гнева и борьбы. Но внутри нее не было ни нервного трепета, ни жажды мести. Лишь странная, леденящая пустота и желание, чтобы все это поскорее закончилось.

Дверь открылась. Вошел Борис. Один. Без адвоката. Он был в строгом темном костюме, но сидел он на нем как-то мешковато. Он бросил беглый взгляд в их сторону, кивнул Макарову и сел на противоположную скамью, уставившись в пол. Он выглядел не как враг, идущий на решающий бой, а как человек, пришедший на неприятную, но необходимую процедуру.

Судья огласил дело. Голос был монотонным, будто он читал список покупок. Лиза ловила отдельные слова: «…расторжение брака… Киреев Б.В…. Киреева Е.А… отсутствие спора о детях…»

– Ответчик, Киреев Б.В., подтверждаете ли вы свое согласие на расторжение брака? – спросил судья, обращаясь к Борису.

Тот поднял голову. Его взгляд скользнул по Лизе, но она не отвела глаз. Она видела в них не вызов, а усталую покорность.

– Подтверждаю, – его голос прозвучал глухо, но четко. – Претензий не имею. Согласен на расторжение.

Больше от него ничего не потребовалось. Ни оправданий, ни объяснений. Просто формальное согласие.

Судья перевел взгляд на Лизу и Макарова. Тот поднялся, произнес несколько емких, юридически выверенных фраз о том, что брак распался, дальнейшая совместная жизнь невозможна, исковые требования поддерживаются в полном объеме.

Лиша слушала, и слова адвоката казались ей доносящимися сквозь толщу воды. Она смотрела на тонкую полоску золота на безымянном пальце левой руки. Обручальное кольцо. Она не снимала его с момента заявления, как будто это был амулет, защищающий ее в этой борьбе. Теперь оно стало просто кусочком металла.

– На основании изложенного, руководствуясь статьями… брак между Киреевым Борисом Владимировичем и Киреевой Елизаветой Анатольевной расторгнуть, – раздался твердый голос судьи. Стук молотка прозвучал негромко, но отозвался гулким эхом в ее душе.

Все. Кончено.

Макаров обернулся к ней, его лицо расплылось в легкой, одобрительной улыбке. «Поздравляю, Елизавета Николаевна. Все прошло быстро и наилучшим образом».

Лиза кивнула, машинально улыбнулась в ответ. Она встала, ноги были ватными. Борис тоже поднялся. Они стояли несколько секунд, разделенные проходом между скамьями. Он снова посмотрел на нее, словно хотел что-то сказать, но лишь сжал губы и коротко кивнул. Потом развернулся и вышел из зала первым, не оглядываясь.

Лиза вышла следом, на свежий воздух. Солнце светило ярко, слепило глаза. Она подняла руку к лицу, и луч света блеснул на золоте кольца. Она медленно, почти невесомо, сняла его. Колечко лежало на ладони, маленькое и беззащитное.

Она не чувствовала триумфа. Не чувствовала радости. Было ощущение огромной, давящей тишины, как после урагана. Брак, пятнадцать лет жизни, любовь, надежды, боль – все это было теперь официально аннулировано. Поставлена точка. Не восклицательный знак, не многоточие. Просто точка.

Макаров что-то говорил о дальнейших шагах, о разделе имущества, но она почти не слышала.

– Спасибо, Сергей Петрович, – перебила она его мягко. – Я… я позвоню вам завтра. Сегодня мне нужно… просто побыть одной.

Он понял. Кивнул, пожал руку и ушел.

Лиза осталась стоять на ступенях суда, сжимая в кулаке холодное колечко. Она была свободна. Официально. Абсолютно. И это ощущение было таким же новым и пугающим, как и первая самостоятельность в юности. Она сделала глубокий вдох, расправила плечи и пошла вперед. Не оглядываясь. В ее новой жизни, которая только что началась с тихого стука судейского молотка.

Глава 50

Лиза не помнила, как добралась до дома. Поездка в метро промелькнула как сон: мелькание огней в темноте туннеля, чужие лица, гул вагонов. Она сидела, сжимая в кармане пальто холодное обручальное кольцо, и смотрела в окно на свой собственный бледный образ.

Она ожидала, что вернется домой с чувством победы или, наоборот, с новой волной опустошающей грусти. Но, переступив порог квартиры, она не почувствовала ничего, кроме оглушительной тишины. Та самая тишина, которую она так боялась услышать после ухода Бориса, теперь встретила ее не как враг, а как нейтральное, новое пространство.

В прихожей пахло свежесваренным кофе и чем-то сладким. Лиза сняла пальто и медленно прошла на кухню.

За столом сидели Катя и Миша. Они не говорили. Катя что-то рисовала в блокноте, а Миша, уткнувшись в телефон, украдкой поглядывал на сестру. На столе стоял нетронутый шоколадный торт с одной воткнутой свечкой – явная инициатива Миши, пытавшегося создать хоть какое-то подобие праздника.

Увидев ее, они оба замерли. В их глазах читался немой вопрос, смешанный с тревогой.

Лиза остановилась в дверном проеме. Она посмотрела на своих детей – таких взрослых и таких беззащитных в этот миг. И вдруг поняла, что именно это ощущение – их общее, молчаливое ожидание – и есть главный итог сегодняшнего дня. Не штамп в паспорте, а эта хрупкая, новая реальность, которую им предстояло выстроить втроем.

– Все, – тихо произнесла она, и это слово прозвучало как пароль. – Официально.

Катя опустила взгляд на свой рисунок. Миша отложил телефон.

– И... как ты? – спросил он, его голос прозвучал не по-юношески брутально, а мягко, по-взрослому.

Лиза подошла к столу, села на свободный стул. Она вынула из кармана кольцо и положила его на стол. Золотой кружок легким стуком коснулся столешницы.

– Не знаю, – честно ответила она. – Пока никак. Пусто.

– У нас есть торт, – сказала Катя, пододвигая тарелку с десертом к матери. – Миша купил. Говорит, надо отмечать начало новой жизни.

Лиза посмотрела на свечу. Одна-единственная. Символично.

– А спичек нет? – слабо улыбнулась она.

– Я сейчас, – Миша полез в карман.

– Не надо, – остановила его Лиза. – Давайте так. Без свечи. Просто поедим торт. Как обычный десерт. Без повода.

Они ели шоколадный торт в тишине. Он был сладким, немного приторным, но по-своему утешительным. Никто не пытался вести светскую беседу. Не было тостов, не было громких слов о будущем. Было просто трое людей за одним столом, разделяющих не праздник, а момент молчаливой поддержки.

Потом Катя вдруг сказала, не поднимая глаз от тарелки:

– А я сегодня двойку по физике получила. Совсем забыла про лабораторную.

И это обыденное, школьное несчастье прозвучало как глоток свежего воздуха. Потому что это была жизнь. Настоящая, с ее мелкими проблемами, которые вдруг оказались важнее глобальных драм.

Миша фыркнул:

– Да ладно, исправишь. Я тебе помогу.

Лиза почувствовала, как камень на душе сдвинулся с места, став чуть легче. Она не была больше «женой, переживающей развод». Она была просто мамой, чья дочь получила двойку по физике. И это было невероятно исцеляюще.

Вечер прошел за просмотром какого-то старого, глупого комедийного сериала. Они не смеялись громко, но иногда улыбались. Сидели втроем на диване, укрывшись одним пледом. Телефон Лизы молчал. Она перевела его в беззвучный режим, отсекая внешний мир.

Когда сериал закончился, Миша ушел к себе, а Катя, позевывая, поплелась в ванную чистить зубы, Лиза осталась одна в гостиной. Она подошла к окну. Город сиял внизу, как рассыпанное ожерелье.

Она не чувствовала эйфории. Но она чувствовала нечто более ценное – тихое, устойчивое спокойствие