Текст книги "Предатель. Я сотру тебя! (СИ)"
Автор книги: Лия Жасмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Глава 22
Дверь родительской квартиры захлопнулась за Лизой, отсекая шум подъезда. Знакомый запах – домашней выпечки и старой мебели – обволок ее, как плед. Но вместо уюта он ударил в самое нутро, напомнив о детстве, о безопасности, которой больше не было. Здесь, в этих стенах, ей предстояло разрушить их мир, как разрушили ее собственный.
Ольга Степановна тут же вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Ее доброе, морщинистое лицо, обычно светящееся при виде дочери, сейчас было искажено тревогой.
– Лизанька? Родная? Что случилось? Так поздно... – Голос дрожал. Она тут же заметила неестественную бледность дочери, напряженность в каждом движении, глубину усталостив глазах, которую не скрывал даже безупречный макияж. – Катя звонила... Рыдала... Говорила что-то страшное... про развод? Да не может быть!
Анатолий Иванович не встал с кресла у окна. Он отложил газету, снял очки. Его взгляд, острый, пронзительный, военный, буравил Лизу, выискивая правду за маской. Он молчал. Но его молчание было громче крика. Пальцы, лежавшие на подлокотниках, медленно сжались в кулаки, костяшки побелели.
Лиза прошла в гостиную, чувствуя, как ноги ватные. Она не села. Стояла перед ними, как на плацу, пытаясь собрать остатки своей легендарной стойкости в кулак. Горло сжимал тугой узел. Сказать. Надо просто сказать.
– Мама, папа... – Голос сорвался, выдавая внутреннюю дрожь. Она сглотнула, заставила себя выпрямиться, встретиться с отцовским взглядом. – Это правда. Я... подала на развод. Борис... – Имя обожгло язык. – Борис изменил.... я сама видела. В ресторане. С молодой девушкой.
Сначало было тихо. Потом раздался тихий всхлип. Ольга Степановна зажала рот ладонью, глаза мгновенно налились слезами. Она сделала шаг к дочери, обхватила ее, прижала к себе, закачалась на месте.
– Лизанька... родная моя... – Рыдания прорвали тишину. – Как же так? Боря... Боря... Идиот! Дурак! – Она гладила рыжие волосы дочери, сжимая ее так, будто боялась, что та рассыплется. – А дети... Катюша... Миша... Господи, как же они? Что с ними теперь? Катюша так плакала... Говорила, ты семью губишь... – Ее материнское сердце разрывалось на части – за дочь, преданную, и за внуков, в чью жизнь ворвался хаос.
Анатолий Иванович не шевелился. Его лицо, обычно доброе и мудрое, застыло гранитом. Только желвакина скулах заходили ходуном. Он медленно поднял взгляд на Лизу. Глаза стали узкими щелочками, в них бушевал ураган – холодная, сокрушительная ярость. Когда он заговорил, голос был низким, тихим, страшным в своей ледянойсдержанности:
– Измена? – Одно слово прозвучало как выстрел. – Доказательства есть? Адвокат... есть?
Лиза кивнула, не отводя глаз. Внутри все сжалось от его тона. Она знала эту ярость. Знакомую, военную. Смертоносную.
– Да, папа. Адвокат – Макаров, Сергей Петрович. Очень сильный. Доказательства... есть. Фото. Свидетель. Видео с камер ресторана. – Она говорила четко, по-деловому, пряча за этим тоном дрожь и стыд, которые поднимались из глубин. – Я не могла... Не могу простить. И жить так дальше... нельзя.
Анатолий Иванович резко встал. Выпрямился во весь свой немалый рост. Спина – прямая как штык. Он молча прошел к окну, уперсяладонями в подоконник. Его плечи напряглись, спина дышала яростью. Казалось, тишина звенела от напряжения. Потом он медленнообернулся. Его взгляд впился в Лизу – смесь немой боли за дочь и нечеловеческой ненависти к зятю.
– Подлец, – выдохнул он. Слово прозвучало тихо, но с такой силой презрения, что Ольга Степановна вздрогнула, а Лизу пробрал холод. – Ты... права, дочка. – Он сделал шаг вперед. – Нельзя прощать такое. Никогда. Предатель. Жить с ним... нельзя. – Он снова сжал кулаки, и Лиза испугалась не на шутку. – Разбей его. В суде. Как следует. Чтобы запомнил. Чтобы знал. Чтоб... – Он не договорил, лишь резко махнул рукой, будто отсекая нечто нечистое.
Ольга Степановна, вытирая слезы платком, обняла Лизу снова, но уже не рыдая, а с горькой решимостью.
– А дети-то, Лиза... – прошептала она. – Катюша... Она же у Ирины сейчас? У этой... этой... – Она не нашла слов, только болезненном сморщилась. – Там ее настраивают! Ясно как день! Надо ехать! Сейчас же! Забрать ее оттуда! Она должна быть с матерью!
Горечь, как полынь, заполнила рот Лизы. Она отстранилась от матери, взглянула на отца, потом снова на мать.
– Забрать? – Горькая усмешка тронула ее губы. – Мама, она сама не хочет. Винит меня. Искренне. Считает, что это я разрушаю семью. Что я виновата в слезах ее "бедного папочки". Миша... Миша взрослее, он пытается понять, но ему тоже... тяжело. Очень. Он мечется. – Чувство вины перед сыном, таким растерянным, сдавило сердце.
Родители переглянулись. В их глазах читалось полное понимание масштаба беды. Ярость Анатолия Ивановича сместилась с Бориса на Ирину Викторовну.
– Мы с тобой, дочка, – твердо сказал Анатолий Иванович. Его голос обрелпрежнюю силу, но теперь она была направлена на защиту. – До конца. Что нужно? Свидетели? Характеристики? Деньги на адвоката? Скажи.
– Да, родная, – подхватила Ольга Степановна, сжимая руку Лизы. – Все, что угодно. Мы поможем. Ты не одна.
Облегчение, теплое и слезливое, волной накатило на Лизу. Стена, которую она выстраивала, дала трещину. Она кивнула, не в силахговорить, боясь, что голос сорвется в рыдания.
Анатолий Иванович мрачно посмотрел в окно, в ночную тьму.
– А с Борисом... – он начал, и в голосе зазвучали стальные нотки.
– Папа, нет! – Лиза резковстрепенулась, схватив его за рукав. – Пожалуйста! Не надо! Никаких разговоров! Только через адвокатов. Только закон. Пожалуйста! – Она умоляюще смотрела на него, зная его горячий нрав. Страх за отца придавилоблегчение.
Он взглянул на нее, подергивая плечом. Потом тяжело вздохнул, кивнул – коротко, неохотно, но кивнул. Обещание. Он сдержит ярость. Ради нее.
– А Катюшу... – заволновалась Ольга Степановна, вновь подступая к дочери.
– Может, я завтра... Съезжу? Поговорю? Она же меня любит...
Лиза схватила мать за руки.
– Мам, нет. Пока... пока не надо. – Она постаралась говорить убедительно, скрывая новый виток страха – что мать, такая эмоциональная, только накалитобстановку у Ирины. – Надо дать ей время. И... и правде. Правде всплыть. Она обязательно всплывет. – Она не знала, верит ли в это сама, но отчаянно хотела верить. Хотела уберечь мать от возможного унижения.
Она взглянула на часы. Поздно. Силы были на исходе. Тяжесть разговора, слезы матери, ярость отца, страх за дочь – все это смешалось в тяжелый свинец внутри.
– Мне... пора, – тихо сказала Лиза, избегая их глаз. – Завтра... рано. Салон... дела...
Они не стали удерживать. Понимали. Ольга Степановна сунула ей в руки сверток с пирогами
– Хоть поешь!
Анатолий Иванович крепко, молча обнял на прощание – объятие было красноречивее любых слов.
Поддержка. Защита. Вера.
Лиза вышла на лестничную площадку. Дверь закрылась за ней. Она прислонилась спиной к холоднойстене, закрыла глаза. Внутри все еще бурлило: облегчение от сказанного, тепло родительской любви, ледяной ком страха за Катю, тяжесть предстоящих битв и глухая, немая боль, которую не смогли смыть ни слезы матери, ни ярость отца. Она сделала первый шаг. Самый страшный.
Глава 23
В родительской квартире после отъезда Лизы было мертвенно тихо, всё насыщено невыплаканными слезами и невысказанным гневом. Ольга Степановна бесцельно переставляла чашки на столе, ее пальцы дрожали. Анатолий Иванович стоял у окна, кулаки все еще сжаты, его взгляд буравил темноту за стеклом, где только что скрылись огни машины дочери. Образ Лизы – такой сильной и такой израненной одновременно – стоял перед ними. И слова о Кате, жившей в наговоре Ирины Викторовны, жгли как раскаленное железо.
Лиза ехала по ночному городу, опираясь на руль так, будто он был единственной реальной опорой.
Внутри бушевал вихрь: облегчение от сказанного родителям, их поддержка, которая грела как робкое солнце сквозь тучи, и ледяная глыба страха за Катю. Мысли путались: «Папа сдержит слово? Не полезет к Борису? Мама не сорвется к Ирине? Катя... Боже, что они ей там внушают? Миша... держится, но как долго?»
Горечь от предательства Бориса смешивалась с грызущей виной перед детьми и усталостью, которая проникала в самые кости. Она чувствовала себя судном без руля, выброшенным в шторм после двадцати лет спокойного плавания.
Внезапно тишину салона разорвал резкий, настойчивый звонок телефона, подключенного через Bluetooth колонки. Сердце Лизы ударило в ребра с такой силой, что перехватило дыхание. На экране мультимедиа ярко горело имя: "Катюша". Но вместо привычного тепла, это сердечко сжалось в ледяной комок страха. Знакомый номер сейчас казался миной замедленного действия.
Лиза машинально прижала машину к обочине, не глядя, куда едет. Рука дрожала, когда она нажала кнопку ответа. Голос, вырвавшийся из динамиков, был чужим – искаженным истерикой, ненавистью, слезами. Звучал он так громко и пронзительно, что физически больно ударил по слуху.
– Мама!!! – завопила Катя, и в этом крике не было ничего детского, только чистая, неконтролируемая ярость. – Ну что, нажаловалась бабушке с дедушкой?! Настроила их против папы?! Ты просто МОНСТР!
Слова вонзились в Лизу как ножи. Она попыталась вставить хоть слово, голос сорвался:
– Катюша, успокойся! – он звучал хрипло, неестественно высоко. – Ты не понимаешь всей ситуации! Папа...
– Папа ПЛАЧЕТ! – Катя перебила ее, крича так, что динамики захрипели. – Из-за тебя! Он такой несчастный! А ты... ты со своим этим ПИАРЩИКОМ, наверное, ужинаешь! Веселишься! ПРЕДАТЕЛЬНИЦА!
«Пиарщиком». Это слово, брошенное с такой ядовитой интонацией, прозвучало как приговор. Лиза вдруг поняла со страшной ясностью: это не просто слова Кати. Это дословный повтор Ирины Викторовны. Ее интонации. Ее ненависть. Свекровь не просто настраивала, она вкладывала свою злобу в уста внучки.
– Катя, слушай меня... – попыталась Лиза снова, чувствуя, как комок бессилия растет в горле, сдавливая дыхание.
– Нет! – крик Кати достиг апогея. – Ты сломала все! Нашу семью! Папу! МЕНЯ! Я тебя НЕНАВИЖУ! НЕ ЗВОНИ МНЕ БОЛЬШЕ НИКОГДА!
Резкий, оглушительный крик. А потом ….
Тишина.
Она повисла в салоне машины тяжелее бетонной плиты. Гулко, болезненно стучало в висках. Лиза сидела, вцепившись в руль так, что пальцы побелели и онемели. Она не видела дорогу перед собой, не слышала шум города. Перед ее внутренним взором стояло только искаженное ненавистью лицо дочери, слышался этот чужой, полный яда голос. Слова "НЕНАВИЖУ" и "ПРЕДАТЕЛЬНИЦА" эхом бились о стенки черепа.
Внешне – она была статуей. Безупречный макияж не скрывал мертвенной бледности. Прямая спина казалась высеченной из камня. Но внутри... внутри рушилось все. Гранитная стойкахарактера, которую она так тщательно выстраивала годами, дала трещину.
Холодная ярость на Бориса, железная решимость в борьбе за салон, уверенность в своей правоте – все рассыпалось в прах перед этим детским криком ненависти.
И тогда случилось то, чего не было даже в ресторане при Борисе. То, чего она не позволяла себе ни перед кем. По щекам, предательски горячим, медленно поползли слезы. Сначала одна. Потом еще. Они жгликожу, оставляя темные дорожки на пудре. Ком в горле сдавил так, что захрипело дыхание. Она бессильно уронила голову на руки, все еще вцепившиеся в руль. Тихие, глухие рыдания вырвались наружу – сдавленные, полные отчаяния и такой пронзительной боли, что казалось, она разорвет грудь изнутри. Это были слезы не просто обиды, а краха. Краха материнства? Краха веры в то, что правда восторжествует? Краха сил?
Впервые за весь этот кошмар – от измены до ботов, от клеветы до судебных тяжб – она сломалась.
Она не могла сдержать ледяного ужасаперед тем, что ее дочь, ее кровь, смотрит на нее глазами врага. Не могла заглушить вопящее чувство вины, поднимавшееся из самых глубин: «А вдруг я действительно во всем виновата? Вдруг я что-то упустила? Не уберегла?»
Она плакала. Тихо. Беспомощно. Одна в машине на обочине ночной дороги, лицом к лицу со своим самым страшным поражением. И конца этим слезам не было видно.
Глава 24
Слова дочери бились о как камни. Лиза сидела за рулем, окаменев. Телефон в ее руке был ледяным. Экран светился именем «Катюша» – финальным аккордом сегодняшнего кошмара.
Сначала – победа над ботами, хрупкая. Потом – родители, их слезы, тревога о Кате под катком свекрови. А теперь... этот звонок. Не ссора. Выплеск ненависти, вывернутой наизнанку.ю
«Папа плачет... из-за тебя!» Ложь. Гнусная ложь в устах ее ребенка.
Сжатые пальцы побелели на руле. По щекам текли слезы – впервые за все дни ада. Давление, клевета, боты... Она держалась. Как скала. А теперь... трещина. Отчаяние и леденящее бессилие накрыли с головой. Дышать стало нечем. Мир сузился до искаженного голоса и холодного пластика. Голова упала на руль. Плечи затряслись. Сдавленные, глухие рыдания вырвались наружу – звук крушения плотины.
Темнело. Фонари зажигались, отбрасывая длинные тени. Лиза пыталась взять себя в руки. Но руки дрожали так, что ключ прыгал, не попадая в скважину. Каждая попытка – пытка, напоминание о беспомощности.
Резкий стук по стеклу.
Лиза вздрогнула, резко подняла голову. В расплывчатом видении – лицо. Олег. Его взгляд – мгновенная, острая тревога. Он пригнулся, вглядываясь.
– Елизавета Анатольевна? – его голос, приглушенный стеклом, прозвучал резко в тяжелом молчании, наполненном эхом крика Кати. – Что случилось? Откройте! Пожалуйста!
Лиза механически нажала кнопку. Дверь приоткрылась. Олег распахнул ее шире. Его глаза метнулись от ее заплаканного лица к трясущимся рукам, сжимающим телефон, к светящемуся экрану с именем дочери. Все стало ясно. Глубокая складка легла между бровей. Ни паники, ни пустых восклицаний. Только готовность.
– Так, – произнес он четко, почти по-командирски, но без давления. Его голос стал якорем. – Глубокий вдох. Выдых. Еще раз. Хорошо. Вы не можете сейчас ехать. Совсем. – Он сделал шаг назад, освобождая пространство, но не уходя. – Варианта два. – Он перечислил, глядя ей прямо в глаза, заставляя сосредоточиться на его словах, а не на внутреннем хаосе: – Я поведу вашу машину, вы поедете за мной на такси. Или я вызову такси для вас прямо сейчас, а вашу машину отвезу позже, когда вы успокоитесь. Выбирайте. Быстро.
– Я... я сама... – выдохнула Лиза, голос хриплый, слабый.
– Нет, – перебил Олег мягко, но с железной уверенностью. – Вы в шоке. Это абсолютно нормально после такого. Решайте: такси или я веду вашу машину, а вы со мной? Я не оставлю вас здесь одну.
Его решимость, его абсолютная уверенность начали пробиваться сквозь туман отчаяния. Лиза почувствовала крошечную опору. Она слабо кивнула.
– Поедем... вместе. В моей машине. Ты поведешь.
– Хорошее решение, – одобрил Олег, как будто она только что разработала безупречную PR-стратегию. – Пересаживайтесь на пассажирское. Ключи. – Он протянул руку. Его пальцы были твердыми и теплыми, когда он бережно взял ключи у нее из дрожащей ладони. Он помог ей выбраться из водительского кресла, его рука под локоть была лишь легкой, поддерживающей точкой опоры. Никаких лишних прикосновений. Никаких попыток обнять. Только помощь.
Лиза опустилась на пассажирское сиденье. Олег сел за руль, отрегулировал зеркала, сиденье. Он не завел двигатель сразу. Повернулся к ней. Его взгляд был спокойным и уверенным.
– Готовы? – спросил он. – Мы едем к вам домой. Прямо сейчас. Тишина. Сон. Поняли?
Лиза кивнула, утирая ладонью остатки слез.
– Завтра будет новый день, – продолжил он, заводил двигатель. Ровный гул наполнил салон, заглушая прошлое. – И завтра мы придумаем, как быть. Вы не одни.
Глава 25
Солнце настырно лезло в щель между шторами, золотой иглой тычась в закрытые веки. Лиза застонала, отвернулась. Тело ныло, будто ее переехал грузовик, а голова была тяжелой и пустой одновременно. Память накрыла волной: искаженный ненавистью голос Кати, холод пластика телефона в руке, и... Олег. Его твердое: «Вы не одни». Его руки, уверенно державшие руль ее машины, пока она, разбитая, сидела рядом, пытаясь собрать осколки себя по кусочкам. Он довез, заказал еду, и ушел. Тактично. Четко. Без лишних слов. Без попыток проникнуть за ее хрупкую, только что восстановленную границу. Просто был там, когда нужно.
Она потянулась к телефону. Десять утра. На экране – немые укоры: Мама (3), Папа (1), и... Олег Игоревич (1, 30 мин назад). Сердце екнуло. Кому звонить первой?
Звонок разрешил дилемму. Мама.
– Лизанька! Родная моя! – Голос Ольги Степановны звенел, как надтреснутый колокольчик, от неподдельной паники. – Мы не сомкнули глаз! Этот ужасно... Толя, дай же сказать! – На заднем плане ворчливое бормотание. – Мы уже в пути! Бульон горяченький в термосе, пирожки твои любимые, с капустой... Тебе силы нужны, доченька!
– Мам, не надо... – Лиза попыталась вставить слово, но голос вышел хриплым шепотом, предательски дрогнув. – Я... справлюсь. Не беспокойтесь...
– Какое "не надо"! – В трубку врезался знакомый, как скала, бас Анатолия Ивановича. Он явно отобрал телефон. – Дочь, по голосу слышу – держишься из последних сил. Хватит геройствовать. С Катей что? Этот... Борис и его маманя совсем совесть потеряли? Мы уже на выезде. Через час будем. Без обсуждений. Чайник ставь.
– Пап... – Комок встал в горле. Их безумная, нелепая, такая материнская и отцовская забота – бульон, пироги, приказ ставить чайник – обрушилась на нее лавиной. Не спрашивали, нужна ли она. Просто ехали. Быть рядом. Быть стеной. – Спасибо, – выдохнула она, сдаваясь. Спорить с отцом было все равно, что ругаться с ураганом.
Он бросил трубку. Лиза опустила телефон, прижав ладонь к глазам. Не плакать. Не сейчас. Но это чувство... Огромное, тихое облегчение, смешанное с виной. Они мчались сквозь город, чтобы обнять ее, накормить, просто быть здесь. Ее личная крепость рухнула вчера, дала трещину до самого основания. Но сегодня возводились новые стены. Стены из родительской любви, пирогов и отцовского "без обсуждений".
Она доплелась до окна, раздвинула шторы. Город сиял бессердечно ярким утром. А у нее внутри... все еще война. Но сегодня был плацдарм. Родители.
Звонок снова разорвал тишину. Олег Игоревич. Сердце почему-то забилось чаще.
– Елизавета Анатольевна, доброе утро, – его голос был как всегда – спокойный, профессиональный, но сегодня... чуть теплее? Или ей показалось? – Как самочувствие? Удалось отдохнуть?
– Доброе, Олег, – она облокотилась о прохладное стекло, ища в нем опору. – Да, немного. И... спасибо. За вчера. Огромное спасибо. Я не знаю, что бы...
– Не стоит благодарностей, – мягко, но твердо прервал он. – Главное – чтобы вы были в порядке. – Пауза. Она представила его сосредоточенное лицо, темные глаза, которые вчера видели ее разбитой. – Готовы к рабочему дню? Нужна помощь с салоном? Или... – он слегка запнулся, —...может, с Катей? Я могу подобрать контакты проверенных психологов. Специалистов по подростковым кризисам, родительскому отчуждению. Если это сейчас актуально.
Его такт был безупречен. Как тонкий бархатный канат, протянутый в нужный момент. Не лез в душу, не требовал откровений. Просто предлагал руку помощи там, где больнее всего: работа или бездна с дочерью. Конкретно. Полезно.
– С салоном... вроде справятся, – ответила она, машинально глядя на хаос в блокноте. – А вот насчет психолога... Да, Олег. Пожалуйста. Это... очень нужно. Спасибо.
– Хорошо. Соберу информацию сегодня, пришлю на почту. – Еще одна пауза, чуть затянувшаяся. – Елизавета Анатольевна... Простите за личный вопрос. Но вчера... вы же были у родителей? А я оказался в том районе... – Он запнулся, явно ища слова.
Лиза насторожилась. Вопрос зацепил. Как он там оказался? Район был явно не на его пути.
– Да, от мамы с папой, – подтвердила она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. – А ты? Это же совсем другой конец города от салона и твоего офиса. Случайно проезжал?
На другом конце провода раздался короткий, легкий смешок. Знакомый. Немного снимающий напряжение.
– Честно? Нет. Там у меня потенциальный клиент. Владелец тех кофеен "Купецкий". – В его голосе появились деловые нотки. – Смотрел новую точку, оценивал трафик, целевую аудиторию. Сидел, людей считал, как сумасшедший. – Опять эта легкая самоирония. – А когда уезжал со стоянки – увидел вашу машину. У обочины. Сначала не поверил, подъехал... и увидел вас за рулем. И понял, что... что-то случилось. Очень серьезное. Вот и все. Не шпионил, клянусь. – Серьезность вернулась. – Просто оказался рядом. Когда вам было хуже всего. Повезло.
Логично. Работа. Его мир цифр, трафика и целевой аудитории. Случайность. Которая стала для нее спасением. Напряжение ушло, сменившись новой волной признательности.
– Мне повезло, что ты там был, – тихо сказала она, и в голосе прозвучала искренность, которую она не пыталась скрыть. – Спасибо, Олег. За вчера. За сегодня. За... за то, что понимаешь.
– Всегда рад помочь, Елизавета Анатольевна, – ответил он просто, но в этих словах была какая-то твердая надежность. – Психологов – сегодня. Держитесь. И помните – вы не одни.
