Текст книги "Коронуй меня замертво (ЛП)"
Автор книги: Лив Зандер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
Глава четырнадцатая
Элара
– Не-при-ем-ле-мо! – Мисс Хэмпшир чеканит каждый слог своей культей с обличающей силой, шагая к покоям короля в такт своей ярости. – Выводить Его Величество в сад без моего одобрения! И не куда-нибудь, а именно к фонтану!
Я не поднимаю глаз, считая трещины в камне и принимая на себя нагоняй, который почуяла еще за версту.
– Ему нужен был воздух.
– Ему нужен покой! – отрезает она, и кончики ее слов достаточно остры, чтобы обдирать краску. – У него слабое сложение, а его нрав… – она шумно выдыхает через нос, как пар из перегретого чайника, – от этого точно не улучшился!
Я взвешиваю варианты: спорить и проиграть сразу или извиниться и проигрывать медленнее.
– Я не хотела причинить вреда. Откуда мне было знать, что статуя его так расстроит?
– Эта статуя отмечает место коронации королевы Офелии, девчонка! – она резко поворачивается, юбки шуршат о стену, когда мы сворачиваем к двери короля. – Ты притащила его ровно туда, где она истекла кро… – спотыкается на полуслове, культя замирает, словно слоги наткнулись на валун в горле. Затем она захлопывает рот так плотно, что челюсть щелкает.
В животе завязывается узел.
Значит, Вейл не солгал…
На мгновение единственными звуками в коридоре остаются наши шаги и шипение борющихся с сыростью факелов.
– Подверглась кровопусканию по совету лекарей, – жестко заканчивает мисс Хэмпшир, словно пытаясь заштопать ложью зияющую дыру в своем рассказе. Она бросает на меня резкий, оценивающий взгляд. – В свои… последние дни. Когда была больна.
Я слегка приподнимаю бровь, делая вид, будто она выдала всего лишь сплетню, а не тайну проклятия, о котором я и так все знаю.
– Этого больше не повторится, мисс Хэмпшир.
Интересно. Что бы ни случилось в королевских покоях, кто бы ни истекал кровью на паркете… Это точно была не Офелия, не мать Каэля. Возможно, Вейл прав, и это тупик, оставляющий меня в поисках ответов ни с чем.
– Мисс Хэмпшир! – по коридору бежит кухонная девка, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, комкая подол фартука. – Вы должны пойти. Доставка муки.
Вздох мисс Хэмпшир несет в себе усталость тысячи подобных помех.
– Святые угодники, мука останется мукой и к моему приходу. Что еще?
– Томас говорит, вы нужны немедленно, – девчонка тяжело дышит, косясь на меня и понижая голос. – Там повсюду люди, они не дают проехать. У стен. У ворот. Повсюду.
Мисс Хэмпшир бледнеет, становясь одного цвета со своим чепцом. Она поворачивается ко мне, разрываясь между раздражением и долгом.
– Будешь ждать здесь, у дверей. Не входить, пока я не вернусь.
Я киваю, сложив руки так, чтобы она не видела, как сильно я сжала их в кулаки.
– Да, мисс Хэмпшир.
И она уходит, спеша за девчонкой, шаги ее гулко и резко отдаются по камню. Звук быстро затихает, оставляя меня одну в коридоре, который стал слишком уж тихим. Пожалуй, стоит хоть раз сделать как велят и подождать. Мне не нужно…
Сквозь тишину просачивается шум.
Глухой скрежет.
Шорканье.
Снова, на этот раз громче, а затем – оглушительный грохот чего-то опрокинутого внутри королевских покоев. Дерево? Металл?
Пульс бьет в самое основание горла. Что там происходит? Он никогда не бывает таким активным. Для этого ему пришлось бы встать с этой чертовой кушетки, а…
Крик короля обрывает мои мысли, и это не просто крик, а яростный рев такой силы, какой я никогда от него не слышала. Это заставляет меня сорваться с места. Он в беде…
Короткий стук, и защелка поддается ладони. Испуганное пламя свечей пригибается от сквозняка, который я впустила. Король в гневе вскакивает с кресла у темного окна. Он цепляется в стол перед собой и с силой швыряет его через покои.
Щепки летят в стороны.
Стучит слоновая кость.
Шахматные фигуры рассыпаются по полу.
– Знай свое место, ублюдок! – ревет он, и последнее слово летит как клинок в фигуру, тихо сидящую в кресле напротив. – Вон! Ползи обратно в тени, где тебе самое место!
Вейл поднимается с кресла с безмолвием могилы. Он не смотрит на то, как король в ярости разворачивается, чтобы пнуть обломки стула. Он не говорит «Ваше Величество». Он просто стоит, поправляя манжету, и поворачивается к двери. Ко мне.
Холод сковывает кончики моих пальцев.
Что все это значит?
Вейл проходит мимо, не глядя на меня. Рукавом задевает мои костяшки. Ладонью находит мою – одно короткое, предательски теплое сжатие. И вот он уже ушел, поглощенный вздохом закрывающейся двери.
Король этого не видит.
Он слишком занят своим гневом.
– Я не дам себя перехитрить, – бормочет он покоям, окну, которое держит зашторенным, шахматному слону, катающемуся по полу. Он ходит взад-вперед, взад-вперед. – Я не дам… – замолкает. Дыхание прерывается. Начинается снова. Еще один удар ногой отправляет обломок ножки стула в полет. – Только не какой-то паршивой змее в чистом пальто!
От его рева воздух дрожит в моих легких. Это безумие. Чистое помешательство!
– Ваше Величество! – я бросаюсь к нему, как заяц к волку. – Пожалуйста, успокойтесь!
– Ты считаешь меня жестоким?! – рявкает он, оборачиваясь ко мне так, будто я шахматная фигура, которая посмела остаться стоять. Его лицо бледно, как после зимней стужи, и слишком худо для той ярости, от которой вздуваются вены на его щеках.
– Скажи мне. Ты считаешь меня никчемным? – Когда я лишь качаю головой, он кричит: – Да подай ты голос, черт возьми!
– Н-нет. – Испуг вырывает это из меня прежде, чем я успеваю примирительно поднять руки. – Я думаю, что вы в гневе.
– В гневе. – Он хохочет. Это треснувший звук, хруст хряща, пытающегося вспомнить, что такое смех, прежде чем сорваться в тихий всхлип, которого стоит стыдиться. – Правление Гнили, – тяжело дышит он, словно эта фраза карабкается по нему изнутри и прогрызает путь сквозь зубы. – Правление Гнили. Они так говорят. Вырезают это на дверях. Бормочут на рынках ртами… полными… ничем!
Мое дыхание сбивается, он кружит вокруг меня, и корона на его голове сидит куда ровнее, чем его рассудок.
– Пожалуйста, Ваше Величество, вы должны успокоиться.
– Каждый день… – говорит он тише. Глуше. Опаснее. – Каждый день бедняки стучат в ворота обрубками запястий. Монеты. Еда. Спасение. – Он вцепляется в корону, натягивая ее на череп так, словно хочет, чтобы золото проломило кость. – И я прогоняю их.
– Вы делаете то, что считаете правильным, – я осторожно кладу дрожащие пальцы на его руку. – Почему бы вам не присесть на кушетку? Тогда мы сможем…
– Убирайся! – Он вырывает руку, шипя от боли в плече. – Вон! Иди упражняйся в терпении на какой-нибудь другой падали!
Несмотря на осторожность, сковавшую мышцы, и тревогу, ворочающуюся в животе, я не отступаю. Я не дам ему прогнать меня.
– Камфора. – Я хватаю флакон с маслом с ближайшего стола. Откупориваю. Несу к нему. – Это поможет унять боль. Если бы вы только…
Он смахивает флакон.
Не бросает, а бьет наотмашь.
Движение короткое и мелочное, но этого хватает, чтобы пол между нами покрылся блестящей лужей, когда стекло разлетается вдребезги.
– Вон отсюда!
– Ваше Величество…
Я делаю шаг к нему. Каблук скользит по маслу, нога вылетает из-под меня. Покои накреняются. Удар в висок. Глухой стук. Стены отворачиваются от меня и исчезают в темноте.
Глава пятнадцатая
Элара

Я просыпаюсь от запаха чистой марли и усталой сладости, которую оставляет мед, когда он сделал все, что мог.
Где я?
Свет тусклый и робкий. Потолок над головой – все та же потрескавшаяся штукатурка, что и всегда, но угол обзора не тот. Я лежу выше, одеяло тяжелее. Подушки под головой хорошие, набитые не соломой.
Кровать короля?
Стоит мне шевельнуть руками, пытаясь сесть, как меня останавливает голос.
– Еще нет. – Король сидит рядом со мной на красном покрывале, упершись локтями в колени и спрятав лицо в ладонях. – Полежи еще немного.
Я прижимаю язык к небу при виде его позы, в которой читается нечто, пугающе похожее на отчаяние. Как я здесь оказалась? Он точно не смог бы дотащить мое тело так далеко и уложить так высоко, учитывая, что с трудом поднимает свою же больную руку.
Я оглядываюсь.
Мы одни.
Ворот его рубашки расстегнут, воспаленная сыпь на шее побледнела, я бы не назвала это красивым, но и уродливым – уже нет. Под кожей все еще живет полоска старых мышц, натягивающаяся при каждом медленном вдохе.
Он поднимает лицо. Туман в его глазах за последние несколько дней немного рассеялся, обнажив глубокий синий оттенок. Но веки покраснели как у человека, который слишком долго задерживал дыхание. Или перенес приступ ярости…
– Меня учили вести себя совсем иначе. Совсем не так я должен обращаться с женщиной. – Крепко зажмурившись, он медленно выдыхает и качает головой, после чего его взгляд снова начинает блуждать по покоям, пока не теряется где-то в складках красного бархата. – А может, меня как раз и учили обращаться с ними куда хуже…
Сердце колотится так сильно, что ребра, кажется, пересчитывают каждый удар. Что-то в нем изменилось. Атмосфера стала плотнее, но при этом доступнее. Словно оставленная приоткрытой тяжелая дубовая дверь.
Я не доверяю этому. А что, если она захлопнется и придавит мне пальцы?
Его взгляд поднимается и встречается с моим.
– Зачем ты здесь?
В его голосе нет ни гнева, ни любопытства. Только сухой вопрос, из-за которого невозможно понять его суть. Может, это вопрос короля, который прознал о предательстве стюарда? О чем они говорили с Вейлом до того, как я вошла? Что этот человек сделал, чтобы так довести короля?
– Моей семье нужны деньги. – Это достаточно честный ответ, я осторожно прощупываю эту странную, спокойную энергию, вибрирующую между нами. – На лекарства для легких отца. На пальцы брата.
– Твой брат. Которого любят. – Он смакует последнее слово, будто пробуя на вкус, стоит ли его проглатывать. – Как далеко ты готова зайти, чтобы спасти его?
– Ваше Величество?
– Что бы вы отдали, мисс Элара… чтобы спасти его? – его взгляд очень прямой, настолько прямой, что я не могу разобрать, хочет ли он испытать меня, предупредить или благословить выбором, который я сделала еще до прихода сюда.
В горле встает ком от того, как мое имя прозвучало из его уст – так густо, что становится больно, но я сглатываю и осторожно решаюсь:
– Все, что у меня есть.
Он склоняет голову, это короткий непроизвольный наклон, который я не могу истолковать, но от которого пульс пускается вскачь. Его решимость разрушить проклятие раскололась вместе с мраморными фигурками? Или мой ответ просто подтвердил интриги стюарда? Что он сейчас делает? Примеряет на меня корону или петлю?
Он берет ткань из миски на табурете рядом и прикладывает к моему горящему виску. Прохладно. Влажно. Пахнет медом. Должно быть, он сам обрабатывал медом рану, пока я была без сознания?
– Я задолжал тебе королевское извинение, – говорит он, и его голос тоже становится поистине королевским – не жестоким, а тем, обладатель которого обучен манерам и не всегда о них забывает. – За крики. За грубость. За мой скверный нрав. За… все это.
Мгновение я просто наблюдаю за человеком, который обычно является лишь в виде шторма, а теперь сидит предо мной тихой водой. Ни злобы, ни колких слов.
Только тишина и отблеск сожаления в глазах. Странно видеть его таким… еще страннее то, что он выглядит моложе. Руины заснули, и впервые я вижу человека, скрытого под ними.
Как мне вести себя с ним? С этой версией, которую я никогда раньше не видела?
– Вы перевернули шахматную доску, – осторожно замечаю я, ведь юмор дешевле, чем праведный гнев. – Пешки вам этого никогда не простят.
Тень улыбки на секунду проскальзывает на его лице.
– Я выдерживал и более суровое осуждение от людей в куда более высоких чинах.
– Люди в высоких чинах все равно не знают веса короны, – тихо говорю я. – Легко судить, когда не ты несешь это бремя.
Былая тень возвращается на его лицо, но теперь она почему-то не старит его так, как раньше.
– Я принес своему народу только разорение. С каждым днем королевство под моей рукой гниет все сильнее, – он опускает голову, словно подставляя ее палачу. – Груз этой неудачи был… невыносим сегодня. Это не оправдание, лишь объяснение, взывающее к твоему прощению.
Мне следовало бы ненавидеть его за страдания, которые он причиняет, но в том, как он просит прощения, есть что-то обезоруживающее – так говорит человек, не привыкший к этому слову, но вкладывающий смысл в каждую букву.
Он снова проводит тканью, теперь медленнее, почти благоговейно. Влажный край холодит висок, спускается к впадинке под скулой; он старается не нажимать слишком сильно. Следом идет его большой палец, едва касаясь кожи, смахивает случайную каплю, и на один обезоруживающий миг я забываю, кто из нас должен исцелять другого.
Когда его глаза находят мои, он прочищает горло.
– Я заглажу свою вину, – он бросает тряпку в миску и снова переводит взгляд на меня. – Скажите как, мисс Элара.
«Скажите как».
От этих слов внутри все трепещет. Извинение от самого короля – уже сокровище, но это кажется чем-то гораздо большим, возможностью.
Редким, хрупким шансом.
Библиотека. Я могла бы попросить доступ к анналам королев, найти зацепку, ключ к его мотивам.
Нет. Он спросит о причинах. Может стать подозрительным. К тому же, Вейл уже обещал меня провести.
Мой взгляд скользит к шторам, к этим тяжелым драпировкам, которые душат покои тенью. Я могла бы попросить его открыть их, впустить свет в помещение, в его настроение, в саму его душу. Слишком просто, слишком… все равно это связано с этими чертовыми покоями.
Нужно что-то более глубокое. Что-то, что снова сблизит нас. Что-то, что рождает интимность. Что-то вроде…
Я смотрю на сыпь на его горле – стало лучше, но она все никак не проходит.
Вот оно.
– Да, вы загладите свою вину. – Раз он предложил, я не из тех женщин, что упускают случай. – Соленая вода. Вы согласитесь на долгое купание, пока я буду обрабатывать вашу кожу. Это поможет лучше, чем вся полынь и гамамелис в королевстве.
Он слегка наклоняет голову, в его глазах на долю секунды мелькает удивление.
– Кухни сейчас…
– Не справляются, да. Соли не хватает, – перебиваю я. – Везде, кроме моря.
– Море далеко. Ночью оно опасно, а днем – мучительно яркое.
Я насмешливо приподнимаю бровь.
– Похоже, желание короля загладить вину заканчивается там, где заканчивается его комфорт.
Он издает неопределенный смешок.
Затем он откидывается назад так, что полы рубашки расходятся, и свет свечи мягко ложится на сухие мышцы живота. Когда-то он был силен, его кожа знала ароматные масла, а мышцы были отточены лучшими мастерами меча. Наверное, с длинными, чуть вьющимися волосами, обрамляющими эти синие глаза…
Когда-то он был величественен.
И даже красив.
– Есть источник, – наконец говорит он. – На дальнем краю поместья. Много лет назад он пробился в старую соляную шахту. Теперь это вход в пещеру, где воздух настолько влажный, что гаснут фонари. Туда никто не ходит. Запах… убеждает людей, что им не стоит его исследовать. – Он глубоко вдыхает и медленно выдыхает. – Раз уж я должен загладить вину, пусть это будет там.
– Значит, купание, – подтверждаю я, чувствуя, как внутри поднимается маленькая победа. – Мы пойдем ночью, когда будет достаточно лунного света и ни облачка, чтобы мы не поскользнулись на камнях и не проломили себе черепа.
Он внимательно смотрит на меня, затем кивает.
– В следующую ясную лунную ночь.
Глава шестнадцатая
Элара

– Не надейся на слишком многое. – Вейл идет так, как ходят люди, привыкшие оставаться незамеченными: руки за спиной, шаг неторопливый, ровно та скорость, что выражает полнейшее безразличие. – Писец все еще может отказать нам и доложить королю, и тогда у нас будут проблемы.
– Проблемы, – повторяю я, потому что повторение глупых слов иногда делает их менее пугающими. – Вроде той истерики, которую король закатил несколько дней назад из-за того, что ты там наговорил, чтобы вызвать его ярость? О чем вообще вы спорили?
– Оскорбления – это валюта, которую он тратит на меня не скупясь. – Вейл сворачивает в узкий коридор. – Я упомянул о близлежащем амбаре, где убили стражников и разграбили зерно. Ему не понравилось это слушать. А еще ему не нравится проигрывать мне в шахматы. – Вздох. – Одно наложилось на другое, и он оскорбился.
– И это все, что ты сказал?
– Это все, что он услышал, и больше он слушать не стал, когда перевернул стол.
Дверь библиотеки ждет нас за следующим поворотом. Вейл стучит один раз – не столько просьба войти, сколько простая вежливость. Затем он толкает дверь.
Нас встречает запах бумаги.
И крови. Ее много.
Писец поник над своим пюпитром, прижавшись щекой к полям книги, челюсть его безвольно свисает над залитой красным бумагой. Его перо прочертило последнюю тонкую реку и застыло на полуслове. Тряпица в закоченевшей руке заскорузла9 от красных нитей, а в тазу под столом виден засохший багровый всплеск – там, где последний кашель пытался вымыть жизнь из легких, но потерпел неудачу.
– Святые угодники, – шепчу я, подходя к старику и прикладывая два пальца к его горлу, туда, где должен быть пульс, будь он жив. Но он мертв. – Гниль окончательно сожрала его легкие.
Вейл нахмурился на секунду, а затем просто пожал плечами.
– Пойдем.
Я не то чтобы шокирована его отстраненностью, хотя и чувствую себя неуютно.
– Разве мы не должны… сообщить? Позаботиться о том, чтобы его похоронили?
– Здесь многие умирают тихо. Могилы подождут. – Он снимает связку ключей с крючка сбоку пюпитра и держит их так, словно это извинение. – Однако время не ждет, а наше так вообще несется вскачь. Рано или поздно кто-то другой найдет писца. Идем.
Коротким кивком, заставляющим меня двигаться, он направляется к двери за пюпитром. Ключ скользит в замок, жалобно повизгивает, а затем с натужным щелчком поддается. Петли стонут, как усталые колени.
– Офелия, – говорю я, когда мы входим внутрь. Стеллажи подпирают потолок, который, кажется, только и ждет случая рухнуть на нас. – Я хочу почитать о ее коронации. Вообще, я хочу изучить ее жизнь.
Вейл медленно качает головой.
– Мать короля мертва уже много лет. Если это она подала ему идею, то почему его упрямство превратилось в одержимость только сейчас?
– Может, что-то изменилось, – возражаю я. – Всплыли новые подробности. Появился новый кусочек пазла.
Вейл лишь хмыкает, давая понять, что помогает мне не из убеждения, а чтобы я замолчала и была послушной. Что меня вполне устраивает.
Фонари ютятся в высоких нишах, их свет робеет перед сквозняком из окон, которые едва ли пропустят кошку, не говоря уже о яркости. Воздух изнуряюще сладкий – клей, кожа и намек на прокисшее молоко в клейстере.
Вейл движется, ключи в его руке едва звякают. Он подводит меня к шкафу высотой до потолка с латунной табличкой, заляпанной множеством пальцев:«Домашние анналы».
– Если память мне не изменяет, здесь записи более личного характера. Возможно, если ты начнешь…
– Дальше я сама. – Корешок книги, к которой я тянусь, поддается без возражений. Я вытаскиваю ее, кладу на стол и раскрываю на случайной странице. Аккуратные и мелкие чернила смотрят на меня в ответ. – Освети стол.
Вейл снимает ближайший фонарь с крючка. Ставит на стол, где разбросана горсть свитков. Его взгляд задерживается на моем виске; синяк под волосами, должно быть, расцвел уродливым цветом.
– Эта рана вредит соблазнению.
– Переживу. – Я провожу указательным пальцем по строчке в книге. Что-то скучное про несварение желудка. – Зато она принесла мне терзаемого стыдом короля, который пытается загладить вину. У меня чувство, что теперь между нами все будет иначе, и я смогу подобраться к его сердцу.
Губы Вейла не шевелятся, но выражение лица каким-то образом становится заинтересованным.
– О?
– Соляной источник, – поясняю я. – Он согласился пойти со мной.
– Хм. – Молчание Вейла затягивается достаточно, чтобы я приняла его за тихое неодобрение. Затем его голос нарушает тишину, мягкий и намеренный, а такой проскальзывает под кожу прежде, чем уколоть. – Возможно, я ошибался в своем подходе. Святые, может, мне стоило позволить тебе верховодить с самого начала. – Слова звучат как теплое масло на коже, если бы не то, как он добавляет: – Отличная репетиция перед постелью.
Это слово приземляется как пощечина ледяной водой, заставляя мои пальцы дернуться и оторваться от книги.
– Что ты имеешь в виду?
– В источнике вода, Элара. – Он не спешит объяснять. Он прислоняется к столу рядом со мной, медленно, задумчиво подворачивая манжеты. – А вода по своей природе не любит одежду. От нее все липнет, просвечивает. Люди редко входят в нее одетыми. – Его взгляд почти лениво скользит по моему лицу, прежде чем остановиться на горле. – А если Его Величество потеряет равновесие на мокром камне? Что ж, ему понадобится помощь. Твердые руки. Твои руки. – Он делает паузу, давая мне осознать масштаб бедствия. – Представь это – кожа к коже. Его дыхание совсем близко. Его нагое тело еще ближе.
В животе все переворачивается так сильно, будто пол уходит из-под ног. Жар ползет вверх по шее, обжигая за ушами и под воротником. Боже, я об этом не думала. Не совсем. А если он разденется догола? А если… мне придется сделать то же самое?
Дыши. Дыши, черт возьми.
Паника бьет в виски раз, другой. Затем притупляется. Я знала, что это случится. Это часть плана, цена, неизбежная сделка. Просто… не сейчас. Не здесь, не в этих покоях, где слишком много страниц и слишком мало глаз, чтобы их прочесть.
– Заткнись, – огрызаюсь я громче, чем собиралась. Или, может быть, недостаточно громко, судя по тому, как Вейл едва заметно и безжалостно усмехается. – Я разберусь с этим, когда придет время.
– Конечно, – бормочет Вейл, и налет усмешки смягчается до чего-то более тихого, почти жалости. – После стольких лет одиночества ему будет трудно скрыть свои… естественные желания. Его тело…
– Вот кое-что! – Я стучу по странице. – «На третьем часу пятого дня Жатвы», – читаю я вслух, – «леди Офелия стояла с молодым принцем в покоях живописца. Ребенок выказывал нежелание брать ее за руку, хотя художник просил об этом для позирования. Леди Офелия велела ему подождать, затем извлекла из рукава маленькую игрушку – лошадку из самшита10 с синей нитью в гриве. Принц просиял и согласился на позу, сжав пальцы леди Офелии левой рукой, а лошадку – правой. Живописец отметил ямочки на щеках леди Офелии от улыбки. Сеанс прошел без дальнейших огорчений».
– Офелия души в нем не чаяла. Все старые слуги, что еще остались, знают об этом. – Вейл слегка касается открытой страницы тыльной стороной костяшек, словно указывая, но стараясь не выглядеть непочтительным. – Здесь все об этом. Скучные вещи: любимые супы, платье с кружевом, которое она предпочитала, талант мальчика к числам. Милая домашняя чепуха. Скажи мне, зачем мы здесь снова?
– Любая деталь здесь, которой король отказывается делиться, может быть полезна, – говорю я, переворачивая страницы большим пальцем, нащупывая потертые края. Большинство записей банальны. Рассказ о том, как король однажды сломал руку. Заметка о кашле. – Где же то, что зажгло искру?
– Зажгло искру?
– Где-то должен быть толчок. Что-то, что заставило принца вырасти в короля, решившего разрушить проклятие. – Люди, которые кормят бедняков и заботятся о своих сиделках, не просто просыпаются однажды утром с мыслью уморить королевство голодом. – Если я найду первую мысль, сказавшую «разрушь это», я смогу проследить ее путь к тому, что в нем еще слушает голос разума.
Даже Вейл не спорит с этой логикой, он полусидит-полуприслоняется к столу.
– Допустим, это пригодится, когда придет время… почему ты улыбаешься? Что там такое?
– Слушай. – Я прочищаю горло. – «По просьбе леди Офелии: шахматную доску в учебном покое прикрепить к столу, фигуры утяжелить. Учителю велено стоять в двух шагах, не приближаясь, когда он ставит мат, после чего давать засахаренных пешек11, дабы подсластить нрав». – Смешок вырывается у меня прежде, чем я успеваю его сдержать, и я поворачиваю страницу к Вейлу. – Он так ненавидел проигрывать, что его мать прикрутила игру к мебели болтами.
Он наклоняется и касается полей книги, его теплое дыхание щекочет мою щеку, вызывая трепет во всем теле.
– У королей с шахматным матом непростой договор.
– Может, мне стоит научить его проигрывать с достоинством.
Уголок его рта изгибается в настоящей улыбке, более искренней, чем я когда-либо видела.
– Я бы заплатил, чтобы на это посмотреть.
Его палец задерживается на полях, касаясь моего. Наши глаза встречаются. Мгновение никто из нас не шевелится. Время замедляется. Трепет внутри меня замедляется вместе с ним, превращаясь в чувственную волну жара, которая опускается низко в живот, глубже, чем когда-либо.
Прежде чем это чувство достигнет предела, я выдыхаю его прочь и киваю на стоящую рядом лестницу.
– Может, там мне повезет больше.
Вейл хватается за перекладину, придерживая дерево.
– Осторожнее.
Я пробую первую ступеньку на прочность. Держит.
Лезу по лестнице, приставленной к тяжелой полке, с большей верой, чем позволяют дрожащие колени.
– Высота никогда не была моей сильной стороной.
Он усмехается, глядя на меня снизу вверх.
– Полагаю, именно поэтому ты предпочитаешь зарываться вглубь могил.
– Наверное.
Я поднимаюсь еще на две ступени, подол платья шелестит по икрам. Дыхание фонаря заставляет названия книг сиять. Инвентарные описи. Церковные квитанции. Проповеди.
Скучно. Скучно. Скучно.
Поднимаюсь выше. Лестница протестует ровно в тот момент, когда свет смещается, и корешки книг погружаются в непроглядную тьму.
Я смахиваю паутину, щекочущую ухо.
– Мне нужен свет здесь, наверху.
– Сейчас. – Рука Вейла оставляет перекладину и тянется к…
Хрусть.
Дерево под подошвой превращается в труху.
Гравитация предъявляет свои права, и я падаю. Воздух с резким писком вырывается из легких, библиотека превращается в размытое пятно из полок и теней. Я готовлюсь к удару о пол, но так и не достигаю его.
Я врезаюсь в него.
Это столкновение ребер и паники, мое тело скользит вниз по его жесткому торсу, пока он полностью не принимает мой вес. Его руки мгновенно смыкаются вокруг меня – одна перехватывает ребра, другая жестко обхватывает за талию, а пальцы впиваются в бедро с силой, в которой нет ничего от спасения и все – от обладания.
Я ахаю, вцепившись пальцами в его жилет, сжимая кожу и нити, ожидая, когда помещение перестанет вращаться.
– Боже мой.
– Ты ранена? – Рокот его голоса раздается прямо здесь, в чувствительной ложбинке, где шея встречается с плечом.
Я разжимаю пальцы, чувствуя под ладонью его быстрое, тяжелое дыхание.
– Нет. Нет, я…
Слова умирают в горле, которое внезапно стало слишком тесным.
Я поднимаю взгляд.
Шипение фонаря, бумажная пыль и его запах гвоздики и жара заполняют мои чувства. Он не отпускает, напротив, его хватка становится жестче, прижимая мои бедра вплотную к своим. Его взгляд темный, зрачки расширены, он опускается к моим губам с тем видом голода, который обычно заканчивается гибелью.
Мое дыхание становится прерывистым, застревая где-то в груди. Его дыхание вторит моему – неровный, рваный ритм в унисон.
Его рука двигается первой. Не для того, чтобы отпустить, а чтобы изучить. Большой палец медленно и тяжело ведет по изгибу талии, надавливая на мягкую впадинку сбоку с собственничеством, от которого колени дрожат сильнее, чем от падения.
Моя рука неуверенно ползет вверх по его лацкану, намереваясь оттолкнуть. На полпути она забывает приказ и вместо этого впивается в его рубашку.
– Элара, – выдыхает он, и это звучит как предупреждение, которому он слишком слаб, чтобы внять.
Мы замираем, воздух между нами натягивается как струна. Он наклоняется на долю дюйма, проверяя притяжение. Я не отстраняюсь. Не могу. Мой подбородок вздергивается в немом, роковом приглашении.
И тогда он срывается.
В этом нет ничего робкого. Его горячие, отчаянные, со вкусом тайн губы обрушиваются на мои. Стон вибрирует в его груди под моими ладонями, когда он пожирает мой судорожный вдох. Грубо тянет за губу, заставляя открыться, и вот уже его язык там мимолетным касанием, толчком, глубоким, всепоглощающим, уничтожающим меня притязанием.
Жидкий и тяжелый жар затапливает вены. Я таю в его руках, мое тело выгибается, подстраиваясь под жесткие линии его фигуры, руки скользят вверх, путаясь в черных кудрях на его затылке.
Вейл стонет – низкий, надломленный звук – и притягивает меня еще ближе, пока в мире не остается ничего, кроме давления, трения и вкуса его губ, преследующих мои и ловящих их с…
Он резко вдыхает. Звук острый и неправильный, словно его что-то укололо, дрожь пробегает по всему его телу.
Он отстраняется, руки покидают мое тело, оливковые глаза ищут что-то на полу, чего я никак не могу увидеть.
– Я не должен был… Я не знаю, почему я это сделал. – Сначала слова вырываются со скрежетом, но затем его голос восстанавливается быстрее, чем моя гордость может вынести. Он оправляет измятые рукава – доказательство нашей близости. – Лучше забудь об этом и будь уверена, что это никогда не повторится.
– Верно. – Жар ползет по моей шее, я отступаю от него обратно к своей цели. На книги смотреть легче, чем в уродливую пасть отвержения.
Вспыхивает гнев. На него, на себя.
В основном на себя.
Я не имею права чувствовать себя отвергнутой мужчиной, который мне даже не нужен. Я не имею права тосковать по чужим губам. Что я творю, позволяя желанию зайти так далеко со стюардом, который ведет меня к плахе? Вейл – лишь средство, соучастник моей гибели, не более, а я только что поцеловала его так, будто мне позволено жить.
Дура!
Я накидываю на себя это слово, как мокрый плащ, поворачиваюсь и встаю лицом к полке. Золото на корешке одной из книг извивается в мерцающем свете свечи. «Домашние анналы. Офелия».
– Давай закончим то, за чем пришли. – Я вытаскиваю книгу, раскрываю ее на столе и листаю случайные записи. Сообщение о лихорадке, еще одно. Прогулки. Отметки о менструациях. Бесполезно. Бесполезно. Бесполезно. – Может, ты был прав. Может, здесь нет ничего полезного.
Еще один переворот страницы…
…и заминка.
Страница застряла – она кажется толще там, где уголок был подогнут внутрь. Должно быть, она прилипла к соседней странице на годы, а может и дольше, края слегка склеились от времени и сырости. Я осторожно разъединяю их. Раздается тихий звук бумаги, но голова Вейла все равно вскидывается.
– Здесь что-то есть, – шепчу я, разглаживая хрупкий лист. Почерк жмется к самому корешку, он наполовину выцвел там, где книга была плотно закрыта так долго.
Вейл за моей спиной замирает.
– Скорее всего, перечень молитв или какая-то иная домашняя чепуха.
– Может быть… – я наклоняюсь ближе, щурясь на строки. – Это о ее Коронации. Судя по дате, королю тогда было около… пятнадцати?
