Текст книги "Коронуй меня замертво (ЛП)"

Автор книги: Лив Зандер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Как и те немногие пальцы, что у нее остались.

Внезапная волна дурноты накатывает на меня, топя храбрость в нарастающем ужасе. Они бы никогда не наняли больную, зараженную служанку для работы так близко к королю, впуская гниль во дворец.

Если только она уже не здесь…

– Сиделка? – улыбка женщины напоминает след от ножа, она открывает дверцу кареты. – Наконец-то. Иди же сюда.

Я едва помню, что у меня есть ноги. И все же я как-то собираю свои коричневые хлопковые юбки, спускаюсь на камни и уставляюсь на жирную, блестящую пустулу над правой бровью женщины. Внутри нее что-то шевелится.

Личинки.

За моей спиной щелкают вожжи.

– Монеты! – Я быстро оборачиваюсь к карете, к рассказчику, который заманил меня в очередную могилу. – Для моей семьи. Сегод…

Карета с жадным рывком срывается с места. Занавеска один раз вздрагивает, ровно настолько, чтобы я успела заметить темный силуэт рукава внутри. И вот карета уже скользит по дорожке, исчезая в дымке.

Я проглатываю любое проклятие, которое матушка бы мне не простила, и дышу, справляясь со страхом.

Дыши. Глубоко.

Еще раз. Глубже.

Дворец тоже гниет. Ну и что?

Буду чувствовать себя как дома.

Я поворачиваюсь к женщине.

– Элара. Меня зовут Элара.

– Можешь называть меня мисс Хэмпшир, – она тянется ко мне обрубками вместо пальцев. – Пойдем же в твои покои, девочка. Я покажу дорогу.

Ее ладонь теплая, влажная.

Отсутствующие пальцы образуют для моей руки ложе, из которого я не могу вырваться, не оскорбив предложенную доброту. Я считаю: один, два, нет, нет, три. Пальцев меньше, чем у моего брата.

Я позволяю этому подобию руки вести меня по истекающему болезнью и смертью камню, убеждая себя, что это не дурное предзнаменование.

Глава шестая

Элара



Серое платье, которое мне выдали, больше походит на саван.

Тихая девушка принесла его еще до рассвета, шаль закрывала половину ее лица, скрывая сыпь красных волдырей на щеке. Она не проронила ни слова. Просто положила сложенную серую ткань на мою койку, коротко присела в поклоне и скрылась, оставив в воздухе едкий запах щелока.

Я натянула платье. Оно чистое, и от этого здесь, в месте, которое источает гниль с тем же рвением, что и городские бордели, становится совсем не по себе. Подол перешивали и отпускали снова и снова. Завязки фартука дважды оборачиваются вокруг талии. Я убираю волосы в простой пучок, и уходит целая вечность, прежде чем он начинает выглядеть пристойно.

Стук в дверь.

– Девочка.

Мисс Хэмпшир.

Я открываю дверь.

Она смерила меня долгим взглядом. От нее слабо пахнет уксусом и той мертвечиной, которую уксус скрыть не в силах.

– Ты готова, дитя?

Я киваю.

Еще мгновение она изучает меня, но в конце концов тоже кивает.

– Иди за мной.

Она не столько обращается ко мне, сколько бросает слова в пустоту коридора, увлекая меня вглубь дворца. Теперь это уже не здание, а просто болезнь, у которой есть комнаты.

Камыш на полу вдоль стен буреет и гниет. Под оконными щелями расставлены чаши с чем-то едким – жалкая попытка очистить воздух. С гобеленов на бесполезных святых взирают нимбы плесени. Мимо проскальзывает мальчишка с фонарем, его левый глаз затянут белесой пеленой.

Мисс Хэмпшир идет так, будто напрочь забыла, каково это – стоять на месте. Когда она говорит, то постукивает изувеченной рукой по другой, и эти обрубки пальцев работают словно метроном.

– Пойдешь, когда позовут, и уйдешь, когда велят. – Тук. – Никакого лишнего шума. Не смей разговаривать сама с собой. – Тук. – Никаких цветов. Никогда не открывай шторы, – она бросает на меня быстрый взгляд, проверяя, усвоила ли я урок. Тук. – И следи за тем, с кем болтаешь. Дорогое сукно еще не означает чистых намерений.

Возможно, она намекает на Вейла, так что я киваю, но без того рвения, которое выдало бы сообщницу.

– Да, мисс Хэмпшир.

– Чаще всего наш король отказывается от еды, – она выдает это как факт, а не как вопиющее безумие. – Если так случится, доложи служанкам, чтобы они распорядились отправить обед в ближайший приют. Такова его воля.

Ковровая дорожка цепляет мой носок, будто спрашивая, не ослышалась ли я. Ноги сами замедляют ход. Серьезно? Я шла сюда, готовая ненавидеть обжору с жирными губами и крошками в бороде, пока город обгладывает кости. А вместо этого недоеденные обеды уходят голодным сиротам? Правда?

– Живее, – понукает мисс Хэмпшир, подталкивая меня в локоть своей культей прежде, чем я успеваю обдумать услышанное.

Мы проходим мимо каморок слуг, где в горшках плещется то, что уже не лезет в миски. Где мужчины с повязками на лицах сидят и смотрят в стены.

Гаттер-лейн. Потная аллея⁶.

Все это здесь.

Только с камнем вместо грязи.

Мы сворачиваем в коридор, где еще холоднее, а свет словно боится стен. Справа возвышаются двойные двери: высокие, изящные, с потускневшими от долгого бездействия латунными ручками. Мисс Хэмпшир даже не смотрит в их сторону.

– Масла, – она кивает на узкий стол, прибитый к стене под поникшим знаменем. В ряд стоят бутылочки из темного стекла, к горлышку каждой привязан лоскут пергамента. Почерк аккуратный, но какой-то усталый.

– Камфора, когда у него ноют суставы, – отчеканивает она. – Мирра для… ну, ты наверняка знаешь, для чего нужна мирра.

– Чтобы остановить гниение, – отвечаю я, хотя на языке вертелось: «чтобы делать вид, будто мы можем его остановить».

Мисс Хэмпшир довольно улыбается, обнажая отсутствие половины зубов, оставшиеся уже позеленели, ожидая той же участи.

– И еще сосновая смола…

– Сосновая смола? – я насторожилась. – Разве ее не используют только для того, чтобы стягивать рваные раны?

– Великолепно! – она слишком уж поспешно кивает. – Девушка, писавшая твою рекомендацию, не соврала: ты и правда знаешь свое дело.

Должно быть, это очередная ложь Вейла, чтобы пристроить меня сюда. Становится ясно, что я не единственная его подельница в этих стенах.

– Как любезно с ее стороны.

– Читай этикетки, – обрубком пальца она указывает на конец ряда. – Никакого экстракта роз. Он ненавидит этот запах.

Она останавливается у низкой двери, обитой железом, краска на которой вздулась пузырями от пожара, который так и не разгорелся.

– Тебе, разумеется, рассказали о… – она поворачивается и снова осматривает меня, будто за время пути по коридору у меня могли вырасти новые конечности. – Об… исцеляющей силе Короны?

Видимо, это и есть та часть про «здоровье», о которой упоминал Вейл.

– Да, мисс Хэмпшир.

– Наказание за сплетни о королевской семье, за разглашение того, что происходит в этих стенах – смерть под плетьми. Убьют и тебя, и всех твоих родственников, и каждого, кого ты успеешь заразить своими речами. Так было всегда, – она приподнимает бровь, и гнойник над ней натягивается до белизны. – Понимаешь?

– Я понимаю, – говорю я, но под ее взглядом вынуждена добавить: – Совершенно.

Она удовлетворенно хмыкает и наклоняется ближе.

– Простому люду ни к чему знать природу королевских недугов. Чернь только и умеет, что сочинять песни да молитвы, вмешиваясь в то, что им не под силу исправить.

Она открывает дверь и жестом приглашает меня войти.

Покои за дверью совсем не кажутся величественными.

Ни капли.

Длинный зал, разделенный на тесные закутки ширмами и панелями. Окна завешены слоями ткани, которая когда-то претендовала на белизну, но сдалась. Пахнет так, будто труп дважды разогрели на солнце. Короткие и широкие свечи расставлены кучками: их дым стелется низко и затухает прежде, чем успевает превратиться в копоть.

И он.

Сначала я вижу лишь силуэт. Мужчина на низкой кушетке за двумя ширмами – резной деревянной и марлевой. Зачем? Он не может болеть гнилью. Не король. Не с этой короной.

Мисс Хэмпшир проходит вперед и кланяется, не в пол, а лишь головой.

– Ваше Величество. Прибыла новая сиделка.

Он шевелится.

Голос звучит глухо, хрипло, будто старые жернова на мельнице.

– Прочь ее.

В его словах нет жестокости, только безмерная усталость.

– Ваше Величество, – мисс Хэмпшир откашливается и добавляет мягче: – она проделала долгий путь. И у нее лучшие рекомендации.

– Я приму ее, – спустя время отзывается он. – А потом прочь.

Мисс Хэмпшир, не оборачиваясь, делает мне знак рукой.

Я выхожу вперед.

От марли несет гноем, а узор из тюльпанов расплывается перед глазами, когда я подхожу почти вплотную. Я останавливаюсь там, где велит край ширмы, и склоняю голову.

– Ваше Величество, – мой голос звучит ровно и низко. Никакой приторности. Я репетировала это все утро.

Между нами повисает тишина, а потом он говорит:

– Посмотри на меня.

Я поднимаю глаза…

…и сердце уходит в пятки.

Я видела гниль. Видела людей, захлебывающихся собственными легкими, съеденных изнутри женщин, мальчишек, чьи лица наполовину истлели, обнажив кости в жутком подобии улыбки.

Но я никогда не видела такого. Не у живого человека.

Вздрогнув, я подавляю рвотный позыв.

Лицо короля – это карта битв, в которых нет победителей. Целые провинции его плоти сшиты в границы, а затем разорваны вновь. Корона сидит на голове тусклым обручем, и там, где металл касается кожи, плоть кажется неестественно розовой и нежной, будто она вечно пытается затянуться вокруг золота, но каждый раз умирает заново. Светлые волосы растут клочьями, обрываясь там, где начинаются корки нагноившихся ран. Его подстригли коротко, и не ради моды, а из милосердия. Когда-то синие глаза едва видны за пленкой слизи.

К горлу подступает жгучая желчь. Да, я видела гниль.

Но мне никогда не предлагали ее соблазнить!

Король приподнимает руку, стараясь не тревожить больное плечо, костяшки его пальцев вздулись, два ногтя почернели.

– Ближе.

Меня тошнит. Больше всего на свете я хочу придушить Вейла за то, что заманил меня в объятия трупа. Этот человек одарит меня личинками при первом же поцелуе!

На миг вспыхивает бешеное желание развернуться и бежать. Но я вжимаю пятки в пол и восстанавливаю дыхание так, как учил этот мерзавец. Если правильно подать, Дарон умрет со смеху над этой историей.

А я твердо намерена ему ее рассказать.

– Ближе, – повторяет король. Я делаю шаг, удерживая на лице то самое выражение, которому учила мама: так смотрят на гостей с дурными вестями, когда им нужна стена, на которую можно опереться. Он беспристрастно, расчетливо изучает меня блеклым взглядом. – Имя?

– Элара.

– Зачем ты здесь?

Это не просто вопрос, и мы оба это понимаем. Что дальше? Может, он подозревает своего помощника и ждет, когда я сдамся? Или не подозревает, а просто стирает всех в порошок, пока его не оставят гнить в одиночестве?

– Потому что мисс Хэмпшир обещала мне горячую еду, крышу над головой и монету, – я вдыхаю его зловоние, даже не поморщившись, и иду к столу с кувшином. – И потому что ваш голос звучит так, будто вы жуете щебень.

Я наливаю воду. Ставлю графин с беспардонным стуком. Оборачиваюсь и протягиваю ему кубок.

– Нет, – слово падает резко, как монета на камень. – Уходи.

– Сразу после того, как выпьете это, – я протягиваю руку к кушетке, не отводя взгляда от его пораженных гнилью глаз. – И это только начало. Корки на вашей голове… их нужно размочить, чтобы очистить раны.

– Я не нуждаюсь в уходе. – Его спокойные, как перед бурей, глаза косятся на кубок и возвращаются ко мне. – Ты пришла напрасно.

– Мне обещали миску еды, постель и деньги за ваше здоровье, – говорю я голосом могильщика, который привезла с собой из дома. – Если вы испустите дух, виноватой сделают меня. Так что извольте выздоравливать, и делайте это как положено.

Он издает короткий звук – скорее удивление, чем смех.

– А ты остра на язык, девчонка из канавы.

– А вы не дурак выпить, – я снова подвигаю кубок, наклоняясь совсем близко к сыпи на его шее, которая уходит под источающую жар марлю. – Если вам нужны сладкие речи, не стоило пугать тех, кто был до меня. От меня вы услышите только горькую правду.

– Правду, – он поднимает руку, но не за кубком, а к повязке на ключице. – Если ты так настаиваешь на правде, испей ее до дна.

Он не рвет рубаху, а расстегивает пуговицы. Снимает марлю с осторожностью человека, складывающего знамя. Ткань поддается. Блестит влага. Рана под ней зияет сырым мясом, усыпанным воспаленными гнойниками.

Это проверка.

Он ждет, что я вздрогну, отведу взгляд или попячусь к двери. Он стал знатоком чужого отвращения, и я для него – лишь очередная величина.

Я просто киваю.

– Займусь этим сразу после воды.

Он берет тонкий стальной ланцет с низкого стола и прижимает острие к самому вздутому белому гнойнику. Он смотрит мне в глаза, надавливая. Кожа рвется. Проступает желто-белая капля с розовой прожилкой. Она наливается, тяжелеет и лопается, извергая поток гноя, кишащий личинками. Он ловко ловит их ладонью. Собирает. И бросает в кубок.

– Я сказал… – он не мигает. – Вон!

Движение руки резкое, без предупреждения.

Удар наотмашь по краю кубка.

Вода взмывает в воздух, розовея на лету от примеси гноя. Кубок бьет меня по пальцам. Теплая, кислая, с железным привкусом влага заливает мне лицо и попадает в открытый рот. Личинка влетает в горло, как комок риса.

Всхлип отвращения вырывается помимо воли, я захлебываюсь кашлем. Руки глупо хлопают по лицу; одна личинка прилипла к нижней губе, другая заползает в ноздрю.

Прежде чем я успеваю приказать ногам стоять, они сами разворачивают меня. Я бегу – нет, лечу – мимо ширм. Мимо занавесок. Мимо мисс Хэмпшир, которая прижимает обрубки пальцев ко лбу, пока я выскакиваю в коридор.

Воняет уксусом. Камень истекает потом.

Я скребу ногтями по щекам, стряхивая и стряхивая эту гадость. Прочь! Прочь с меня! Когда мне кажется, что личинок не осталось, еще одна вываливается из складки одежды прямо на дверную защелку покоев.

Я толкаю.

Покои всасывают меня внутрь.

Захлопываю дверь.

Вода. Таз. Я опрокидываю кувшин так быстро, что край бьется о чашу. Скребу лицо тряпкой до боли, пока глаза не застилают слезы.

Сзади что-то шуршит.

– Продержалась дольше предыдущей. Неплохо, – доносятся из-за спины слова. Знакомое высокомерие в голосе этого ублюдка заставляет кожу гореть от ярости. – Кстати, как тебе спальня?

Глава седьмая

Элара



Я резко оборачиваюсь, и у меня перехватывает дыхание: Вейл по-хозяйски растянулся на кровати. Я тычу в сторону двери пальцем, жалея, что это не нож.

– Проваливай!

Он закладывает руки за голову и скрещивает лодыжки – явно наслаждается тем, как уютно устроился на руинах моей выдержки.

– Ну и что он сделал? О чем вы говорили?

– Что он сделал?! – я смахиваю с подбородка, кажется, последнее присосавшееся существо. – Он окрестил меня ливнем из опарышей, которых выковырял из собственной гниющей груди!

Вейл изучает мое лицо так, как мужчины разглядывают оттенки пряжи. Скучающе.

– А-а…

– Он гниет заживо, Вейл! – кричу я. – И он подонок. Впрочем, подонок лишь наполовину, по сравнению с тобой, раз ты ни о чем таком не обмолвился!

Он пожимает плечами с бесящим спокойствием.

– Я сказал достаточно.

Я топаю к нему.

– Я не подписывалась на то, чтобы завоевывать сердце человека, который разлагается быстрее, чем успевает забывать о манерах!

– Разве хоть одна история о спасении королевства была простой? – мягко спрашивает он, склонив голову, будто только что проснулся после дремы под деревом и теперь с интересом меня разглядывает. – Я выбрал тебя именно потому, что это трудно.

– О, вот мы и запели эту песню, – мой смех звучит отчаянно и куда выше, чем обычно. – Ты пришел к моим дверям не потому, что я красавица или храбрая, и уж точно не из-за моего ума. Нет, ты пришел, потому что я дочь могильщика. Потому что я привычна к гнили, и ты подумал: «Идеально, она создана для того, чтобы целовать труп, который еще помнит, как разговаривать».

Он садится, спуская ноги с кровати, чтобы раздавить опарыша, который не успел уползти.

– Одних поцелуев будет мало, Элара.

В животе неприятно колет.

– Прошу прощения?

– Очевидно, должна состояться свадьба, – говорит он. – А за ней – надлежащая брачная ночь.

Картинка возникает сама собой: мое тело под телом короля, влажная марля, прилипшая к соску, гной, стекающий по шее. Что-то подступает к горлу так быстро, что я чувствую вкус железа; от кислой слюны, скопившейся под языком, меня едва не выворачивает.

Желудок скручивает, но не только от отвращения.

– С… с ним?

– А как еще женщина становится женой? Королевой? – он выгибает бровь. – Ты ведь знаешь, как появляются наследники? Нам нужно, чтобы ты принесла свою жертву как можно скорее. Следующая королева Каэля сможет сама побеспокоиться о продолжении рода, когда он немного попрактикуется на тебе.

Я бью прежде, чем успеваю подумать, – пинаю Вейла в сапог с такой силой, что он заваливается набок.

– Мог бы начать с этого!

Он выпрямляется и поправляет белый шейный платок, будто лишняя складка – его главная забота в жизни.

– Прикосновения к тем местам, где его кожа еще кажется человеческой, сотворят чудеса, учитывая, как долго он лишал себя этого. Просто не приближайся ртом туда, где гниль пахнет хуже всего.

– Ты отвратителен, – выплевываю я со всей яростью, на которую способен мой голос.

– Я практичен, – он принимает мою вспышку как волну, которая просто разбивается о него и стекает прочь. – И я пытаюсь спасти твоего брата.

– Не притворяйся, будто тебе есть дело до моего брата.

– Мне-то нет, а вот гнили очень даже, – он встает, и в этой маленькой комнате становится так тесно, что стены кажутся соучастниками. – Каждую минуту, что ты споришь со мной об обстоятельствах, в которых нет моей вины, гниль поднимается еще на дюйм⁷ по его пальцам.

Его слова падают, как камень в отцовское ведро – тяжело, с хлюпаньем, утопая в кровавой правде. Я глубоко вдыхаю, и жар гнева сменяется чем-то менее едким. Этот ублюдок прав. И если выбирать между похоронами Дарона и постелью с живым трупом?

Что ж, я выбираю второе.

– Я знаю, – медленно говорю я, заставляя дыхание и сердце успокоиться. – Просто…

Вейл выгибает бровь.

– Если тебя пугает возможность забеременеть…

– У меня не было крови уже год, а то и дольше. – Трудно выносить ребенка, когда в тебе самой не хватает крови, так что об этом я не беспокоюсь. – Дело в том… – в моем голосе звучит дрожь, и мне хочется, чтобы это все еще была злость, а не нервы. Не предчувствие беды. Не старый, чистый, праведный страх. – Единственные мужчины, которых я касалась, были уже холодными.

Он вскидывает взгляд, в котором вспыхивает любопытство.

– Ты… – Пауза. – Девственница?

Я прижимаю ладони к юбке. Изучаю глазами что угодно, только не его. Я не отвечаю. Не говорю, что так уж вышло, а чем дольше этого не случалось, тем страшнее представлялось в голове.

Он все равно читает это по лицу.

– Перейдем этот брод, когда настанет время, – говорит он, отступая на крошечный шаг, будто давая мне вздохнуть. – Не раньше. А пока не дай ему себя запугать. Оставайся на месте. Стань к нему ближе.

– Но он омерзителен, – голос дрожит, превращаясь в конце фразы в жалобное хныканье. – Он… чудовище.

– Он не чудовище, – в голосе Вейла проскальзывает едва заметная дрожь, которая удивляет меня больше, чем то, как его обычное хладнокровие дает ей место. – Он человек, гниющий заживо, который все еще пытается снять проклятие, хоть и неуклюже, да и глупо. Он эгоистичен, но он умирает от желания близости.

– Близости, – я пробую это слово на вкус, как нечто горькое. – Он мерзок.

– Прости за прямоту, но и от тебя не так уж… веет… – он описывает в воздухе изящные круги рукой, оливковыми глазами подыскивая подходящее слово, – очарованием.

– Замолчи, – я меряю помещение шагами, потому что иначе снова сорвусь, а это никому не поможет. – Он устроил мне проверку, и я… я провалилась. Сбежала.

– В свои покои, а не из замка, – он поднимает палец. – Это разные вещи.

Обхватив себя руками, я вздыхаю. Каштановая прядь щекочет шею – должно быть, выбилась из растрепанного узла.

– Что теперь?

Прищурившись, он долго меня изучает.

– Умойся, переоденься и возвращайся, чтобы начать все сначала. Поменьше опарышей, побольше успеха.

– Будто мисс Хэмпшир уже не готовит мой расчет, чтобы выставить меня вон без рекомендательного письма. Он попытался прогнать меня в ту же секунду, как я вошла.

– А между тем он еще ни разу не увольнял ни сиделок, ни горничных, ни лекарей, – он скрещивает руки на груди, отчего серебристо-синяя парча жилета натягивается. – Как думаешь, почему?

– Потому что ему и не нужно. – Разве это не очевидно? – Он прекрасно знает, что они и сами разбегутся.

Он замолчал и втянул верхнюю губу, прикусив ее, а затем выпустил с негромким звуком.

– Представь, каким шоком для него станет… та единственная женщина, которая осталась.

Это заставляет меня на секунду замереть.

– А когда он начнет играть в мясника и кромсать себя?

– Тогда ты будешь смотреть на него с энтузиазмом ленивца, – говорит Вейл. – А еще лучше, помоги ему направить скальпель. Твое непоколебимое прикосновение станет для него чудом.

– Я не хочу его касаться, – шепчу я скорее себе, чем ему, прекрасно понимая, что мои желания мало что значат. Другого пути нет, по крайней мере, если я хочу, чтобы моя семья жила…

Вейл поворачивается к окну и со вздохом прислоняется лбом к стеклу.

– Поверь, я знаю, как это трудно… смотреть на нечто столь отталкивающее и все же находить в нем красоту.

Я вижу, как его взгляд теряется за стеклом, где-то вдали.

– Говоришь по опыту?

Он потерял мать? Жену? Любовницу?

Мне не должно быть дела до этого. Но, возможно, в этот момент, в порыве чистого отчаяния, я ищу крупицы мужества в самых нелепых местах.

– Если не считать его эгоизма в вопросах проклятия, – говорит Вейл, так и не ответив на мой вопрос, – он не злой человек, Элара.

Медленно кивнув, я разжимаю объятия и провожу ладонями по лицу. Кажется… кажется, я это понимаю. У короля скверный нрав и вспыльчивый характер, да, но в нем ведь есть и проблески доброты?

– Он морит себя голодом. – Ведь как бы сильно он ни хотел есть, умереть от голода не может. – Похоже, уличные слухи не врали. Он отдает еду беднякам.

– Как я и сказал, он не злой.

– Но все равно глупец.

Пытается перехитрить Смерть вместо того, чтобы принести невесту в жертву и покончить с этим. Никто не становится таким заносчивым сам по себе. Кто же внушил ему эту идею?

– Он явно болен гнилью, но его раны выглядят… странно, – говорю я. – Корона исцеляет их?

– Только для того, чтобы мор вскрыл их снова, – Вейл кивает. – Бесконечные страдания. И никакой смерти.

– Все короли рано или поздно умирают, – замечаю я. – И тогда проклятие передается по наследству, я полагаю? Как?

– Эти обстоятельства к нашему делу не относятся, – он откашливается. – Пока он по праву носит корону, его нельзя убить. Пока песок в его часах не иссякнет. А если бы он бросил эти глупости и насытил проклятие, то прожил бы еще много лет. В конце концов, он еще молод.

– Он не выглядит молодым, – с этой его осанкой подагрического священника. – Он кажется древним.

– Двадцать девять лет. Вряд ли это старость.

– Двадцать девять, – повторяю я, наполовину с недоверием, наполовину с трепетом. – Тебе следовало рассказать мне все это раньше, чтобы я хотя бы знала.

Вейл снова привычно пожимает плечами и отворачивается к окну.

– Ты и так опасалась одного только проклятия. Я не мог рисковать и отпугнуть тебя, делая задачу еще менее привлекательной, чем она была.

– Ясно.

Я вдыхаю, беру себя в руки и иду к маленькому зеркалу на стене. Замечательно. За время этого хаоса волосы выбились из узла и висят вокруг лица безжизненными неровными прядями. Я вынимаю остальные шпильки, отказываясь выглядеть побежденной, когда снова выйду туда.

Только эта проклятая копна не желает слушаться. Пряди выскальзывают из пальцев, путаются в гребне и топорщатся там, где я хочу их пригладить. Я пробую снова. И снова. Но беспорядок только растет.

Позади меня Вейл наблюдает за процессом, скрестив руки. Веселье смягчает резкую линию его челюсти.

– Ты делаешь только хуже.

– Я в курсе, – я втыкаю гребень в очередной колтун. – Мертвецам было плевать, как я выгляжу. А теперь волосы не слушаются. Упрямые.

– В хозяйку, – бормочет он, а затем, после паузы, спрашивает: – Можно мне?

Я смотрю на него через зеркало.

– Что, думаешь, справишься лучше?

Уголок его рта дергается.

– Возможно. Ты явно не создана для суеты перед зеркалом.

Я знаю, что это шутка, но она задевает что-то маленькое и предательское внутри.

– Явно?

Он поднимает руку в притворном жесте капитуляции, на губах играет подобие улыбки.

– Неудачный выбор слов. Я сказал это по-доброму.

Мне следовало бы отказаться из одной только гордости, но гордость не удержит эти чертовы волосы.

– Ладно, – бормочу я. – Только быстро.

Он встает сзади, в зеркале его отражение так близко, что я вижу слабый пульс на шее. Его пальцы скользят сквозь мои волосы, медленно и уверенно разделяя пряди на три равные части. Зубья гребня мягко проходятся по коже головы, посылая по шее легкие искры. Это кажется слишком интимным и в то же время странно успокаивает.

– Ты уже делал это раньше, – говорю я, стараясь звучать равнодушно, хотя голос выходит мягче, чем хотелось бы. – Сестры? Жена?

– Ни сестер, ни жены, – отвечает он бесстрастным тоном. – Просто… наблюдательность. – Закончив, он перевязывает конец косы черной лентой со столика и перекидывает ее мне через плечо. – Вот. Вполне пристойно.

Я поворачиваюсь к зеркалу, касаясь пальцами аккуратного плетения.

– Ты явно упустил свое призвание дамского угодника.

– А ты ничуть не промахнулась с призванием могильщицы, – говорит он, отступая. – Голодна?

– Да, – я указываю на дверь, отчаянно желая унять странный жар под кожей. – Жажду, чтобы ты ушел.

Он склоняет голову в легком поклоне.

– Как угодно.

Я выдыхаю, когда за ним опускается засов. Стою еще мгновение, глядя на свое отражение, на косу, слишком аккуратную, чтобы быть моей. Затем расправляю плечи. Как только соберусь с духом, я вернусь к королю.

На этот раз я не провалюсь.

Я никогда не боялась трупов.

Не начну и с этим.