Текст книги "Коронуй меня замертво (ЛП)"
Автор книги: Лив Зандер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
Глава двадцать девятая
Элара
Два дня слились в один – серый и удушливый.
Длинные, тягучие отрезки времени, когда солнце толком не встает, а дворцовые часы словно тикают медленнее, будто гниль в стенах заразила само время. Я двигаюсь как в тумане между покоями Дарона, матушки и моей спальней, как призрак, блуждающий по коридору умирающих существ.
Два дня я не видела ни того, ни другого мужчину.
Нервы натянуты, как истерзанные канаты, готовые лопнуть от любого шороха. Котелок, который я принесла Дарону раньше, пуст, но съел он его содержимое или пролил, я не знаю. Поэтому я спускаюсь вниз.
Я несу пустую посуду сквозь сумерки нижних переходов. Слуги, которых я встречаю, опускают головы, отводят глаза. Они знают. Все знают, что что-то не так, это напряжение заставляет наши спины каменеть.
Я толкаю тяжелую дубовую дверь кухни, но привычного грохота кастрюль и сковородок нет. Поздно, огонь в печах притушен. Я набираю бульон, разливаю по порциям и иду обратно.
Мой путь лежит мимо оранжереи. Стеклянное строение высится в сгущающейся тьме, по стеклам стекает конденсат, размывая причудливые очертания теней.
Я крепче сжимаю котелок – керамика жжет ладони – и ускоряюсь. Просто хочу вернуться к Дарону. Просто хочу…
Где-то лязгает металл.
Я вздрагиваю, едва не уронив суп, когда из влажной темноты, четко вырисовываясь на фоне лунного света, вываливается фигура. Человек пошатывается, хватается за раму и делает резкий выпад вперед. Ко мне.
– Ты! – Рев невнятный, густой от ярости и выпивки.
Он снова выглядит как руина: белая рубашка расстегнута до середины груди, вся в темных пятнах вина или грязи. Золотистые волосы спутаны, а глаза… глаза – это налитые кровью ямы ярости, горящие безумным, лихорадочным светом.
– Каэль? – Я отступаю на шаг, страх щекочет позвоночник. – Ваше Величество, вы…
– Ты все испортила! – Он бросается на меня, преодолевая расстояние с пугающей скоростью для человека, который едва держится на ногах.
Я ахаю, пятясь назад.
Он быстрее.
Каэль хватает меня за плечо, пальцы больно впиваются в кожу. Котелок выскальзывает из моих рук и с влажным хрустом бьется о камень. Керамика разлетается вдребезги. Горячий бульон забрызгивает сапоги и подол платья, но Каэль даже не вздрагивает.
– Ты все испортила! – вопит он, встряхивая меня. Его дыхание бьет в лицо – ядовитое облако кислого вина. – Все, что я выстроил! Все, что я удерживал! Все, что я собирался…
– Отпусти меня! – Я борюсь, впиваясь ногтями в его руку, но хватка у него железная. – Каэль, ты пьян!
– Пьян? – Он смеется, и этот резкий, рваный звук скрежещет по стеклянным стенам. – Глупая потаскуха!
Он толкает меня.
Я спотыкаюсь, с такой силой ударяясь спиной о металлический каркас оранжереи, что стекла дребезжат в рамах. Боль вспыхивает в плече, но страх мгновенно ее заглушает. Я видела его в гневе и раньше, но это другое. Это не ярость короля, это беспорядочное насилие пьяницы.
– Я не понимаю, о чем ты! – кричу я, прижимаясь к стеклу.
– Лгунья! – Он бьет рукой по раме рядом с моей головой. – Я знаю, где ты была. Знаю, что ты делала. – Он наклоняется, его нос почти касается моего, глаза плавают в ядовитой смеси ненависти и слез. – Под простынями с этим… этим ублюдком!
Кровь отливает от моего лица.
Я не понимаю. Он обвиняет меня в сговоре с Вейлом? Это государственная измена. Или мисс Хэмпшир доложила о том, что видела у подножия башни? Это неверность. Я не знаю, что из этого хуже. Но из двух зол я бы предпочла оправдываться за второе.
– Все… все было не так, – запинаюсь я, сердце колотится о ребра. Мне нужно это исправить. Нужно успокоить его, иначе это плохо кончится. – Каэль, пожалуйста, выслушай меня. Да, я ходила к нему, но…
– Значит, ты признаешь? – Он смотрит на меня широко раскрытыми, полными ужаса глазами, будто я только что созналась в убийстве. – Признаешь, что позволила этому ублюдку… осквернить тебя?
– Я не позволяла ничего осквернять! – кричу я, отчаянно пытаясь его урезонить. – Я ходила к нему в башню, чтобы спросить о проклятии!
Каэль уставился на меня. Он моргает раз, другой, информация медленно пробивается сквозь алкогольный туман.
– В башню?
– Д-да, – заикаюсь я. – Он… он поцеловал меня, но я отстранилась! Каэль, клянусь тебе, больше ничего не было.
Его лицо искажается. Ужас углубляется, превращаясь в такую тошноту, что кажется, его сейчас вырвет.
– Повтори.
– Ничего не было! Клянусь…
– Не это! – рычит он, голос дрожит. – Он тебя поцеловал?!
– Всего один раз! – молю я. Ложь льется сама собой, лишь бы спасти шкуру. – Клянусь, Каэль, больше ничего! Я бы не предала тебя так. Я сразу его оттолкнула!
Тишина натягивается, как струна.
А потом он начинает смеяться.
Сначала это низкий гул в груди, а затем полноценный истерический хохот. Он запрокидывает голову, смеясь в темное небо, в стекло, мне в лицо.
Это леденящий, надломленный звук.
Громкий. Безумный.
Волоски на моих руках встают дыбом.
– Клянусь, я сразу его отвергла.
Он хохочет еще громче. Голова снова запрокинута, горло подставлено, корона жестоко поблескивает в лунном свете. Затем он опускает подбородок и снова смотрит на меня, и то, что я вижу в его глазах, заставляет мою кровь застыть.
– Ты… рассказала… ему. – Его лицо сводит судорогой, ярость стягивает черты. – Ты рассказала ему о письме!
– Нет! – Отрицание вылетает раньше, чем я успеваю подумать.
– Лгунья!
Он делает выпад. На этот раз никакой неуклюжести. Он впечатывает меня в стекло оранжереи с такой силой, что из легких выбивает воздух, одна из панелей трескается. Его руки впиваются в мои плечи, пальцы прорывают хлопок, сминая мышцы.
– Где она?! – вопит он, его лицо превращается в хаос из ломаных линий чистой агрессии. Он снова встряхивает меня, голова болезненно ударяется о металл. – Куда он ее увез? А? Отвечай!
– Кого увез? – Я уже рыдаю, страх вытеснил непонимание. – Я не знаю, о ком ты говоришь!
– Не прикидывайся дурой! – Он отпускает одно плечо только для того, чтобы схватить меня за челюсть, заставляя задрать голову. Его большой палец впивается в скулу так сильно, что на глаза наворачиваются слезы. – Он причинил ей боль? – Его голос срывается, в нем слышится чистая паника. – Отвечай! Она мертва?
– Я даже не знаю, кто она такая! – визжу я, беспорядочно и бесполезно колотя руками по его обезумевшему телу. – Каэль, остановись! Тебе больно!
Он замахивается другой рукой, будто собираясь ударить, но вместо этого с грохотом всаживает кулак в стекло рядом с моим ухом. Хрясь! Сверкающие и острые осколки дождем сыплются на нас.
– Где она?! – кричит он.
Я сжимаюсь, закрывая голову руками.
– Я не знаю. Твой брат ничего не говорил!
Каэль замирает.
– Мой кто?
– Он мне все рассказал, – всхлипываю я. Слова вылетают из меня, пока разум судорожно цепляется за любую соломинку. – Что Маэрин была его матерью. Как ты украл его корону, и я не виню тебя! Не виню! – Голос срывается, подступает рыдание, но я перехватываю его, превращая в нечто более острое. – Вот как он подобрался ко мне, ясно? Он заставил меня пожалеть его, но клянусь, тот поцелуй ничего не значил!
Каэль просто смотрит. Его рот слегка приоткрыт, он издает короткий издевательский смешок, прежде чем медленно покачать головой.
– Какая наглость со стороны этого ублюдка.
Затем он снова начинает смеяться. Но это не истерический хохот, этот смех мрачнее, острее. Похоже на звук ломающихся костей.
– Он украл мое несчастье! – выплевывает Каэль, дрожа от ярости. – Он забрал кровь моей матери, мое детство, мои кошмары, и все ради того, чтобы ты открыла перед ним свой блядский рот!
От его последнего выкрика я снова вздрагиваю.
– Что?
– У меня нет брата! – Каэль делает шаг ближе, глаза пылают, синева в свете факелов кажется почти черной. – У моего отца был один сын. Я!
– Но… Маэрин… – Нет. Ничего не сходится. – Он сказал мне, что проклятие пало не на того человека, что родословная осквернена. Он сказал, что Маэрин была его матерью.
– Маэрин была моей матерью! – Каэль бьет себя в грудь, звук выходит глухим и тяжелым. – Она никогда не брала меня на руки, не целовала. Даже, блядь, не смотрела на меня, но да, эта сука меня родила.
У меня перехватывает дыхание.
– Нет… это…
– Я видел, как она умирала! – Его голос ломается на последнем слове, а затем снова каменеет. – Я смотрел, как мой отец перерезал ей горло в королевских покоях. Побежал к ней. Пытался заставить ее посмотреть на меня. А потом… – Он качает головой, его смех становится рваным. – Потом во дворец пришла моя настоящая мать.
В жилах все леденеет. Не та, что родила его, а та, что наконец подарила ему любовь.
– Офелия, – шепчу я, и имя цепляется за язык, как ткань за гвоздь.
– Меня привели в покои художника. – Его голос становится мягким, едва слышным. – Велели сидеть смирно. Велели улыбаться. Велели взять ее за руку, чтобы мы выглядели… как семья. – Он проводит тыльной стороной ладони по губам, будто хочет стереть это воспоминание. Не получается. – Я не хотел. Я ее не знал. Я не хотел, чтобы она меня касалась. Я думал… – Взгляд Каэля становится расфокусированным, будто он снова видит те залитые солнцем покои: пыль в воздухе, краска на холсте, запах масла и старого дерева. – Она залезла в рукав, – говорит он дрожащими губами. – И вытащила дурацкую игрушку из самшита, вырезанную в форме лошадки. С гривой из синих ниток. – Его дыхание прерывается на звуке, который в другой жизни мог бы быть смехом. – Нелепая вещь. Детская. Она протянула ее мне так, будто это было сокровище.
Воспоминание о той записи в дневнике бьет мне в грудь, сердце раскалывается ровно пополам.
– Каэль…
– Она улыбнулась мне. Не вежливой придворной улыбкой, не нарисованной. По-настоящему. – Он зажмуривается, а когда открывает глаза, в них стоят слезы. – И она посмотрела на меня, по-настоящему посмотрела. И тогда я украл розу. Из оранжереи. Шипы искололи меня, но мне было плевать. Я нес ее в ее покои, как будто тоже нес ей сокровище. – Он снова закрывает глаза, слезы текут быстрее. – И когда я протянул розу… она чихнула. Боже, она чихнула так сильно, что, казалось, стены задрожат. – Всхлип переходит в мокрый смешок и тут же гаснет. – Она поблагодарила меня, поставила эту дурацкую розу в вазу у себя в покоях и просто… продолжала чихать.
Кусочки головоломки со щелчком встают на свои места. Картина. То, как он сначала отказался брать Офелию за руку. Как я могла этого не заметить?
– Я пытался ее спасти. Вмешивался. Умолял. Угрожал. – Каэль снова смотрит на меня, и опустошение в его глазах настолько неприкрытое, что кажется открытой раной. – И после того, как я увидел, что и она умерла, я вычеркнул Маэрин из своего рода и поставил Офелию на то место, которое она заслуживала. – Каэль снова подходит вплотную, его дыхание горячее и горькое. – И я поклялся, что разрушу это проклятие.
Лицо Каэля искажается, мягкость воспоминаний исчезает. Слезы на его ресницах не высыхают, они заостряются, превращаясь в нечто, слишком похожее на ненависть.
– И я был близок. – Он тычет пальцем мне в грудь так сильно, что я чувствую это ребрами сквозь ткань. – Пока ты все не испортила!
Внутри у меня все сжимается.
– Я не знаю, что я сделала.
– О, я-то знаю. – Каэль делает шаг вперед, дыхание его пахнет выпивкой и яростью, глаза светятся маниакальной, жуткой ясностью. – Я с самого начала подозревал, что это он тебя подослал, хоть и чуть тоньше, чем когда пытался засунуть ту кухарку ко мне в постель. Я позволил ему думать, что я от тебя без ума… и, возможно, так оно и есть. – Холодный кончик его носа прижимается к моему виску, я содрогаюсь от того, как жадно он вдыхает мой запах. – Мне нужно было, чтобы он был уверен: его план работает. Чтобы он отвлекся. Потому что у меня все было продумано! – Его голос срывается на крик, от которого вздрагивают факелы. – А потом ты… – Он хватает меня за плечи и встряхивает так, что зубы лязгают. – Что он с ней сделал?!
Желудок ухает.
– Каэль, я не знаю, о ком ты. Я не знаю, что он сделал с… – голос срывается на рваный выдох. – Клянусь, я думала, что Вейл твой брат. Кто он?
– Вейл? Так он теперь себя называет? – Его смешок вибрирует в пальцах, которыми он все еще до синяков сжимает мои плечи. – О, ты глупая, глупая девчонка. – Белки его глаз блестят в свете факелов, красные и дикие. Он наклоняется и шепчет мне прямо в кожу: – Есть место, куда рано или поздно попадает каждая душа. Низина, где золото ничего не значит, а кровь значит все. Он владеет этим местом. Он там правит. И он ждет нас там, в долине смерти.
Мгновение я не понимаю этих слов. Это бессмыслица. Шум. Они пролетают мимо ушей, как вода мимо камня. Пока до меня не доходит последнее слово.
Смерть.
Воздух покидает легкие. Внутри все переворачивается, будто земля ушла из-под ног, и на миг мне кажется, что я снова чувствую прикосновения Вейла – тепло рук на талии, пальцы в волосах, губы на моей шее – только теперь это воспоминание гниет, превращаясь в нечто противоестественное.
– Нет. – Нет, это невозможно. – Ты… ты пьян. Ты злишься, ты пьян и просто пытаешься меня напугать.
Но почему тогда кожа покрывается мурашками? Почему холодный пот течет по позвоночнику? Почему горло перехватывает так, что больно глотать? И разве в записи о коронации Офелии не упоминалась Смерть? Если Он явился в своем божественном обличье… не значит ли это, что есть и другое?
Нет. Этого не может быть.
– Это неправда. – Колени подгибаются, я хватаюсь рукой за раму оранжереи, пальцы так дрожат, что скребут по стеклу. – Он человек. Он… он плакал.
Хватка Каэля не ослабевает. Напротив, она становится тверже, будто он поддерживает меня лишь для того, чтобы увидеть, как я сломаюсь.
– Плакал? – шепчет он, и в этой мягкости сквозит жестокость. – Или он показал тебе воду, а ты назвала ее слезами?
Зрение затуманивается. Я моргаю, но ясность не возвращается. Напротив, свет факелов расплывается полосами, как кровь на камне. Я качаю головой, потому что это все, что у меня осталось. Отрицание. Упрямство. Отчаянная потребность, чтобы это оказалось ложью.
Потому что если это правда…
Если это правда, то я не просто совершила ошибку. Не просто предала Каэля. Не просто разрушила его план.
Я открыла свое тело Смерти.
– Он ублюдок, – выплевывает Каэль. – Но не по крови. Он ублюдок, потому что не знает любви. Ни вины, ни печали. Он ничего не чувствует, потому что у него… нет… сердца. – Усмехнувшись, он наконец разжимает пальцы, руки бесполезно падают вдоль тела. – Выведи его на лунный свет.
Дыхание сбивается.
– Что?
– Своего… любовника. – Он улыбается слишком широко, уродливо растягивая рот, который дергается от веселья к ярости и обратно. – Пусть лунный свет коснется его и покажет тебе, кто он на самом деле.
Он смотрит на меня сверху вниз. Опьянение, кажется, снова наваливается на него тяжелым одеялом. Он моргает, глаза стекленеют. Затем он тяжело приваливается к раме оранжереи и сползает вниз, волосы падают на лицо.
– Ты все испортила, – бормочет он снова, теперь тише, почти как ребенок, повторяющий обиду в подушку.
Я отступаю на шаг.
Еще на шаг.
Разворачиваюсь. И бегу.
Глава тридцатая
Элара

Я не оглядываюсь. Ни на короля, сползшего по стеклу и железу, ни на осколки, что сверкают на камне, точно зубы. Я бегу.
Бегу, пока легкие не начинает жечь, бегу прочь от опешившего стражника, мимо темных окон, и не останавливаюсь, пока не влетаю в свои покои. Неистово дрожащими руками задвигаю тяжелый засов.
Прижавшись к дереву, я сползаю вниз, пока колени не касаются пола. Дыхание вырывается рваными, хриплыми всхлипами, которые кажутся слишком громкими в этой тишине.
Тишине, которую нарушает голос из темноты – низкий, вкрадчивый, он царапает позвоночник, словно холодное лезвие.
– Вот ты где.
Я вскрикиваю, вскакиваю на ноги и резко оборачиваюсь.
– Кто…
В высоком кресле с подлокотниками у догорающего камина сидит Вейл. Он закинул ногу на ногу, черные сапоги для верховой езды поблескивают в тусклом свете. В одной руке он держит книгу, заложив страницу пальцем, будто я прервала его тихий вечер за чтением.
Свет камина ласкает скулы и оставляет глаза в полутени – зеленые, непроницаемые, спокойные.
– Я тебя напугал?
– Как… – голос сорвался. Мне нечем дышать. – Когда ты вернулся? Что ты сделал?
Вейл с глухим стуком закрывает книгу и кладет ее на столик. Его взгляд скользит по мне: пятна бульона на юбке, дрожащие пальцы.
– Почему ты в такой панике? Что случилось?
– Отвечай.
– Что ж, – он поднимается одним плавным движением, от которого сердце пускается вскачь. Заложив руки за спину, он медленно идет ко мне. – Я только что прибыл и сразу зашел к тебе. А что касается моих дел… – Вейл замирает в нескольких шагах. – Боюсь, мой брат все это время водил нас обоих за нос. Притворялся, будто приходит в себя, лишь бы отвлечь меня от своих махинаций.
Когда он делает еще шаг, я впиваюсь пальцами в засов за спиной.
– Махинаций?
– Та глупость, которую он называет планом по снятию проклятия, – его губа слегка кривится. – Каэль убедил себя, будто нашел лазейку – потайной ход в проклятии, ради которого нужно втянуть в эту заваруху дальнюю родственницу, какую-то седьмую воду на киселе.
В горле пересыхает.
– Ту самую «ее».
– Да, ее, – подтверждает он. – Я нашел деревенскую девчонку, которая и понятия не имела, какая наковальня должна была свалиться ей на голову. Она ничего не смыслила в его бреднях о том, что Смерть можно перехитрить, если только… – его рот искажается, – …устроить правильный спектакль. Так что я во всем разобрался.
Пульс бьет в самом горле.
– Ты убил ее?
– С чего бы мне убивать невинную девушку из-за безумия брата? – Вейл прищуривается. – Я нашел ее там, где он ее прятал, и просто перевез подальше от нелепых фантазий Каэля. Возможно, теперь он придет в чувство.
Я смотрю на Вейла.
Он стоит, крепкий и собранный, дыхание ровное, на лице лишь легкое, усталое раздражение из-за выходок брата. Он говорит так разумно. Так пугающе, соблазнительно логично по сравнению с тем бредящим, сломленным человеком, который только что впал в отчаяние в оранжерее. А что, если врет именно Каэль? Что, если король, обезумев от отчаяния и вина, выдумал этот кошмар, чтобы ранить меня? Наказать за то, что я сорвала его дурацкий план?
Взгляд скользит за плечо Вейла к окнам, ища лунный свет, который, как утверждает Каэль, проявит правду. Где же вид во двор?
Дыхание перехватывает. Окна занавешены тяжелыми хлопковыми шторами, поношенные кисточки висят неподвижно.
Я их не закрывала. Уходя к Дарону перед закатом, я оставила их распахнутыми, в памяти все еще живы резкие всполохи фиолетового и оранжевого на небе. Но сейчас шторы задернуты.
Это сделал он.
Вейл оглядывается через плечо на окно, где между полотнами ткани пробивается узкая полоска лунного света. В уголке его рта что-то напрягается. Затем он снова смотрит на меня, словно увиденное лишь нагоняет на него скуку.
– Почему ты такая сегодня? Напряженная. Дрожишь, – он медленно подкрадывается ко мне, прикидываясь безобидным, пока воздух вокруг истончается, становясь колючим и холодным. – Не принимай это близко к сердцу, Элара. Фарс Каэля окончен. Даже он это поймет, – Вейл поднимает руку, заправляя прядь мне за ухо, его пальцы замирают в волоске от щеки. – Так или иначе, мы все еще можем напитать корону.
Мои плечи остаются прижатыми к двери, засов впивается в позвоночник. Я не знаю, какому безумию верить. Глаза снова косятся на шторы. Только сумасшедшая решится на такую нелепую проверку и то, что я этого хочу, делает мое сумасшествие худшим из всех.
– Мы воспользуемся его отчаянием, – Вейл проводит ладонью по моему боку до самой талии. Он притягивает меня к себе, зарываясь лицом в изгиб шеи, где его дыхание касается пульса. – Девчонка исчезла, и ему больше нечем ходить. Теперь он одумается. Это не поражение, любовь моя. Лишь досадная заминка.
Любовь моя. Слова поначалу ложатся тепло, нежно, словно одеяло, наброшенное на дрожащие плечи; они звучат так привычно, что тело пытается обмякнуть в его руках прежде, чем разум успевает возразить.
А затем эхо искажается. Оно проползает назад через сознание и цепляется за хриплый и яростный голос Каэля там, в оранжерее: «У этого ублюдка нет сердца!»
Неужели?
Рука поднимается сама собой и ложится ему на грудь – плоская ладонь к теплой коже сквозь лен, прямо на мерный стук под ребрами.
Сердцебиение. Неустанное. Настоящее.
Но что, если нет?
Я снова смотрю за его плечо. Я должна знать. Должна как-то открыть эти шторы и позволить луне показать мне, где кроется безумие.
– Я скучал, – губы Вейла находят мои.
Он целует медленно, с настойчивым давлением, которое превращается в уверенность, стоит мне приоткрыть рот. Он обхватывает мой затылок, запуская пальцы в волосы, и я чувствую его тепло. Другая рука смыкается на талии, отрывая меня от двери и прижимая к своей груди, пока я не перестаю сопротивляться.
– Вот так, – шепчет он мне в губы. – Так то лучше.
Мне бы оттолкнуть его.
Вместо этого руки поднимаются и ложатся ему на плечи, будто там им и место. Будто они помнят его. Будто им плевать, кто он такой, лишь бы его близость смягчала панику.
Он приподнимает мой подбородок и целует вдоль челюсти, спускаясь к горлу, обжигая кожу там, где бьется пульс.
– Отведи меня к постели.
Я тяжело сглатываю, косясь на окно. Рядом с кроватью есть еще одно, но должен быть способ получше.
– Здесь… так жарко, – шепчу я, и несложно заставить голос звучать натянуто.
Вейл что-то согласно мычит мне в шею.
– Мне нужен воздух, – я говорю это легко, небрежно. Просто дискомфорт, ничего более. – Дай мне открыть окно.
Я начинаю поворачивать голову к нему, поводя плечами, будто собираюсь отстраниться. Пальцы скользят с его груди, тянутся…
Вейл перехватывает мое запястье.
Не больно, но достаточно крепко, чтобы я почувствовала, как зажаты кости. Он возвращает мою руку к своему телу и удерживает ее там, будто она всегда принадлежала только ему.
– Ветер слишком кусачий.
Дыхание сбивается.
– Правда?
Вместо ответа он целует меня сильнее. Рука отпускает запястье и скользит под платье, ложась на голую кожу талии. Это прикосновение пробивает молнией. Он ведет ладонью вверх, медленно и уверенно, словно не торопясь учит мое тело, как нужно отзываться.
И я ненавижу себя за то, что оно отзывается. Ненавижу это прерывистое дыхание и то, как бедра сами подаются вперед.
Вейл чувствует это и издает мягкий, довольный звук. Его вторая рука находит завязки платья и с томительным терпением распускает их. Тонкая ткань расходится и падает на бедра, обнажая кожу его взгляду.
– Вейл… – голос тонкий, наполовину протест, наполовину капитуляция. – Тут душно.
Он проводит руками по моим бокам, сбрасывая платье на пол. Наклоняется, теплые губы накрывают сосок, и медленное, тягучее посасывание вырывает у меня стон прежде, чем я успеваю прикусить язык.
Голова откидывается назад. Я цепляюсь пальцами в его волосы и заставляю себя не закрывать глаза, смотреть мимо него.
Окно. Кровать.
Это единственный шанс.
Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы схватиться за ворот его рубашки. Пальцы дрожат, пока я расправляюсь с первой пуговицей, затем с остальными, и рывком стягиваю ткань с его плеч. Лихорадочно спеша, я расстегиваю пряжку его ремня, стягивая кожу вниз, пока он не выбирается из сапог и не отшвыривает одежду прочь.
Я обхватываю его член, уже твердый, горячий и влажный в руке.
– Я хочу, чтобы ты был внутри.
Дыхание Вейла становится тяжелым, он подхватывает меня под бедра и несет к кровати. Опускает на матрас, нависает сверху, и придавливает своим весом так, что в этом чувствуется одновременно и спасение, и угроза.
Он устраивается между моих ног, тяжелый материал брюк, которые он не снял до конца, грубо царапает чувствительную кожу, но его жар опаляет. На этот раз нет места терпению. Он просто прижимается, тяжелый и горячий, и толкается вперед.
Я вскрикиваю, выгибаясь на матрасе, когда он заполняет меня. Он огромен, растягивает до предела, и это грубое, сокрушительное вторжение, от которого становится мучительно хорошо. Он входит до самого основания одним медленным, неумолимым толчком, захватывая каждый дюйм пространства внутри меня, пока не остается места ни для воздуха, ни для мыслей, ни для страха.
Вейл издает рваный стон, и звук этот тонет у меня на шее.
– Святые… Элара. Мне это было нужно. Снова чувствовать тебя. Я только об этом и думал последние дни.
Он отстраняется и резко подается вперед, снова уходя в глубину, и по его мощному телу проходит дрожь, отзывающаяся в моих костях. Он двигается с грацией хищника – эффективно, властно, глубже, чем имеет право любой мужчина. Каждый толчок – точное столкновение, бьющее в ту точку, от которой пальцы на ногах поджимаются, а глаза застилает пелена.
– Идеально, – выдавливает он сквозь зубы, голос густой от наслаждения. Он прихватывает мою губу зубами, прикусывая ровно настолько, чтобы стало больно, возвращая меня к реальности ощущений. – Ты такая… слов нет.
Я всхлипываю, вцепившись ногтями в его плечи. Предательское и жадное тело поет под ним, плавится вокруг него. Но разум все еще кричит.
Штора!
Сквозь марево похоти я вижу ее. Тяжелое полотно висит справа от кровати. Я тянусь. Если я смогу зацепить ткань… если смогу отдернуть ее хоть на… немного…
Вейл толкается.
Сильно.
Этот удар разбивает мои усилия, как стекло. Из горла вырывается стон, рука беспомощно падает на простыни, пальцы разжимаются, когда ослепительное наслаждение лишает меня воли. Он вжимается в меня, двигая бедрами, с безжалостной точностью ударяя в ту самую точку, пока я окончательно не теряю себя под ним.
Я не могу так. Он тяжелый, как гора, придавившая меня к постели. Пока я под ним, я бессильна.
Мне нужен рычаг.
– Вейл… – хриплю я, упираясь ладонями в его грудь и толкая, пытаясь сдвинуть эту живую стену. – Позволь мне.
Он замирает на полуслове, на полудвижении, прерывисто дыша. Он смотрит на меня сверху вниз, волосы падают на глаза, зрачки расширены так, что зелень кажется лишь тонким, пылающим ободком.
– Позволить что?
– Я хочу быть сверху, – шепчу я, и ложь слетает с языка с пугающей легкостью.
На его лице мелькает удивление, сменяющееся вспышкой порочного, собственнического жара. Он медленно, мучительно выходит, оставляя меня пустой и тоскующей на ту долю секунды, пока пересаживается. Он откидывается на подушки, широко раскинув руки в приглашении, глядя на меня как человек, готовый быть съеденным.
– Прошу, – хрипит он. – Бери все, что тебе нужно.
Я перебираюсь через него, оседлав бедра. Динамика меняется мгновенно. Под моим телом он выглядит сокрушительно: горло обнажено, лоснящаяся грудь вздымается, тело, словно бескрайний ландшафт мускулов и теней.
Я опускаюсь на него.
Он шипит сквозь зубы, закинув голову на подушки, выгибая шею.
– Да…
Я начинаю двигаться.
Сначала просто чтобы поймать ритм, чтобы отвлечь его, но ощущения захлестывают. Он такой большой, такой твердый, он заполняет меня так, что я забываю дышать. Я двигаюсь на нем, вжимаясь вниз, и его руки взлетают, обхватывая мои бедра.
Не для того, чтобы контролировать.
А чтобы удержаться самому.
Мгновение он наблюдает за мной тяжелым, полным обожания взглядом, а затем ресницы дрожат и смыкаются. Вид того, как он теряет самообладание, пьянит: блеск пота на коже, жар его шеи, то, как губы расходятся в беззвучном стоне, когда я ускоряю темп.
Я наклоняюсь вперед, упираясь руками в его грудь, роняя голову так, чтобы волосы скрыли нас обоих. Я скачу на нем быстрее, жестче, преследуя это трение, преследуя то, как его бедра вскидываются навстречу.
Я близко. К краю.
К правде.
– Элара, – стонет он сорванным голосом. Он вслепую тянется ко мне, ладони скользят вверх по ребрам.
Сейчас.
Моя рука выстреливает в сторону. Пальцы запутываются в тяжелой ткани шторы. Я сжимаю ее изо всех сил. Последний раз смотрю на него – на прекрасного мужчину подо мной.
И дергаю. Резко.
Кольца шторы взвизгивают по штанге, тяжелая ткань отлетает в сторону. И луна, острая и яркая, как нож, полосует по коже, что бледнее трупной. Она высвечивает голые ребра, в других местах – лишь сухожилия, влажные и жилистые, натянутые на скелет, где висят лоскуты плоти.
Плечи расширяются с глубоким, костяным хрустом. Конечности под моим телом удлиняются, суставы растягиваются, кости со щелчком встают под новыми углами, будто облик человека был не более чем тесной одеждой, которую он наконец сбросил.
Я замираю, восседая на Смерти, мои бедра упираются во что-то, что больше не является мягкой плотью, в непреклонную кость. Челюсть, грудина, ребра и не поддающиеся жилы.
Из меня вырывается необузданный, слишком сильный для моего горла крик. Это просто воздух, разорванный в клочья чистым ужасом.
Он чудовище!
Я скатываюсь с него. Ногами нащупываю воздух там, где должен быть пол, и падаю. Бедра с силой врезаются в доски, удар прошибает позвоночник, выбивая из меня еще один резкий вскрик.
Кровать содрогается, когда он вскакивает. Потолочные балки будто сжимаются вокруг него.
– Элара… – его голос – это кость и ветер, что-то древнее, продирающееся сквозь глотку. Он исходит из черепа там, где должны быть черты лица: скула с одной стороны провалилась, носовые отверстия – зияющая тень, бледная кожа свисает лоскутами над обнаженной и двигающейся челюстью. – Не надо…
– Нет! – я отползаю назад на руках, задыхаясь в рваных всхлипах. – Не подходи ко мне. Не… не трогай меня!
Он изучает меня глазами.
Нет никакой зелени.
Это вообще не глаза.
Просто черные бездонные провалы, поглощающие лунный свет, а не отражающие его. Длинные пальцы разжимаются, кости и сухожилия движутся с натугой, и одного этого движения достаточно, чтобы я взорвалась паникой.
– Нет! – я карабкаюсь на четвереньках, ногти скребут по дереву. Я забиваюсь под стол у камина, словно это убежище. – Не трогай меня! – слова вырываются бесформенными и хриплыми, это скорее звуки, чем речь. – Уходи, уходи, уходи прочь! – мой голос не узнать: слишком высокий, он заполняет покои и возвращается искаженным эхом. Я вжимаюсь в угол, где ножка стола встречается со стеной, и подтягиваю колени к груди. – Уходи, уходи. Уходи!
Голая пяточная кость скрежещет по деревянным половицам. Тьма сгущается, сплетаясь в черную ткань. Обнаженный сустав щелкает, когда он отворачивается. Скелетная рука тянется к двери.
Защелка поднимается.
Врывается холодный воздух.
Дверь хлопает, и ужас, бившийся в крови, стихает, превращаясь из паники в тяжелый, удушающий шок.
Я обхватываю колени руками и раскачиваюсь взад-вперед. Ногти впиваются в мертвенно-холодную кожу рук. Все в покоях плывет, и тени под столом тянутся вверх, готовые утянуть меня за собой.
