Текст книги "Коронуй меня замертво (ЛП)"

Автор книги: Лив Зандер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Каэль проходит мимо меня.

– Тише, – говорит он, упираясь одним коленом в матрас, а другой ногой в пол для устойчивости. Он осторожно придерживает голову Дарона и укладывает его обратно. – Мисс Хэмпшир! Еще подушек. Больших, нам нужно приподнять всю верхнюю часть тела.

– Слушаюсь, Ваше Величество, – отвечает она с реверансом и поспешно уходит вместе с лакеями.

– Пойду помогу донести, хоть какая-то польза будет, – бросает матушка и спешит за ними.

В покоях воцаряется тишина, нарушаемая лишь треском огня и влажным хрипом Дарона. Каэль отходит к окну, и кажется, вся его фигура обмякает. Он стоит, опустив голову на грудь, золотистые кудри падают на лицо, скрывая профиль и пряча блеск короны.

Я снова смотрю на Дарона.

Его не узнать. Исчез мальчишка, который скрывал болезнь, чтобы мы не волновались, который шутил и смеялся, пытаясь отогнать смерть. На его месте остался скелет, обтянутый кожей цвета мокрой глины.

Его веки подрагивают, борясь с невообразимой тяжестью, но наконец приоткрываются. Он блуждает взглядом по незнакомому потолку, пока не находит меня. Губы размыкаются:

– Эл… – остаток моего имени тонет в хрипе.

Я оказываюсь рядом раньше, чем он успевает повторить.

Падаю на колени прямо на деревянный пол. Осторожно, едва дыша, беру его за руку.

– Я здесь.

Он моргает, с трудом фокусируя взгляд. Затем тень ухмылки трогает уголки его потрескавшихся губ.

– Ты выглядишь так… – хрип, – будто прическу тебе делала… пьяная коза.

Всхлип смеха вырывается из меня, обжигая нос.

– Перестань тратить силы на чепуху.

Его большой палец едва заметно гладит мою руку.

– Если я умру… в этом дворце… я буду являться тебе призраком…

Жжение за глазами становится невыносимым, зрение затуманивается.

– Ты не умрешь.

Он улыбается той самой кривой, мальчишеской улыбкой, которой всегда встречал плохие новости, только теперь она дрожит. В уголках глаз при каждом медленном моргании скапливается влага. Он удерживает мой взгляд сколько может, будто пытается сделать мою ложь правдой одним лишь упрямством.

Затем его ресницы смыкаются и больше не поднимаются. Одинокая слеза скатывается по сероватой впадине на виске, и в этой крошечной блестящей дорожке вся правда, от которой нам не сбежать.

Мой младший брат умирает.

Зазубренное, острое рыдание рвется из горла, мне приходится подавить его, стиснув зубы до привкуса крови во рту.

Ложь. Гонцы. Заговоры и интриги. Да пошло оно все к черту!

Я перевожу взгляд на Каэля. Сегодня я приду к нему в покои. Если я смогу пробудить в нем чувство вины, я им воспользуюсь. Если желание, воспользуюсь и им. Чего бы это ни стоило, сегодня я стану на шаг ближе к статусу королевы.

К коронации.

К смерти.

Глава двадцать седьмая

Элара



Ночь во дворце тише, чем на любом кладбище.

Там, среди могил, всегда что-то шевелилось. Черви под землей. Ветер в листве. Тихий шорох крыс между надгробиями. Здесь же залы затаили дыхание, а пламя факелов заставляет тени растягиваться по полу, цепляясь пальцами за подол платья.

Я плотнее запахиваюсь в шелк. Тонкая, нежно-голубая ткань, почти прозрачная. Я выудила ее из сундука в одних из заброшенных покоев. Она не греет, но и не должна.

Это костюм для спектакля.

Туфли негромко стучат по камню, я спешу к покоям Каэля. Времени на разгадки тайн больше нет. Сегодняшняя ночь должна принести плоды.

Ради Дарона.

Подойдя к дубовой двери, я стучу. Раз. Два. Пауза.

– Войдите, – доносится приглушенный голос Каэля.

Я приоткрываю дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь, впуская за собой сквозняк из коридора.

Его покои больше не напоминают склеп, в котором он гнил раньше. Шторы на двух окнах раздвинуты, и бледный лунный свет заливает половицы серебром. Присыпанный золой на ночь очаг догорает. Воздух здесь чище. Даже пахнет приятно.

– Элара? – Он отрывается от стола. В руке перо, свет свечи золотит пергамент. Между бровями залегла складка, предплечья напряжены. Он откладывает перо, рукава рубашки закатаны до локтей. – Ты в порядке?

Скорбь, сдавливающая мой голос, – самая легкая часть роли.

– Нет.

Он тут же встает. Три широких шага, и он уже передо мной, обхватывает мое лицо теплыми ладонями, заставляя поднять взгляд.

– Дарон?

– Он спит, но я просто не смогла там оставаться. – Я хватаюсь пальцами за его запястья, дрожь в руках не наигранная, она настоящая. – То, как он дышит… Каэль, там хрипы. Будто он тонет на суше.

– О, Элара… – выдыхает он, плечи его опускаются, и синие глаза всматриваются в мои. – Иди сюда. – Он обнимает меня, прижимая к надежному теплу своей груди. – Мне так жаль. Поверь мне, мне очень жаль.

Я прижимаюсь к нему с глазами полными слез, таких же искренних, как и жжение в горле.

– Он умирает, – всхлипываю я.

– Нет, – шепчет он мне в волосы. – У Дарона еще есть время.

– Нет, – не так уж много. – Каэль, пожалуйста, сделай что-нибудь.

Он на мгновение напрягается, но тут же прижимает меня к себе еще сильнее, к учащенному биению своего сердца.

– Я пытаюсь, Элара. Клянусь тебе, я пытаюсь.

Кожу обдает холодом.

«Пытаться» мало.

– Я теряю его, – эти слова режут меня изнутри. То, как подкашиваются ноги? Как я цепляюсь в его рубашку? Этот уродливый звук, вырывающийся из горла? Все это по-настоящему. Мой вес тянет меня к холодному полу так же, как смерть затаскивает мертвецов в могилы. – Боже мой, я не могу потерять еще и его…

Он подхватывает меня за талию, не давая осесть под тяжестью горя.

– Я держу тебя.

Он долго стоит так, обнимая меня. Вокруг тишина, лишь треск в очаге и мои рваные всхлипы. Постепенно они сменяются дрожащим дыханием, я прижимаюсь лицом к его коже там, где на рубашке расстегнута пуговица. Ритм его сердца нарастает, оно стучит тяжело, часто.

Его рука, до этого чертившая успокаивающие круги между моими лопатками, замирает. А затем скользит ниже.

Я поднимаю голову.

Лицо Каэля в считаных дюймах от моего. Глаза потемнели, синева смешалась с тревогой, которую медленно вытесняет нечто иное. Воздух между нами становится густым, тяжелым от запаха воска и внезапного, острого осознания.

Когда его взгляд падает на мои губы и задерживается на них, я вскидываю подбородок. Этого достаточно, чтобы он преодолел крошечное расстояние, пока наши носы не соприкасаются, пока наше дыхание не смешивается в этом заряженном пространстве.

– Мне так жаль, – шепчет он прямо мне в губы.

Хорошо. Мне нужно, чтобы ему было жаль.

Я подаюсь вперед, касаясь его губ сначала мягко, призрачно, ища утешения. Он содрогается, в его горле рождается низкий звук, и ладони на моей талии сжимаются.

Наши губы наконец встречаются.

Вся мягкость разлетается вдребезги.

Стон вырывается из его груди, вибрируя в моих ребрах, он целует меня горячо и отчаянно. Я чувствую вкус вина и ягод. Его руки повсюду. Вплетаются в волосы, скользят по спине к бедрам, притягивают так близко, что в покоях не остается воздуха, а мои пальцы ног едва касаются пола.

Он приподнимает меня.

Я ахаю ему в губы, когда он пятится назад и усаживает меня на край тяжелого стола у очага, устраиваясь между моих колен. Шелковое платье задирается, обнажая ноги в свете огня. Его ладони скользят по бедрам, большие пальцы впиваются в мягкую кожу, оставляя огненные следы.

Я обхватываю его талию ногами, притягивая вплотную. Не от возбуждения, от намерения.

Мне это нужно.

Ему тоже. Я чувствую это по тому, как его член напряжен за кожей брюк, толкаясь в пах с яростной, почти исступленной силой. Это тяжелое, настойчивое давление создает трение, но не искру – сильный, неуклюжий жар, который остается на поверхности, не заставляя кровь петь.

Я игнорирую то, как тело против воли напрягается, и заставляю себя двигаться навстречу его движениям. Это не должно казаться правильным… это просто должно сработать.

– Каэль, – выдыхаю я имя в соленую влагу его кожи. – Каэль, пожалуйста.

Эта мольба обрывает последнюю нить его контроля. Его рука скользит выше, грубо и поспешно задирая шелк платья до самой талии. Он цепляет пальцем край белья, сдвигая ткань, чтобы коснуться меня.

– Так долго… – рычит он, бросая руки к поясу, лихорадочно расправляясь с завязками брюк.

Его тяжелая, горячая, требовательная плоть освобождается. Он снова подается вперед, цепляясь в мои бедра, и прижимает головку члена прямо к моему входу.

Давление огромно, распирающая тяжесть растягивает чувствительную кожу. Я заставляю мышцы расслабиться, раскрываясь шире для вторжения.

Еще немного.

Это должно произойти.

Но он не входит.

Он замирает, его бедра дрожат от непосильного труда сдерживаться. Он смотрит вниз, туда, где наши тела соприкасаются, где он вот-вот пронзит меня. Затем поднимает взгляд; его дыхание тяжелое, лицо искажено чем-то, похожим на гнев.

– Черт! – Проклятие вырывается из него громко и резко. Он отрывается от меня, отступая на шаг. Дрожащими руками поспешно прячет член обратно в брюки. – Я не могу.

Внутри все обрывается.

– Что? – голос мой звучит резко. – Каэль…

– Я не могу этого сделать, – повторяет он, и в его тоне появляется жесткая, ломкая нотка. Он отворачивается, вцепляясь в каминную полку. – Если я возьму тебя, я встану на путь своего отца. Этого не будет. Никогда.

В животе все переворачивается.

Никогда?

Смятение тут же превращается в яд.

– Что значит «никогда»? – Соскальзываю со стола, ноги дрожат при ударе о пол. Я оправляю платье, мечась между тревогой и унижением. – Это… это потому что я служанка?

– Не будь дурой, – огрызается он, оглядываясь. – Ты знаешь, что причина не в этом.

– Тогда в чем же? – Я делаю шаг к нему. – Вы хотите меня… я чувствовала. Каэль, вы меня хотите.

Он резко разворачивается, и мука на его лице заставляет меня застыть.

– То, чего я хочу, не имеет значения!

Его крик заставляет замолчать даже огонь. Лишь через мгновение пламя снова принимается трещать с издевательской веселостью в этой тишине.

Мысли мечутся, меня тошнит от осознания. Он не возляжет со мной. А если он не возляжет со мной, он на мне не женится. Если не женится, я не стану королевой. А если я не стану королевой, я не смогу умереть.

И если я не умру…

Умрет Дарон.

Эта мысль падает в сознание, как нож гильотины. Она отсекает остатки гордости, колебаний и стыда. На кладбище нет места достоинству. Если он не идет в ловушку добровольно, я должна его затащить. Возбуждение должно перевесить совесть.

Я шагаю вперед, игнорируя предупреждение в его глазах.

– Не говорите так, – шепчу я, голос сорван от паники, которую я и не думаю скрывать. – Не говорите, что это не имеет значения, когда ваше тело кричит об обратном.

– Элара, прекрати.

Я мгновенно сокращаю расстояние между нами.

– Я хочу вас.

Я не даю ему времени отступить, не даю времени подумать. Хватаю его руку, прижимая к своей талии, а другой цепляюсь в хрупкий шелк платья. Я рву ткань вниз, обнажая грудь перед ним и светом огня.

Каэль резко вдыхает, этот рваный звук царапает тишину. Его взгляд падает на мою кожу, зрачки расширяются, пока синева не тонет в черноте. Он колеблется, жесткая линия его плеч рушится.

– Посмотрите на меня, – умоляю я, прижимаясь к нему всем телом. – Мы хотим друг друга.

Я опускаю руку вниз, находя горячий и твердый, как камень, бугор под кожей брюк. Я сжимаю его сквозь кожу, пальцы впиваются, лаская его длину.

Каэль запрокидывает голову, гортанный стон рвется из его горла. Его бедра инстинктивно, вопреки воле дергаются вперед. Его руки впиваются в мои волосы, крепко держат – не отталкивают, а фиксируют на месте.

– Элара… Черт…

– Возьмите меня, пожалуйста, – шиплю я, воодушевленная дрожью в его теле.

Его кожа покрывается мурашками.

– Нет…

– Я хочу вас внутри. – Я сжимаю его сильнее, чувствуя пульсацию под ладонью. – Возьмите меня. Пожалуйста, Каэль. Просто…

– Я сказал, нет!

Он с силой отрывает мои руки от себя – хватка такая крепкая, что кожа горит, – и отталкивает прочь. Это не удар, а отчаянная, безумная потребность отгородиться. Сила толчка заставляет меня отлететь назад. Каблук цепляется за длинный подол платья, и, не успев ни за что ухватиться, я падаю.

Я с грохотом приземляюсь на каменный пол.

Удар выбивает воздух из легких, зубы лязгают. Я хватаю ртом воздух у его ног. Боль разливается по позвоночнику от удара бедром о камень, но ее тут же затмевает настолько глубокое унижение, будто меня облили кипящим маслом. Я предложила ему все – свое тело, гордость, жизнь, – а он отбросил меня, словно я и есть само воплощение греха.

Каэль стоит надо мной, грудь его тяжело вздымается, руки трясутся, он поспешно оправляет одежду. Он в ужасе не только от меня, но и от самого себя.

Шок проходит, уступая место не плачу, а испепеляющей ярости. Я вскакиваю на ноги, не обращая внимания на боль в бедре, стыд сгорает в яростном желании ударить его так же больно, как он ударил меня.

– Мой брат умирает! – кричу я. – Он гниет заживо из-за вас!

– Не я наслал эту заразу! – оборонительный и уже неприкрытый гнев в его голосе не уступает моему. – Я такая же жертва, как и твой брат!

Я делаю шаг к нему.

– Вы стоите здесь и рассуждаете об обожании, пока Дарон выплевывает легкие в ста футах отсюда!

– Я делаю все, что могу! – орет Каэль, пятясь, пока не упирается бедрами в край тяжелого стола. – Я выделил ему лучшие покои во дворце. Я обеспечил ему весь комфорт, который…

– Комфорт не заменит лекарство! – Слова рвут горло. – Мне не нужны мягкие подушки для его гроба, Каэль! Я хочу, чтобы он жил!

– Нет лекарства, цена которого не была бы слишком высока для меня.

– Значит, вы бесполезны! – Я бросаюсь на него, колотя кулаками по его груди. Следом вырывается всхлип, горе сбивает голос до шепота. – Если вы так меня любите, спасите его ради меня. Пожалуйста…

Каэль смотрит на меня, его грудь тяжело вздымается, в синих глазах видна такая же пытка, как и в моих.

– Кажется, ты знаешь о моей короне гораздо больше, чем тебе положено…

Его слова обдают холодом, но лишь на секунду. Пусть подозревает. Пусть думает, что я часть интриг его брата. Какая разница? Можно говорить прямо и отбросить формальности.

– Люди умирают, Каэль. – Я сглатываю ком в горле. – Пожалуйста, просто… накорми проклятие. Спаси королевство.

Я вижу, как в нем вспыхивает искушение, отчаянное желание согласиться, принять жертву, обменять мою жизнь на спокойствие своей совести.

Пока он не закрывает глаза, и желваки на челюсти его с ужасающей решимостью не заходятся.

– Нет, – шепчет он, и слово падает тяжело, как надгробие. Он хватает меня за плечи, не чтобы притянуть, а чтобы удержать. – Я не стану его кормить, Элара. Я не позволю еще одной невинной женщине истечь кровью. Это проклятие закончится на мне. Я его остановлю.

Его благородство вызывает у меня желание кричать.

– Как? – спрашиваю я, вырываясь. – Как ты его остановишь? Какой ценой? Какой силой?

Каэль открывает рот. Закрывает. Снова открывает.

Он стоит передо мной беспомощный и с пустыми руками. И я с ужасом осознаю, что у него нет ни малейшего представления, ни плана. Для него это просто сказка, верно? Желание, брошенное в бездонный колодец, чтобы он мог спать по ночам, пока мой брат задыхается.

– У тебя ничего нет, – шепчу я. Осознание давит сильнее, чем его отказ, я опускаю взгляд с поникшими плечами. – У тебя нет ничего, кроме надежды, а надежда…

Мой взгляд падает на стол. На пергамент. Чернила еще поблескивают в свете свечи, почерк ломаный, поспешный:

«Спрячьте ее, спрячьте как можно лучше. Готовьте обряд. Он не должен найти ее, иначе…»

Каэль хватает письмо со стола, сминая его в руке. Он идет на меня, на смену усталости пришла чистая, враждебная ярость. Я инстинктивно пячусь.

– Ты забудешь то, что видела, – рычит он, нависая надо мной, его тень поглощает свет. – Ты меня слышишь?!

– Кого спрятать? – Я смотрю на него, задыхаясь, цепляясь за эту внезапную зацепку в шторме. – Кто она? Готовить что? Какой…

– Если ты хоть пискнешь об этом… – шипит он, наклоняясь так близко, что его лицо оказывается в считаных дюймах от моего. В глазах горит пугающее обещание. – Если ты хоть слог выдашь хоть кому-то о том, что было на этом столе, я повешу тебя и всю твою семью на герсе¹⁵. Ты меня поняла, Элара?

Я смотрю на него, дрожа, видя в нем пробирающую до костей жестокость.

– Д-да…

– Убирайся отсюда, – рявкает он. – Беги!

Глава двадцать восьмая

Элара



Утро на вкус как горло после долгого крика – иссушенное и саднящее. Холод камня просачивается сквозь подошвы туфель, кусая кожу пяток, но я слишком оцепенела, чтобы обращать на это внимание. Ноги двигаются сами по себе, неся меня к покоям Дарона.

Беги, сказал Каэль.

И я бежала. Бежала, пока легкие не загорелись, а шелк краденого платья не прилип к вспотевшей коже. Я бежала, пока тяжелая дубовая дверь покоев не захлопнулась за мной, запечатав наедине с одной жестокой истиной:

Бежать больше некуда.

Все кончено. Проклятие.

Я вытираю остатки слез со щек, а угроза Каэля все еще звучит в ушах:«Я повешу тебя и всю твою семью на герсе».

В висках пульсирует боль. Я не могу понять, что пугает меня больше: готовность Каэля сказать такое или то, с какой легкостью эти слова слетели с его губ. Будто они все время прятались у него под языком, дожидаясь своего часа, терпеливые, как сама гниль. Стоит ли мне удивляться?

Знаки были повсюду, разбросаны, как кости в траве. То, как он мог взреветь и опрокинуть стол. В садах, когда он говорил о своем отце, его жестокость не была случайной вспышкой гнева, это была расчетливая точность. Стоило мне попытаться заглянуть за завесу его тайн, как его тепло превращалось в ледяное предупреждение.

Так что нет, пожалуй, мне не стоит удивляться. Скорее, стоит злиться на саму себя за то, что я вздумала перехитрить проклятие, принца и его короля разом.

Что ж, теперь все кончено.

Все до последней капли.

Я подхожу к двери Дарона. По крайней мере, Каэль еще не прогнал нас из замка. Как долго продлится эта милость, я не знаю, но приму ее. Я лучше дам Дарону умереть на мягкой подушке, чем там, в мокрой канаве, где…

Почему его дверь приоткрыта?

Я хмурюсь. Я всегда ее закрываю. Чтобы не было сквозняков, чтобы звуки его агонии не разлетались по коридорам.

Я толкаю дверь, и петли издают тихий, знакомый стон.

В покоях все еще сумрачно, их освещает лишь одинокая сальная свеча, чадящая¹⁶ на прикроватной тумбочке. Тени от нее длинные и прыгучие, словно искаженные фигуры, танцующие по стенам. Но одна тень почти не шевелится.

Она склонилась над кроватью – высокая, поджарая, неподвижная. Одна ладонь покоится на груди моего брата, пять пальцев расставлены с такой точностью, что в животе у меня образуется странная пустота.

– Что ты здесь делаешь? – голос мой звучит хрипло после ночной ссоры с Каэлем.

Вейл не вздрагивает, не отдергивает руку, как вор, пойманный в кладовой. Он поднимает ее медленно, намеренно, его пальцы соскальзывают с льняной простыни, прикрывающей тяжело вздымающуюся грудь Дарона. Он поворачивается ко мне, в свете свечи его лицо – маска гладкого, бледного безразличия.

– Проверяю его состояние, – негромко говорит он.

Мгновение я не могу пошевелиться. Наверное, потому что эта картина лишена смысла. Вейл никогда не был из тех, кто проверяет кого-то, кто ему не полезен. Вейл – человек, который считает выгоды, а не удары сердца.

– С каких это пор? – спрашиваю я, и мне ненавистно то, как дрожит голос. – С чего бы тебе было не плевать?

– Вечно ты во мне сомневаешься. – Он вздыхает так, будто я капризничаю из-за погоды. – Вчера ты прижималась ко мне так, будто тебе там и место. А теперь снова ведешь себя так, будто я твой враг.

Слова попадают в уже наболевшее место, заставляя мое недоверие поутихнуть. Потому что это правда. Я прижималась к нему. Мне нравилось, как его пальцы перебирали мои волосы, пока мир не замер.

Я тяжело сглатываю. Что, если я все это время ошибалась на его счет? Да, Вейл жесток, расчетлив, эгоистичен, остер, как клинок, но он никогда не угрожал повесить мою семью.

А Каэль угрожал.

– Если кто-то увидит тебя здесь, у них возникнут вопросы, понимаешь? Будто нам и так мало проблем. – Я прохожу в покои, половицы скрипят под моим весом. Киваю на Дарона. – Он спит?

– В беспамятстве, – поправляет Вейл. Он склоняет голову, изучая меня. – Прости за прямоту, но выглядишь ты ужасно.

Я сжимаю челюсти, пытаясь облечь мысли в слова… но смелость гаснет в горле. Сколько мне рассказать Вейлу? Есть ли вообще смысл что-то говорить? Учитывая, что если сболтну лишнее, мои родные могут поплатиться жизнями.

Я прикусываю губу до боли, но в конце концов говорю:

– Каэль не снимет корону.

Лицо Вейла каменеет.

Затем он моргает.

– Прости, что?

– Я была в его покоях, – выдавливаю каждое слово с трудом. – Я пыталась… заставить его.

Челюсть Вейла напрягается так неуловимо, что я едва замечаю это – лишь один раз желвак дернулся под скулой.

– Заставить… его?

– Переспать со мной. – Не знаю, почему кошусь на ребра Дарона, я чувствую себя так, будто признаюсь в измене. Будто все это не было частью плана с самого начала. – Он хотел этого. Я была на столе у очага, его руки были повсюду, он был готов…

– Да-да. – Взгляд Вейла уходит в пол, челюсть движется, словно он пережевывает что-то горькое. – Не припомню, чтобы я просил подробностей.

Я смотрю на него чуть дольше, чем следовало бы, понимая, что здесь нет места ревности человека, который сам подталкивает меня к смерти, какой бы она ни была.

– Он остановился. И… и он разозлился.

Глаза Вейла снова находят мое лицо, но в них что-то обостряется, зелень становится темнее, холоднее.

– Разозлился?

– Был в ярости. Мы поссорились. Я… я была в отчаянии и просто… – Жар стыда ползет по шее. – Когда он понял, что я знаю больше, чем должна, когда я умоляла его накормить проклятие, он… – Горло перехватывает, но я заставляю себя продолжать. – Он сказал, что проклятие закончится на нем.

Вейл замирает. Затем издает тихий, безрадостный смешок, в котором нет ни капли веселья.

– Как? Как оно может на нем закончиться?

– Я не знаю. – Я вспоминаю тот момент, когда спросила об этом Каэля. Его взгляд. То, как он открывал и закрывал рот, но не находил объяснений. Никакой надежды. – Я видела в его глазах беспомощность. Но…

Но письмо.

Если у него действительно ничего нет, если это просто упрямство, наряженное в благородство, то зачем так хватать этот лист? Зачем эта таинственность? Зачем угрозы? Разве так ведет себя человек, у которого нет плана?

В животе все сжимается.

Я просто… я не знаю.

– Но что? – Взгляд Вейла падает на мои губы, будто он ищет на них синяки, которых нет. Когда он снова смотрит мне в глаза, его голос звучит почти мягко. – Что еще было сказано? Ты узнала что-нибудь о том гонце? О чем они говорили?

Синяк на бедре пульсирует в такт угрозе Каэля. Если я расскажу Вейлу о письме, Каэль может исполнить свое обещание. Я смотрю на осунувшееся лицо Дарона, на его прерывистое, хриплое дыхание, и внутри все холодеет.

Мы ведь в любом случае трупы, верно?

– Я кое-что узнала. – Я сглатываю. Сказанного не воротишь. – Он писал письмо. Я видела несколько строк, прежде чем он его вырвал.

Вейл прищуривается.

– Что там было?

Я стискиваю зубы. Раз. Два.

– «Спрячьте ее, спрячьте как можно лучше. Готовьте обряд. Он не должен найти ее, иначе…»

– Иначе что?

– Это все. Дальше я не прочла. – Не успела, прежде чем он скомкал его так, будто от этого зависела его жизнь. – Для него это настолько важно, что он угрожал повесить меня и мою семью, если я кому-нибудь расскажу.

Его челюсть сжалась. Он делает шаг, затем другой, покои внезапно становится ему тесны. Он проходит вдоль изножья кровати, его сапоги едва слышно шуршат по доскам.

Печь трещит.

Свеча мерцает.

Пальцы Вейла то сжимаются, то разжимаются у бедер, словно ищут рукоять меча, которой там нет.

– «Спрячьте ее», – повторяет он тише, пробуя слова на вкус, как яд. – «Готовьте обряд. Он не должен найти ее». «Происхождение…» – Он замирает. Склоняет голову, взгляд становится расфокусированным, будто детали пазла за его глазами встали на свои места. – «Первичное… толкование».

– Вейл? – голос срывается. – Что это? Что все это значит?

Его глаза лишь чуть-чуть расширяются, но этого достаточно, чтобы у меня внутри все перевернулось. Это не гнев, не шок, а понимание. То самое, за которое приходится платить. Он смотрит на меня, и впервые с нашей встречи его самообладание сменяется чем-то похожим на панику.

– Оставайся здесь, – бросает он слишком резко. – Ничего не предпринимай, ты поняла?

– Что…

Он рывком распахивает дверь, впуская холодный воздух коридора, и вылетает вон, словно за ним гонятся.

– Мне пора.

Я бросаюсь за ним, скользя по доскам, подол платья бьет по щиколоткам.

– Вейл! – шиплю я, выбегая в коридор. – Скажи мне, что ты…

Влажный, сдавленный, неправильный звук обрывает мои слова.

Я резко оборачиваюсь.

Дарон.

Он бьется в конвульсиях на кровати, плечи его дергаются, рот раскрыт, словно он пытается вдохнуть сквозь густую грязь. Серо-черный сгусток, густой, как паста, выкатывается из уголка его губ и медленно, омерзительно тянется нитью на простыню. Он издает уще один звук, похожий на захлебывающийся кашель, пальцы слабо скребут по одеялу.

– Нет… Дарон! – Я залетаю обратно, падаю на колени у кровати, дрожащими руками подкладывая подушки ему под спину. – Дыши, идиот. Дыши!

Я приподнимаю его голову, осторожно, стараясь держать его под углом, чтобы то, что мешало дышать, вытекало наружу, а не душило его. В нос бьет запах гнили, железа и чего-то кислого, от чего режет глаза.

Позади меня коридор пуст. Вейл не возвращается.

Единственный звук в покоях – влажный хрип моего брата. Руки мои измазаны серой дрянью, а пятно расползается по чистым простыням, будто сам дворец высасывает из брата жизнь.