Текст книги "Коронуй меня замертво (ЛП)"

Автор книги: Лив Зандер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Посмотри на меня, Элара. – Когда я подчиняюсь, второй рукой он приставляет головку к самому входу. Она набухла, сочится смазкой, бесстыдно раздвигая меня. – Если будет больно, ты скажешь. Поняла?

Я встречаюсь с ним взглядом. Притворство исчезло, осталась только тревога, залегшая между бровей с такой искренностью, которая исчезает со следующим же вдохом.

Я киваю.

Он подается вперед – этот сдвиг веса настолько тонок, что почти неуловим. Давление у входа нарастает, растягивая чувствительную кожу, требуя пространства там, где его нет. Я резко вдыхаю, тело инстинктивно сжимается, противясь вторжению, готовясь к боли, в неизбежности которой я уверена.

Он тут же замирает.

– Не закрывайся, – хрипит он, голос звучит глубже, чем когда-либо. – Я буду входить медленно. Обещаю.

Когда мои мышцы расслабляются, он продвигается внутрь даже не по дюйму, а крошечными долями. Он давит вперед, пока кольцо мышц не натягивается, пока я не чувствую абсолютный предел того, что могу принять, и тогда он останавливается. Вейл зажмуривается, сквозь зубы его вырывается шипение, а руки неистово дрожат, из последних сил удерживая на весу свое массивное тело.

– Проклятье… – это слово звучит надломленно, лишенное всякой надменности.

– Вейл?

Он открывает глаза, зрачки расширены настолько, что поглотили всю зелень.

– Ты… – выдавливает он, глядя на меня почти обвиняюще. – Ты сжимаешь меня, как тиски.

Звучит так, будто он винит меня в собственной потере контроля, но багровый румянец на его шее выдает его с головой. Он ждет, пока мое тело примет его ширину. Ждет, пока напряжение спадет, пока мои бедра не приподнимутся в немом, неосознанном призыве продолжать. Только тогда он делает движение: осторожное, дрожащее скольжение вперед, которое раздвигает меня. Еще глубже.

Он погружается в меня, наполняя покалывающим давлением, где грань между удовольствием и болью стирается. Инстинкт берет верх, и я вскидываю бедра, подстраиваясь под его ритм в медленном, плавном, безупречном скольжении.

Время теряет смысл.

Отступления кажутся часами.

Толчки – секундами.

Пока его рука не ложится на мое бедро, с сокрушительной силой прижимая меня к матрасу.

– Стой. Не двигайся.

– Почему? – выдыхаю я, ошеломленная.

– Потому что если ты прижмешься ко мне еще хоть раз, все закончится прямо сейчас. – Он свирепо смотрит на меня, явно в ярости от предательства собственного тела. – Я отказываюсь излиться на самом пороге после стольких ожиданий. Будь смирной, Элара.

Внезапная и пьянящая власть заливает мои вены. Значит, он сдерживается не только ради меня?

Он держится на ниточке.

И мне отчаянно хочется ее перерезать. Я веду пяткой по задней стороне его бедра – медленное, намеренное трение кожи о кожу – и обхватываю его голенью за талию. И вот так я тяну его на себя, заставляя войти еще глубже.

Он стонет, борясь с этим рычагом. Пытается удержаться, его бедра каменеют, но искушение слишком велико. С гортанным стоном он сдается, проскальзывая еще на дюйм вглубь, самая широкая его часть растягивает меня до предела.

– Черт, Элара… я не могу…

Он снова замирает. Его голова падает мне на плечо, дыхание рваное, как у тонущего человека. И тогда я чувствую это – ритмичную пульсацию его плоти глубоко внутри меня.

Это ощущение окончательно меня ломает.

То, как он дергается внутри, разжигает пожар, проходящий сквозь самое нутро. Я начинаю двигать бедрами в такт этой пульсации, быстрее, сильнее. Это толкает меня к самому краю, где я балансирую на грани.

Вскрикнув от нетерпения, я впиваюсь пяткой в его поясницу и тяну изо всех сил, вжимая его бедра в свои, заставляя его войти до упора.

– Двигайся!

Ощущение того, как он достигает дна, задевая самую сокровенную мою часть, выбивает из моих губ вскрик. Вейл запрокидывает голову, и из его груди вырывается животный рык, от которого, кажется, содрогаются стены.

Его контроль лопается.

Больше нет терпения, нет осторожной осады. Он выходит почти полностью и с влажным, тяжелым шлепком кожи о кожу вбивается обратно, уходя в меня по самую рукоять.

– Святые… – рычит он мне в ухо, толкаясь так сильно, что кровать с треском бьется о стену. – Я не могу сдерживаться.

Я тоже.

Сила этого толчка, это внезапное, яростное присвоение разбивает меня вдребезги. Разрядка накрывает мгновенно – ослепительно белая вспышка, заставляющая мое тело сжиматься вокруг него тесными ритмичными спазмами.

Вейл ревет, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи, и в тот же миг извергается внутри меня. Я чувствую каждый импульс, горячий и бурный поток, заполняющий меня там, где еще никто никогда не был.

Затем он обрушивается на меня всем весом, на секунду придавливая, прежде чем перекатиться в сторону. Мы лежим, сплетенные в остывающем послевкусии, и тишина покоев давит на меня громче любого крика.

Медленно золотистый туман в голове начинает рассеиваться, уступая место острым и холодным граням реальности. Потолок снова обретает четкость. Возвращается запах пыли и гвоздик.

Все кончено. Это свершилось.

Я должна чувствовать триумф.

Вместо этого я чувствую лишь… пустоту.

Близость, лишенная безумства похоти, сдавливает легкие. Липкость между бедрами, пот, высыхающий на коже, его сердце, бьющееся о мои ребра… я не знаю, что с этим делать.

Я смотрю в сторону, где его тяжелое дыхание в подушку становится более ровным. Мне пора уходить. Нужно собрать одежду и свои разлетевшиеся мысли, пока я не сделала какую-нибудь глупость.

Например, не провела пальцами по его влажным кудрям…

Я шевелюсь, пытаясь высвободиться из-под его тяжелой руки. Он глухо, сонно, удовлетворенно ворчит и поворачивается на бок, выпуская меня из клетки своих конечностей. Но прежде чем я успеваю сесть, его теплая ладонь ложится на тыльную сторону моей руки.

Он слегка сжимает ее и хрипло шепчет:

– Останься.

Глава двадцать пятая

Элара



Останься.

Слово повисло в пыльном воздухе, тяжелее каменных блоков башни. Оно зацепилось за мои ребра – приказ, обернутый в мольбу, или, возможно, мольба, замаскированная под приказ. Я смотрю на наши соединенные руки: его огромная ладонь полностью поглощает мою.

Он хочет, чтобы я… осталась? Зачем? С какой целью?

Первым инстинктом было вырваться. Убежать от этой пустоты в душе, от неловкости момента. Я наконец покончила с этой частью плана, так что меня еще здесь держит?

Ничего.

Я высвобождаю руку и сажусь.

– Мне пора. Если твой брат найдет меня здесь…

– Сюда никто не заходит, – бормочет он. – Это склад для бесполезных вещей, которые никому не нужны.

И снова укол боли от того, до какого призрачного состояния он доведен, но это не унимает беспокойства, просачивающегося в сердце.

– Мои родные приедут через несколько часов. Я хочу встретить их.

– Не раньше полудня. – За спиной шуршит ткань. Затем его теплая рука обхватывает меня за талию, а губы касаются позвоночника. – Вчерашний дождь превратил дороги в свиное месиво. Карета не поднимется по склону, пока солнце не просушит грязь. – Его пальцы касаются моего живота, и легкое давление тянет меня обратно. – Останься. Совсем ненадолго.

Я неохотно сдаюсь.

Опускаюсь обратно на матрас, сама не зная зачем. Уж точно не ради того, как он притянул меня к себе, пока моя спина не вжалась в его грудь, повторяя изгиб его тела. Он накрывает мою талию тяжелой рукой, фиксируя на месте, и утыкается лицом в изгиб шеи.

А затем начинает гладить мои волосы.

Движения ритмичные, гипнотические. Его пальцы путаются в прядях, распутывая их с неистовым терпением. Это… странно, эта близость между нами. Еще страннее то, как я начинаю таять в его руках: мышцы расслабляются одна за другой, и каждое прикосновение заполняет ту гулкую пустоту внутри ленивым теплом, чего я еще никогда не испытывала.

Я обвожу взглядом покои, рассматривая стопки книг у пустых стен.

– Я найду там пропавшие анналы твоей матери?

Он тихо усмехается мне в волосы.

– Неужели настал момент, когда ты начнешь копаться в моем печальном детстве? Где я буду рыдать тебе в плечо о семейных трагедиях, а ты будешь делать вид, что тебе не плевать, пока сохнут дороги?

– Мне не плевать.

Я не лгу. Но, видит бог, мне не хочется слушать о проклятиях, крови, коронах и прочих мрачных реалиях этого места. Здесь, окутанная его теплом, я чувствую, что мир остановился… и я не готова запускать его снова.

– Кажется, ты неплохо знал, что делать сегодня, – говорю я, глядя в потолок.

– Кажется? – Это не вопрос, и в его голосе звучит нечто столь плоское, что я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него. – Хвала моей тщательной наблюдательности.

– Что это значит?

Он выдыхает мне в спину.

– Ничего.

Я хмурюсь, но лишь на секунду.

– А ты на самом деле знаешь историю о том, как король обманул Смерть? Ту, о которой ты упоминал у могилы?

Его рука продолжает ласкать пряди, спускаясь ниже к плечу.

– Каждый принц ее знает. Это легенда, передающаяся в королевском роду с самого начала.

– Расскажешь мне?

Вейл на мгновение замолкает, рука в моих волосах замирает, а потом голос рокотом отзывается у меня в лопатке:

– Легенда гласит, что много веков назад Смерть встретил лодочника. Старика по имени Имон, с больной спиной и ветхой лодкой. Старик попросил Смерть помочь достать весло из реки. Взамен он пообещал рассказать историю.

Я слегка поворачиваюсь, пытаясь представить ту грозную фигуру с фонтана, занимающую простого лодочника.

– И он рассказал?

– Рассказывал каждый день. В течение двух лет. – Рука Вейла снова приходит в движение. – Через лодочника Смерть узнал то, чего никогда не понимал в смертных. Почему матери хранят молочные зубы детей в коробочках. Почему вдовы месяцами вдыхают запах пальто покойного мужа. – Он делает паузу, и голос падает до шепота. – Имон стал его другом, на самом деле, единственным другом, кто у него когда-либо был. Единственным смертным, который относился к нему как к человеку с сердцем и изъянами, мечтами и страхами.

– Звучит… по-доброму, – шепчу я.

Минута молчания.

– Однажды Имон принес к берегу доску и сказал, что научит Смерть игре. В шахматы.

Я не удерживаюсь от смешка.

– А лодочник обставил Смерть и забрал корону?

– Вовсе нет. По легенде, Имон сказал ему, что ферзь – самая яростная фигура на доске, но, в конечном счете, ею можно пожертвовать. Что она существует для того, чтобы принести ее в жертву, если это обеспечит выживание короля.

– Ох… – Живот скручивает. – Поэтому Смерть потребовал кровь королев? Потому что считал их расходным материалом?

– Напротив, это был единственный урок, который Смерть так и не смог постичь. – Вейл качает головой на подушке. – Смерть не понимал этого. Зачем жертвовать спутницей жизни? Разве победа стоит того одиночества, которое за ней последует?

Вопрос повисает в пыльном воздухе, задев струну глубоко внутри моей души. За ребрами расцветает ноющая тяжесть.

– Как об этом прознал первый король, никто точно не знает, – продолжает Вейл. – Но однажды вечером Смерть пришел к реке и увидел солдатский клинок у горла лодочника. Явившийся король потребовал партию в шахматы. Если Смерть выиграет – Имон останется невредим. Если проиграет… Смерть исполнит желание короля.

Я вздрагиваю, холод легенды просачивается в теплую постель.

– Почему Смерть просто не убил их?

Вейл качает головой, уткнувшись носом в мой затылок.

– Смерть не может забрать жизнь раньше срока. Его вмешательство в мир смертных… ограничено.

– Смерть проиграл.

– Так бывает, когда играешь не головой, а сердцем, – шепчет он. – Король заманил его в ловушку, где жертва ферзя была единственным ходом к победе. Смерть не смог на это пойти. А король без тени сомнения пожертвовал своей королевой и объявил мат.

Внутри меня что-то дрогнуло. «Бесчувственный» – так Каэль называл Смерть, но неспособность обменять близкого человека на победу плохо вяжется с этим словом. Но, может, это было до того, как он разорвал свое сердце?

– Смерть выковал корону, что сейчас на голове Каэля, со всеми затребованными силами, – продолжает Вейл, – но предупредил, что вплетет в золото проклятие в наказание за коварство. Король был в ярости, назвал Смерть обманщиком. И в этой ярости… – пальцы в моих волосах замедляются, почти цепенеют, – король обнажил меч и обезглавил Имона. Одним ударом.

– Он потерял дорогого друга, – прошептала я, чувствуя, как перехватывает горло.

– Мне хочется думать… – Вейл на мгновение замялся. – Думаю, Смерть потерял кого-то вроде отца.

Дыхание перехватило. Отец. Эту боль я узнаю из тысячи. Это дыра в мире, которую не засыпать, сколько земли ни кидай.

– Горе захлестнуло его, – продолжил Вейл абсолютно безэмоционально, пугающе ровным тоном. – Он никогда не чувствовал такой боли. Легенда гласит, что в агонии он запустил руку себе в грудь… – Сзади я чувствую, как Вейл имитирует это движение над моим предплечьем: когтистая лапа, впивающаяся в ребра. – Он полоснул по сердечным струнам, чтобы перестало болеть. Из той струны, что он вырвал полностью, он и сплел проклятие для короны.

Он замолкает, оставив нас в этой трагедии.

– Пожалуй, мне все же стоило расспросить тебя о твоем печальном детстве. – Я поворачиваюсь и осторожно накрываю его руку своей, прижимая ладонь к его бьющемуся сердцу. – Король был глупцом, раз думал, что можно убить отца и не столкнуться с гневом сына.

Вейл не отвечает. Медленно он высвобождает руку и касается моей щеки.

Его глаза, словно мох, напитавшийся дождем, встречаются с моими. Они влажные, блестят от невыраженной печали. Большой палец очерчивает линию челюсти и мягко проводит по нижней губе. Это не прежнее голодное касание, а скорее благоговейное, извиняющееся.

– Это история, урок, передаваемый каждому принцу. – Его палец замирает на моих губах. – Все, что мы любим… мы в конце концов теряем.

Видеть его таким, когда его привычная невозмутимость не просто дала трещину, а разлетелась вдребезги, почти физически больно.

Это ранит.

И в этой боли посеяно опасное семя. Оно пускает корни, и десятки вопросов оплетают меня, подобно лозам. Что, если печаль в его взгляде не манипуляция? Что, если его слова – чистая правда? Что, если он действительно начинает любить меня?

Я не могу и вздохнуть.

Что, если я смогу полюбить его в ответ?

Я протягиваю руку и дрожащими пальцами смахиваю влагу из уголка его глаза. Он льнет к моей ладони, закрыв глаза, и одинокая слеза скатывается по его щеке, намочив мой палец. Затем он целует основание моей ладони с пылкостью, достойной сказки.

Но реальность куда мрачнее, верно?

Даже если он убьет брата, даже если заберет корону и проклятие, ее нужно кормить. Ему все равно придется тащить меня к алтарю. Все равно придется полоснуть ножом по моему горлу. Конец будет тем же самым, и для Дарона он может наступить слишком поздно.

И ради чего? Ради заведомо погребенной любви? Нет, любовь – это роскошь для живых.

А я уже наполовину в могиле.

И все же, когда его рот прокладывает путь по моей руке, приближаясь к губам, я не могу отстраниться. Не сейчас. Я хочу остаться в этом заблуждении еще хоть на миг – там, где он целует меня, прижимая крепче, позволяя теплу наших тел слиться воедино.

Когда мы отстраняемся друг от друга, я заставляю себя улыбнуться и придать голосу легкость:

– Ну, значит, хорошо, что ты не король.

Вейл слегка закатывает глаза – мимолетный жест, который в этот момент кажется пугающе интимным. Затем он вздыхает.

– Королевство гибнет, а я не могу понять, что питает бредовую надежду моего брата снять проклятие. Если он не накормит корону в ближайшее время…

Сначала я чувствую это в икрах – ту оцепенелость, что приходит, когда в памяти всплывают слова гонца. Происхождение. Первичное толкование. Проклятие.

Я прижимаю язык к небу. Не думаю, что Каэль просто надеется. Я думаю, он размышляет, строит планы, замышляет что-то.

Стоит ли сказать Вейлу?

Я прикусываю губу. Знание – это сила, и я не уверена, что в моих интересах передавать ее Вейлу. Но с другой стороны, вдруг это поможет нам обоим найти ответ? Разве не в моих интересах отговорить Каэля от попыток снять проклятие?

Я ненавижу давать ему власть, но неведение убивает.

– К нему приходил гонец, – говорю я, чувствуя, как его грудь замирает под рукой. – Дверь там толстая, и король говорил тихо, но… я кое-что слышала.

Вейл цепенеет, а затем приподнимается на локте.

– Что именно?

– Что-то про деревню. Происхождение. Первичное толкование. Проклятие… да, гонец точно сказал «проклятие». – Я сажусь, прижимая простыню к груди, в покоях внезапно становится холодно. – Он сказал, что, кажется, они нашли «ее».

– Ее? – Вейл хмурится. – Тебя?

– Не знаю. Нет, не меня, это бессмыслица, – я качаю головой. – Сначала я подумала, что речь о моей матери, но это тоже не так. Не может быть.

Вейл смотрит на меня, явно анализируя информацию. Влажный блеск в глазах исчезает, сменившись хищной сосредоточенностью.

– Кто же эта «она»?

Я лишь пожимаю плечами.

– Я тоже задаюсь этим вопросом.

– Происхождение. – Вейл вскакивает с кровати и начинает шагать по покоям, голый и не замечающий холода. Он хватает книгу из стопки, открывает ее, тут же захлопывает и в ярости швыряет обратно. Затем смотрит на меня горящим взглядом. – Первичное толкование? Ты уверена, что слышала именно это?

Я обхватываю себя руками, пытаясь согреться, и киваю.

– Уверена.

Челюсть Вейла сжимается. Он поднимает с пола мою сорочку, подходит к кровати и протягивает ее мне.

– Не хочу, чтобы ты замерзла.

– Что это значит? – спрашиваю я, надевая лен. – Насчет толкования.

Он запускает руку в кудри, мышцы на его животе перекатываются. Это жест озабоченности и, возможно, даже замешательства, что совсем на него не похоже.

– Полагаю, тебе и предстоит это выяснить, поскольку он меня в последнее время едва терпит, а записи о проклятии в часовне… для меня недоступны, – говорит он наконец, опускаясь передо мной на колени. Он берет мои руки в свои и заглядывает мне в глаза. – Сможешь узнать?

Я смотрю на него сверху вниз.

– Наверное, я могу попробовать.

– Сделай больше, чем просто попробуй, Элара. – Он целует мои пальцы. – Иди. Пока дворец не проснулся.

Быстро одевшись, я ухожу, а в голове бушует ураган. Пока я спускаюсь по спиральной каменной лестнице, покидая тяжелый воздух башни ради сквозняков коридоров, поручение кажется мне неподъемным. Действительно ли поиск новых секретов стоит моего времени? Вместо того чтобы сосредоточиться на близости с Каэлем? На интиме? На…

– Мисс Элара!

Я подпрыгиваю на месте, дыхание перехватывает. Перед мной стоит мисс Хэмпшир, прижимая к груди стопку свежего белья. Ее лицо в пустулах раскраснелось, чепец слегка съехал набок.

– Мисс Хэмпшир, – выдыхаю я, пытаясь разгладить юбки. – Я как раз…

– Я повсюду вас ищу, – перебивает она резким тоном. И прищуривается, сканируя меня: взглядом проходится по растрепанным волосам и останавливается на помятом лифе.

А затем ее взгляд замирает.

Я прослеживаю за направлением ее глаз, и сердце отчаянно заходится о ребра. Там, на темной ткани моей юбки, у самого бедра, влажное пятно. Его невозможно не заметить.

Губы мисс Хэмпшир сжимаются в тонкую линию. Она поднимает на меня взгляд.

– Гниль там или нет, мисс Элара, – шипит она скандальным шепотом, – это приличный дом. Мы не разгуливаем по дворцу в таком… виде.

Я вздрагиваю.

– Там крыша протекла…

– Его Величество послал меня за вами, – отрезает она, не желая даже слушать ложь. Она отступает на шаг, словно мое «неприличие» заразно. – Он ждет вас у главных ворот. Карету заметили на холме.

– Мои родные? – Кровь отливает от лица. – Уже?

– Да. Они доехали быстрее, чем ожидалось. – Ее глаза последний раз проходятся по влажному пятну, во взгляде читается осуждение и какой-то опасный расчет. – Советую поторопиться. Хотя боюсь, ты уже опоздала, чтобы произвести хорошее впечатление.

Я не жду, пока она меня отпустит. Кивнув и подобрав юбки, я бросаюсь мимо нее к дневному свету в конце коридора. Мои туфли быстро и отчаянно стучат по камню.

Мне нужно к Дарону. Но прежде всего мне нужно добраться до Каэля раньше, чем мисс Хэмпшир успеет донести на меня.

Глава двадцать шестая

Элара



Легкие горят. Я несусь к массивным, окованным железом воротам. Утренний туман еще не поднялся над булыжниками нижнего двора, он цепляется за камни ползучим белым приливом, который пахнет мокрой землей, мхом и слабым металлическим привкусом опускной решетки.

Каэль стоит в самом центре этого марева – темный силуэт, высеченный из серости. Угольно-черная шерсть, серебряная вышивка, крадущая тот скудный свет, что дает небо. Он оглядывается на меня, когда я с заносом останавливаюсь рядом.

– Я искал тебя в твоих покоях, – говорит он. – Тебя там не было.

В легких не осталось воздуха даже для самой короткой лжи, поэтому я лишь один раз резко киваю.

– Они приехали раньше.

Его взгляд скользит по мне медленным, томительным грузом. От наверняка спутанных и растрепанных волос до помятого платья и самого подола юбки. Я кожей чувствую, что только что совершила, кажется, прикосновения его брата все еще на мне, а отпечатки пальцев проступают сквозь кожу, точно пар.

– Дождь не размыл мост в Оукхейвене так сильно, как это обычно бывает, – отвечает он.

– Это все объясняет… – мой голос звучит тише и слабее, чем хотелось бы.

Я подавляю желание судорожно расправить платье, затереть влажное пятно или принюхаться, не впитался ли запах Вейла в ткань. Вместо этого я заставляю себя разгладить хлопок с мучительной тщательностью, будто стряхиваю обычную пыль, а не грехи целой башни.

– Не тревожься, Элара. – Теплая, уверенная ладонь Каэля ложится на мою поясницу. Он водит ею вверх-вниз в том же ритме, в каком успокаивал меня, когда я рыдала у него на груди. – Я велел мисс Хэмпшир подготовить лучшие покои в западном крыле. О твоей семье позаботятся.

Я прижимаюсь к нему прежде, чем успеваю себя остановить. Возможно, тело помнит этот уют, даже если разум велит не доверять ему до конца. Не после того, что я услышала за дверью. Не после того, как он смотрел на мой сапог.

Я вглядываюсь в извилистую дорогу, исчезающую в окутанной туманом лесной просеке. Где-то там, за этой пеленой, к нам громыхает карета.

Матушка. Дарон.

– Спасибо, Каэль.

Звучит мелко. Даже жалко. Слишком блеклое слово, учитывая, что всего несколько минут назад я сжимала его брата. Слишком хрупкое для короля, который вышел под этот болезненный дневной свет, чтобы разделить мое горе.

Я содрогаюсь от внутреннего разлада.

Как же все это так… запуталось?

– Не благодари за порядочность, – шепчет он, и его рука замирает у основания моего позвоночника. – А то кажется, будто это редкость.

– Возможно, так и есть, – отвечаю я. – Вы не обязаны были это делать.

Он полностью поворачивается ко мне, серебряная нить на его манжетах выхватывает блик из серого воздуха. В этом есть что-то поистине королевское – то, как он излучает величие, даже не стараясь. Но когда он обнимает меня? В том, как он втягивает меня в тепло своего тела, нет ничего величественного, только нежность.

– Я хотел, – говорит он мне в волосы. Пауза, затем тише: – Ради тебя.

Горло сдавливает, словно узел затянули с обоих концов. Его тепло пробирается под кожу, заставляя ее гореть. Нервы покалывает, как от зуда под плотью, будто меня обнимает не тот мужчина, не в том месте, не в то…

Нет. Это чепуха.

Это просто дурацкий мозг подкидывает еще более дурацкие галлюцинации. Это тот самый мужчина. Тот, чья любовь мне нужна. Тот, кто должен надеть корону мне на голову и приставить нож к моему горлу.

Не его брат.

Я заталкиваю это смятение поглубже. Что, если он вовсе не подозревал меня из-за сапога? Что, если я сама это выдумала? Что, если я делаю успехи, а то, что я слышала между ним и гонцом, лишь жалкие остатки плана, от которого он медленно отказывается? Разве он не намекал на это в источнике? Разве он не стоит здесь, чтобы встретить мою семью вместе со мной?

– Элара… – Его рука на пояснице прижимает чуть крепче. Не подталкивает, просто… держит, дает опору. – Я хочу, чтобы ты перестала беспокоиться. Это был мой выбор, и ты мне за него ничего не должна.

Его взгляд падает на мои губы, затем снова поднимается вверх. Вопрос, нерешительность. Он дает мне пространство, чтобы отстраниться.

Я этого не делаю. Я преодолеваю последние дюймы и прижимаюсь к его губам с решимостью, от которой у него перехватывает дыхание.

Когда дыхание возвращается, в нем вспыхивает огонь. Его рука скользит вверх по спине, ложась между лопатками, притягивая меня ближе, почти требовательно. Его губы движутся в ответ с нарастающим желанием, будто…

Кто-то громко откашливается.

Мы оба вздрагиваем.

Но отстраняюсь только я, обрывая поцелуй. В нескольких шагах стоит мисс Хэмпшир: челюсти ее сжаты, губы в ниточку, между бровями пролегают глубокие морщины. Может, она и догадывалась, но никогда прежде не видела нас в такой близости, и это сразу после того, как она поймала меня на выходе из башни. Расскажет ли она?

Каэль не убирает руку. Напротив, он держит ее крепче, поворачиваясь к главе прислуги.

– Белье постелено? Очаги разожжены?

Тон спокойный, будто поцелуй с могильщицей в королевском дворе – обычный пункт в его утреннем расписании. Он один раз проводит рукой по моему боку, успокаивая, его совершенно не заботит то, как ее глаза так и стреляют в мою сторону, а во взгляде читается осуждение. А может, тревога.

– Да, Ваше Величество. – Она приседает в реверансе, затем переводит взгляд на ворота. – Карета показалась на холме.

Сердце колотит по ребрам, эхо в ушах почти заглушает ритмичный хруст гравия, звон бубенцов на упряжи и тяжелый скрип дерева под нагрузкой.

Они здесь!

Карета прорезает туман, ее очертания медленно проступают сквозь серую дымку: черное дерево, окованные железом колеса, две лошади, забрызганные подсохшей грязью. Кучер натягивает вожжи. Лошади фыркают, вскидывая головы. Вся махина со стоном замирает.

На мгновение все застывает – ни дверь не открывается, ни занавеска не колышется. Затем со щелчком поднимается защелка.

Выходит матушка. Она… как будто стала меньше. Платье висит на плечах, у рта залегли новые морщины, от вида которых у меня внутри все сжимается. Что, если своим уходом я сделала только хуже?

– Элара, – выдыхает она.

Я бегу. Туфли скользят по влажному камню, я бросаюсь ей на шею, не давая опомниться. Утыкаюсь лицом в знакомый изгиб ее плеча, где от нее пахнет мылом, картошкой и… железом?

Я поворачиваю голову и замечаю темно-фиолетовые вены, паутиной поднимающиеся по ее шее. Каждая из них, как веревка, стягивающая мою грудь. Нет. Только не она…

– Мама…

Она крепче обнимает меня, с силой, на которую ее тело, казалось, уже не способно.

– Дай-ка я на тебя посмотрю. – Она отстраняется, загрубевшие пальцы обхватывают мое лицо, поворачивая то в одну сторону, то в другую. – На тебе лица нет, совсем себя извела. Ты…

Ее взгляд скользит мимо меня.

Вверх.

Через мое плечо.

– Ваше Величество, – приветствует она, и я слышу, как меняется ее тон. Уходит нежность, появляется формальность. – Благодарю вас. Спасибо, что привезли нас.

– Разумеется. – Каэль склоняет голову. Голос абсолютно ровный, но я снова чувствую короткое, ободряющее давление его руки на мою поясницу. – Добро пожаловать во дворец. Мне жаль, что обстоятельства сложились именно так.

– Крыша, которая не течет, и хлеб без плесени уже делают их лучше, – отрезает она.

– Мэм, – кучер шевелится на козлах, поглядывая на все еще открытую дверь кареты. – Мальчик…

Дарон. Я срываюсь с места первой, отталкивая плечом одного из подошедших лакеев, чтобы заглянуть внутрь кареты, и замираю.

Дрожь прошивает позвоночник.

Что с ним стало?

Он лежит на самодельном настиле из досок и слоев одеял, его длинные конечности кажутся хворостом на шерстяной подстилке. Гниль, начавшаяся с ногтей, ушла дальше: поднялась по кистям, пятнами покрыла запястья, лижет предплечья, точно мороз. Щеки ввалились, глаза на изможденном лице кажутся огромными, но, завидев меня, они вспыхивают болезненной искоркой.

– Привет, королева веника, – хрипит он, пытаясь приподняться на локтях. Усилие заставляет его зайтись в свистящем кашле.

– Только попробуй пошевелиться. – Я забираюсь внутрь, убирая спутанные каштановые кудри с его влажного лба. – Посмотрите на него, пытается выскочить из смертного одра. Так ты меня без работы оставишь.

Он ухмыляется, или пытается. Выходит криво, но все же ухмыляется.

– Не хотелось бы. Миру нужны могильщики.

За глазами колет что-то горячее.

– Идиот.

Один из лакеев откашливается:

– Если позволите…

– Мы сами его отнесем. – Каэль появляется у двери кареты, заполняя собой все пространство, будто разгоняя туман. – Медленно. Руки под доски, не под него. Без тряски.

Каэль ныряет внутрь, наплевав на грязь, на тесноту, на вонь гнили, и сам берется за один край настила. Второй лакей берется с другой стороны.

– На счет «три», – командует Каэль. – Раз. Два. Три.

Дарон стонет, когда трое мужчин маневрируют им в узком дверном проеме, но в этом звуке больше усилия, чем боли. Я отпрыгиваю назад, а затем бегу рядом, пока они несут его через арку в тенистую прохладу дворцовых залов.

Мисс Хэмпшир следует за нами, как и матушка, что идет прямо со мной бок о бок, скованная хрупким молчанием. В коридорах с появлением Дарона все стало иначе. Гниль теперь ощущается острее. Более лично. Кажется, каждое темное пятно на стене, каждый слабый запах сырости прислушивается к нам.

Каэль ведет нас не в тесную каморку для слуг, а в обещанное западное крыло. Один пролет вверх – медленно, с паузами, когда Дарон начинает хрипеть – затем по широкому коридору, украшенному выцветшими гобеленами.

Покои, которые он открывает… прекрасны.

Огромная кровать, горы чистого белья. В небольшом очаге уже уютно потрескивает огонь. Кувшин с водой, таз, сложенные полотенца. Кресло у окна, еще одно у стола.

– Ох, это куда лучше, чем в городе, – говорит мама, и в ее голосе слышится надлом, похожий на благоговение.

Каэль кивает, затем указывает подбородком на кровать:

– Осторожно.

Дарона опускают на матрас вместе с одеялами. Он погружается в перину с тихим кряхтением, впиваясь пальцами в простыни.

Я бросаюсь к нему:

– Стой, дай я…

Я хватаю подушку, собираясь подложить ее ему под голову, но стоит мне приподнять его шею, как он выгибается дугой. Из его груди вырывается звук – наполовину кашель, наполовину крик. А вместе с этим звуком – серая полоса. Она пузырится у него на губах, стекает по подбородку на чистое белье, впитываясь в него, точно пенистый деготь.

Я роняю подушку. Отступаю назад.

Ноги прирастают к полу в двух шагах от него, я беспомощно слушаю этот дребезжащий хрип. Его костяшки белеют. Пальцы на ногах поджимаются. Еще одна темная вязкая струйка стекает из уголка рта. Как все стало так плохо, так быстро? Как мне его спасти?