Текст книги "Коронуй меня замертво (ЛП)"

Автор книги: Лив Зандер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Дилогия «Струна сердца»

Книга 1. Коронуй меня замертво.

Лив Зандер

Copyright © 2026 Liv Zander

Оформление глав: PixelFuseStudios

Все права защищены.

Данная книга является художественным вымыслом. Имена, персонажи, места и события являются плодом воображения автора или используются фиктивно. Любое сходство с реальными лицами, живыми или умершими, компаниями, событиями, локациями или любыми другими элементами чисто случайно.

Внимание: Данная книга предназначена для взрослой аудитории.

Перевод с английского

Настоящий перевод выполнен исключительно творческим трудом переводчика и является охраняемым объектом авторского права как производное произведение в соответствии с действующим законодательством. Перевод не является официальным и выкладывается исключительно в ознакомительных целях как фанатский. Просьба удалить файл с жесткого диска после прочтения.

Любое воспроизведение или использование текста перевода, полное или частичное, допускается только с указанием авторства переводчика и без извлечения коммерческой выгоды. Большая просьба не использовать русифицированную обложку в таких социальных сетях, как: Инстаграм, Тредс, Тик-Ток, Фейсбук¹, Твиттер, Пинтерест. Также запрещена любая печать (и коммерческая, и некоммерческая), включая байндинг для личного пользования.

Переводчик – Душенька

Редактура – DariGu

Вычитка – LinX (dark dream)

Корректура – Дарья (Даш, за книгу дашь)

Тропы

Фэнтези дарк роман

Двойное повествование

Любовный треугольник

Он влюбляется первым и сильнее

Проклятое королевство

Триггеры

Сцены откровенного насилия

Кровь

Чума

Элементы боди-хоррора

Откровенные сексуальные сцены

Упоминания младенческой смерти

Клиффхэнгер

Моим читателям…

Мне знаком холод пола, там место обломкам,

Я и сама была такой безнадежной и ломкой.

Я была мозаикой, склеенной вслепую в ночи,

Собранной наспех, без искры, без свечи.

Но я сожгла те руины, чтоб заново все возвести,

Крепость из кости, в которую тьме не пройти.

Возьми осколок правды, что я обрела,

Чтобы ты, исцелившись, поднялась из крови и зла.

Залечи этим все, что сожрала проклятая мгла,

Пока каждая часть в тебе место свое не нашла.

Глава первая

Элара



Мы пеленаем мертвецов уверенными руками, плотно сомкнув губы, ведь живые стонут и кричат за всех нас.

С матушкой поднимаем старика с подстилки. Дарон держит сгибом локтя масляную лампу. Его каштановые волосы растрепаны после беспокойной ночи. Брат делает вид, что кончик безымянного пальца на месте. Притворяется… Нам вообще нравится лгать самим себе, ведь если не смотреть на гниль, она тебя не найдет.

Но она всегда находит.

– Легкий, – говорю я просто ради того, чтобы нарушить тишину, и плечом отбрасываю длинную темную прядь, прилипшую к потному виску. – То ли он голодал, то ли черви попались жадные.

– Помолчи, Элара, – бормочет матушка, но в ее темных глазах проскальзывает тень улыбки. Она поседела, осунулась, но в свете лампы все еще красива. Оранжевое сияние смягчает морщины. Матушка подставляет плечо под ребра трупа. – Ноги.

– Взяла.

Ноги старика покрыты лиловыми и черными пятнами, словно кусок испорченного мяса. Я перекладываю тело на стол, стараясь не трясти голову. Мы еще не подвязали челюсть, а мне совсем не хочется, чтобы язык вывалился наружу, как кусок протухшего угря.

Дарон сдавленно кашляет – тем тихим кашлем, за которым прячут боль. Младший брат никогда в ней не признается, хоть уже и вымахал с сосну, а ему нет и пятнадцати.

– Смотри не упади в обморок, – подначиваю я. – Опозоришь семейное дело.

– Прямо в сердце ранила, – он картинно бьет себя в грудь и ставит лампу. – Если я и отключусь, то только от скуки.

Брат наклоняется помочь мне стянуть рубаху через одеревеневшие руки покойника. Его пальцы проворны, несмотря на оторванный кончик. Вчера он лишился еще одного ногтя. Сам перевязал рану льном и лимонной мятой, потому что у матушки при взгляде на него дрожали руки, а у меня и того сильнее.

Гниль нашла моего брата.

Говорят, это потому, что мы каждый день касаемся мертвых. Руки в земле, лица у могил. И все же я видела, как она забирает младенца, едва вышедшего из чрева. Лорда, который ни разу не испачкал сапог. Дуб у реки, простоявший две сотни лет. Весь урожай Хеннеров, почерневший за одну ночь.

Никто не скажет нам «почему».

Никто не скажет «как».

Матушка раскладывает инструменты: бечевку, иглу, губку, медный крюк, ложечки для глаз и проводник для челюсти. Челюсть – это важно. Люди не любят, когда покойники пялятся на них с разинутым ртом. Родственники простят многое, но не это. Особенно если во время Посмертного Бдения из него что-нибудь вылезет.

Затем матушка берет крюк и осторожно вводит его в ноздрю, проламывая хрупкую кость, чтобы вытекла зловонная жидкость.

– Ведро, Дарон.

Брат подает его, морщась от тошнотворного запаха, и переводит взгляд на меня.

– У тебя что-то в волосах.

– А, это моя корона, – я вытягиваю из прядей то ли клочок паутины, то ли вдовью нить и отбрасываю в сторону. – Ну что, похожа на особу королевской крови?

– Похожа на кошку, которая проиграла битву с веником.

– Идеально, – я взъерошиваю его волосы. Дарон пытается увернуться, но я все равно хватаю его за вихор. – Значит, грабить меня никто не станет.

Брат лишь фыркает, а я хихикаю, ведь смерть не заставит меня замолчать. Не тогда, когда…

Я настораживаюсь.

Тихий звук, будто… ткань скользнула по дереву. Это не матушка. И не Дарон.

Я оборачиваюсь, но в углу, откуда донесся шорох, пусто. Только накрахмаленное полотно, сложенное аккуратно, как прихожане на скамье.

Ночь была долгой, вот и чудится всякое…

Я возвращаюсь к старику и набиваю его рот розмарином и полынью. Травы не помогут бедным душам, но люди в это верят, а вера приносит монету. Приносила, во всяком случае. Я заталкиваю часть трав под язык и стягиваю челюсть проволокой. Нить плотно сводит губы, скрывая мучительную гримасу, которую оставила смерть.

С улицы доносятся крики. Бьется стекло. Затем тишина. Настолько густая, что ясно: кто-то погиб из-за корки хлеба. Город Марроубрэй полон таких моментов.

Матушка прочищает горло.

– Глаза.

По ввалившимся глазам густым потоком ползают мухи. Дарон берет ложечки. С глазами он справляется лучше всех. Всегда бережно, всегда уверенно. Он подсовывает их под веки так мягко, что мне хочется плакать, и защелкивает зажимы.

– Хорошо у тебя выходит, – говорю я. – Если бы ты не разваливался на части, я бы продала твои руки королю.

– Жизнь во дворце, а? – он нагло ухмыляется. – Там все еще платят золотом? Или теперь уже костями?

– Зубами. Крашеными под золото. Укусишь такую монету, а она укусит тебя в ответ.

Дарон тихо смеется. Пальцы у него дрожат, но он прячет руки. Я делаю вид, что не заметила.

Мы обмываем тело кипяченой речной водой, пахнущей пеплом. Пол впитывает все, что стекает вниз. Кровь. Желчь. Он всегда хочет пить. Мы заворачиваем покойника в саван, закалываем лен, кладем в ногах бархатцы, чтобы мухи летели на них.

Цивилизованно.

Мы притворяемся, что мы все еще люди.

Закончив, Дарон наклоняется и моет руки в ведре. Он шипит сквозь зубы: серость, ползущая по кончикам пальцев, с каждым днем становится все заметнее. Сколько пройдет времени, прежде чем нам снова придется резать его по живому? А когда гниль доберется до сердца?

Грудь сдавливает тисками.

Я не хочу его терять.

– Все будет хорошо, – вру я, и судя по давлению в глазах, вру напропалую. Кожа у него истончилась, будто пергамент, натянутый на каркас. Знакомый вид. Я видела такое у умирающих, у мальчишек, которые приносили своих бабок, связанных как туши мяса. – Я не отдам тебя червям.

Брат усмехается и выпрямляется.

– Не тебе решать.

– Ошибаешься! Одно мое слово, и…

– Богохульство, – перебивает матушка. – Прояви уважение к смерти.

– Если смерть хочет моего уважения, пусть присылает еду, а не нравоучения. – Я целую повязку на пальце брата и плюю на нее. – На удачу.

Он смеется. Хорошо. Я буду собирать его смех по крупицам, пока смерть не забудет к нам дорогу.

– Следующий на Гаттер-лейн², – говорит матушка, когда работа окончена, и жестом велит собирать вещи, чтобы родные могли оплакать старика. – Хочу закончить с последним заказом прежде, чем личинки пригреются на солнце.

Мы выходим в городской переулок, и он выдыхает нам в лица свое зловоние. Спертый, приторный душок. Коктейль из сырого камня и вареных костей. Где-то женщина поет колыбельную ребенку, который не отвечает. Мы спешим, но не бежим. Смысла нет, гниль все равно быстрее.

В доме на Гаттер-лейн на ступенях сидит мальчишка, который прибежал за нами. Он обхватил колени руками. Углы рта в крови. Видимо, от крика.

– Где твой папа? – спрашиваю я.

Он качает головой. Его светлые кудри засалены многомесячной грязью.

– Сестра? Бабушка? Дядя?

Снова качает головой.

Я стискиваю зубы, но тут же останавливаю себя. Если я буду скрежетать зубами из-за каждого сироты в этом городе, мне нечем будет жевать.

– Заходим, – говорю я мягко. – Мы быстро.

Мальчик смотрит на маму, потом на меня. Глаза голубые, полные надежды. Говорят, раньше люди вздрагивали при виде могильщиков. Теперь на нас смотрят так, будто мы чаша холодной воды, только бы мы убрали мертвецов, которые копятся на улицах.

Его мама лежит прямо на полу. Умерла от истощения, судя по всему, и при падении гнойники на лице лопнули. Иначе откуда эти брызги на полу, окружившие голову, словно нимб?

Мы принимаемся за дело. Нос, челюсть, ложечки.

Я набиваю рот, проталкивая последние травы за распухший язык, глубже.

Ее горло содрогается.

Мы все трое замираем.

Мальчик всхлипывает.

Травы выпирают из-за зубов. Костяшка моего пальца все еще во рту женщины, когда из глубины горла доносится влажный, клокочущий звук, густой и пенистый, будто ребенок дует через соломинку в молоко.

Затем хлещет желчь.

Она течет из уголка рта, теплая, буро-зеленая. Медленно, намеренно ползет по моему суставу и капает между пальцами.

Дарон ахает и отшатывается, зажимая рот ладонью.

– Иногда тело вспоминает, как дышать, – напряженно выдыхает матушка.

Я смотрю на грудь женщины. Кожа идет рябью. Под ребрами лениво пульсирует воздух, словно легкие затеяли последнюю истерику.

Но это не воздух.

Слизкая бледная тварь протискивается между зубов. Одна личинка. Затем другая, жирная, белая, извивается под языком. Они с влажными звуками падают на тыльную сторону моей руки, точно жемчужины гнили, корчатся и сворачиваются.

Дарона рвет в ведро. Сильно, со всплесками. Плечи брата ходят ходуном, колени бьются о деревянный пол.

Матушка чертыхается сквозь зубы.

Меня это не останавливает.

Я лишь пожимаю плечами. Вытираю желчь тряпкой. Сдавливаю личинок до щелчка и отправляю их в камышовую подстилку. Одна лопается при ударе о землю, обдавая запахом прокисшего молока, к которому пора бы уже всем привыкнуть.

Закатив глаза на то, как матушка крестится, я вдеваю нить, прикладываю иглу к губам женщины и зашиваю рот. Стежки ложатся ровно. То, что шевелится внутри, – уже не моя забота.

– Такое бывает, – бормочу я, скорее для Дарона. – Личинки съедают человека изнутри раньше, чем смерть возьмет свое. Дважды такое видела.

Ответом мне служит лишь очередной рвотный позыв у ведра. Бедный мальчик.

Я затягиваю последний узел, обрезаю нить и вытираю руку о передник. Смотрю на матушку. Она бледная, но отвечает твердым взглядом.

Закончив, я смываю слизь с рук и поворачиваюсь к худому пареньку.

– Плата?

Его нижняя губа дрожит. Он достает из кармана две блестящие пуговицы и крошечную горсть риса, протягивая мне на ладони.

– Пойдет, – я сжимаю его пальцы в кулак вокруг этого сокровища и наклоняюсь к нему. – Отнеси это в приют у реки. Не тот, что у часовни, там тебя прогонят. Тот, что у реки. Отдашь им это, и они тебя накормят.

Хотя бы месяц или два. Все же лучше голодать в окружении монахинь, которые подержат тебя за руку, чем одному в этой лачуге. Или, что еще хуже, там, снаружи, где свора бродячих псов оторвет его тощие ноги.

Закончив, я до боли тру запястья. Треснувшее зеркало над тазом отражает трех Элар. Все тощие. Бледные. Гнили пока не видно, но кто знает, отчего крутит живот – от голода или от червей.

Мы оставляем завернутое тело Бдящим, что заберут его позже, и выходим на улицу. Там под навесом у хлипкой лестницы стоит мужчина. Стоит так уверенно, будто он здесь хозяин. Короткие черные кудри слишком блестят, кожаные сапоги, небрежно закинутые один на другой, слишком чистые.

Матушка в изнеможении проходит мимо.

Дарон даже не смотрит в его сторону.

Но я хмурюсь, глядя на эти слишком румяные для таких трущоб щеки. Его серебряные пуговицы начищены так, будто он до сих пор ест жареное мясо. Одной такой хватило бы мальчишке на неделю в приюте.

– Ты с этой семьей?

Он скользит оливковыми глазами по моим изгибам, словно шелковая удавка.

– Думаю, ты сойдешь.

Кожа покрывается мурашками, и не только от отвращения.

– Я не по этой части, – бросаю я, проходя мимо и оборачиваясь. – Но я бы взяла твой нарядный жилет в качестве платы за то, чтобы набить тебе рот травой и зашить его.

Его челюсть напрягается.

– Корону нужно кормить.

Я прищуриваюсь.

Корону нужно… Что?

– Э-э… ну да… – Значит, пьяница. Или дурак. В любом случае, кто сейчас может себе такое позволить? – Тогда иди домой и покорми ее.

Стоит мне повернуться к матушке и Дарону, которые уже скрылись в темноте, как мужчина наклоняется, щекоча дыханием мое ухо.

– Думаю, корона с удовольствием пожрет тебя.

Пульс подпрыгивает, но я заставляю сердце биться ровно. Может, он просто самовлюбленный индюк из благородных? Чистый. Явно важная птица. А может, под короной он имеет в виду дворец, и ему приказали найти молодую служанку на ночь, чтобы развлечь нашего никчемного короля?

Я демонстрирую его смазливому лицу средний палец и спрыгиваю с лестницы.

– Твоя «корона» мной подавится.

Он смеется. Тихо. С интересом.

Доволен?

Вглядываясь в сумерки города, я оборачиваюсь еще раз. Там уже никого. Тишина. Только личинки шуршат где-то у моих ног. И на мгновение мне чудится, что они тоже смеются.

Глава вторая

Элара



Рассвет сегодня, как протухшее яйцо, болезненно-желтый и с соответствующим душком.

Мы идем по переулку. Плечи ноют, в глазах песок. Ограда кладбища ссутулилась, точно грудная клетка, выставив ржавые шипы. Наш дом из двух комнатушек и пристройки примостился сразу за ближайшим рядом надгробий. Здесь тихо, но это не та тишина, что дарит покой. Она похожа на затишье после долгого крика.

Матушка останавливается так резко, что я врезаюсь бедром в ее корзину. Дарон спотыкается, налетает на мою спину и хватается за плечо, но я почти не чувствую его веса. Он слишком легкий, будто его тело уже наполовину превратилось в тень.

– Что происходит? – спрашивает матушка.

Дверь в наш дом распахнута.

Я сжимаю ее плечо и медленно выступаю вперед. Двумя пальцами толкаю створку, прислушиваясь к дыханию комнатки.

О нет…

Стулья опрокинуты. Маленький сундук вывернут наизнанку. На полу валяются плошки: одна вдребезги, другую пощадили лишь по случайности. Крючок, на котором обычно висела шаль матери, пуст. Гвоздь, где отец держал бритвенный нож, выдран с мясом, словно кто-то дернул за сталь и прихватил щепки просто из вредности.

Дарон издает звук – не то смешок, не то стон.

– Нас обокрали.

– Не только дом, – шепчет матушка, кивая на приоткрытую дверь пристройки. Ее тень ложится на косые лучи утреннего света.

Я заглядываю внутрь. На крюках нет лопат. Под верстаком – ни кирки, ни мотыги. Бухты веревок срезаны. Лен исчез. Даже вар, которым мы латаем швы, выковыряли из горшка ложкой.

– Я вас, суки, живьем закопаю, – цежу я сквозь зубы, будто воры ждали в кустах моей реакции. – Из всех людей в этом городе они решили обчистить именно нас?

Матушка проводит пальцами по моим волосам, словно вычесывая ярость.

– Все голодают, – говорит она голосом, в котором нет места оправданиям. – Голод превращает кротких в воров, а остальных – в зверей.

– Мы торгуем смертью, – подает голос Дарон. – Раз уж ее вокруг навалом, они решили, что у нас водятся деньги.

– Зря они так, – отрезаю я. – Если бы смерть была валютой, отец бы уже на троне сидел.

Словно в ответ на мои слова, из комнаты доносится кашель отца. Нет, не кашель. Звук разрываемой ткани.

Мы бросаемся внутрь.

Он лежит там же, где мы его оставили, обложенный подушками, которые когда-то были пышными, а теперь превратились в унылые мешки. Его борода поседела по краям и потемнела там, где выступил пот. Рядом с кроватью стоит ведро, на которое воры не позарились. Поверхность жидкости розовая, в пузырьках. По стенке сползает сгусток, будто хочет убраться отсюда, не причиняя никому беспокойства.

Матушка берет его за руку.

– Муж мой.

Отец моргает. На миг его взгляд становится ясным, молодым, он словно возмущен пылью в лучах утреннего солнца. Но дымка возвращается и застилает глаза. Он инстинктивно тянется к ведру… и замирает. Дарон подхватывает его с благоговейным трепетом, и отец сплевывает тягучую кровь в ведро, судорожно вдыхает и снова проваливается в свой тесный мирок сырых простыней.

– Спать, – шепчет он в комнату, пахнущую медью и мокрой шерстью. – Дайте мне поспать.

Матушка ласково хлопает его по руке, кивком прогоняя ненужную тревогу, и идет к очагу проверить, что оставили нам воры. Старую морщинистую морковь. Две луковицы, одна из которых уже зацвела плесенью. Кусочек жира. Соли, разумеется, нет.

Но она все равно ставит котелок. В этом вся мама: разводит огонь, даже когда солома на крыше вымокла до нитки. Зажигает пламя одной лишь силой воли.

– Все не так уж плохо, – говорит Дарон и вяло отмахивается. – Мы можем…

Его голос срывается в такой жестокий кашель, что колени подгибаются, и он оседает на табурет. Но дерево кренится, и брат валится на пол, заходясь в новом приступе, его легкие будто пытаются схлопнуться.

Я подбегаю слишком поздно, но остаюсь рядом, положив руку ему на затылок, пока приступ не проходит.

– Что я говорила? Ты должен был остаться дома, ясно?

– Все нормально, – выдавливает он, когда воздуха хватает на ложь. Вытирает рот запястьем, оставляя на коже серый след. Серый, не красный. От этого становится еще более тошно. – Кто-то же должен подменять отца. Две женщины не утащат здоровяка.

– Тебе вообще нельзя ничего таскать, – рявкаю я, потому что если скажу это мягко, то просто расплачусь. – Ложись.

– Повинуюсь, о королева веника, – бормочет он, но при попытке встать его рука соскальзывает с сиденья табурета.

Я принимаю его вес на плечо, как в прошлую зиму, когда он проснулся с пальцами, онемевшими точно камни. Он слишком легкий. Юноша в его возрасте должен ощущаться как резное дерево, а не как пустая корзина.

Я укладываю его в углу, куда не доходит свет. Он зарывается лицом в подушку, как в детстве, когда боялся грома, но не признавался в этом. Половина ладони с повязкой остается поверх одеяла. Я укрываю ее. Я стою над ним и притворяюсь, что мои действия имеют смысл. Что это его спасет.

Грудную клетку сдавливает железными тисками.

Не спасет.

– Надо поесть, – говорит матушка, помешивая варево так, будто творит чудо. – А потом приберемся в хижине.

Я качаю головой, пытаясь отогнать давящую боль под ребрами, и иду к двери.

– Ешьте. Я пока займусь пристройкой.

Снаружи кладбище дышит ленивым зноем, роса поднимается с травы видимым паром. Солнце выползает из-за дворцового холма, дым из труб пачкает небо. В городе болтают, будто это дым походных кухонь: мол, король Каэль кормит бедноту и скоро покончит с мором, терзающим королевство.

Много чего болтают в городе.

Город лжет самому себе, как влюбленный пьяница.

Я иду между надгробий, которые знаю лучше, чем лица прохожих. В грязи валяются безделушки, вытащенные мародерами из могил. Брошь с выковырянным камнем. Горсть стеклянных бусин, перепачканных землей.

Вот до чего мы докатились.

Теперь мы воруем у мертвецов.

Я сметаю мусор веткой – метлу-то тоже украли. Кому, к чертям, сдалась старая метла?

То, что осталось от вещей, я складываю в битый ящик. Не потому, что за ними придут, а просто кажется, что если оставить их в грязи, они утонут. Железо всегда тонет.

Как и горе.

Когда руки опускаются, я не мешаю им. Смотреть некому. Я сажусь на корточки между могил, упираясь локтями в колени, и позволяю подолу платья волочиться по земле. Внутри меня есть рана размером точь-в-точь с ладонь Дарона. Она ноет уже несколько недель.

Сегодня у этой боли выросли когти.

Я прижимаю лоб к ладоням и медленно выдыхаю, сдерживая рыдания. Если Дарон умрет… нет, когда Дарон умрет, смогу ли я когда-нибудь снова улыбнуться? Как это вообще возможно?

Свет меняется.

Скрип кожи по пыли.

Пульс бьет в горло, но я не вздрагиваю. Если это вор, пусть видит женщину, которая не знает страха.

– Долгая выдалась ночка, – говорит мужчина непринужденно. Голос кажется знакомым. – Смерть не давала вам скучать.

Я поднимаю голову…

…и хмурюсь.

Тот самый тип с Гаттер-лейн сидит на могильном камне напротив. Длинные ноги в кожаных штанах вытянуты, руки скрещены на груди, рукава с накрахмаленными оборками свисают поверх начищенного жилета. Черные кудри подстрижены обычно, но их блеск спорит с тусклостью окружающего мира.

– Опять ты, – говорю я без тени радушия. – Пришел украсть то, что осталось?

Глаза цвета лесного мха оценивают разбросанные побрякушки, покосившуюся пристройку и следы на земле.

– Я не промышляю кражей лопат.

– И каков же твой промысел? – я сажусь на пятки, уронив тяжелые руки между колен. – Если навязываться с разговорами к скучающим девушкам, советую сменить профессию.

Он издает короткий смешок и качает головой.

– Мое ремесло старо как само дыхание, – он обводит взглядом поле могил и встречается со мной глазами. Пауза затягивается. – Как и твое.

– Работа со смертью – это не ремесло. – Если ты стойкий и не блюешь от малейшего запаха, много ума не надо, чтобы вырыть яму и сбросить туда тело. – Это тяжелая лопата, которую тебе всовывают в руки, когда приходят волки.

– И ты несешь эту лопату… на удивление достойно.

– Хвалебные речи для покойников, – отрезаю я, отряхивая пальцы от пыли. – Побереги комплименты для некрологов, в них они нужнее.

Его губы изгибаются в улыбке настолько безупречной, что кажется заученной, издевательской.

– А что нужно живым?

– Хлеб, – я медленно поднимаюсь, потому что устала проигрывать в споре со своими же коленями. – И чтобы люди в нарядных жилетах поскорее высказывали то, зачем пришли.

– Что ж… – его лицо становится серьезным. – Я хочу дать тебе выбор.

Будто жизнь недостаточно жестока, мне только выбора не хватало.

– Удиви меня.

Короткий кивок.

– Прогони меня и смотри, как умирает твоя родня, пока гниль не добралась и до твоих глаз. Или… – его взгляд скользит к далекой крыше дворца и возвращается ко мне. – Помоги мне и пожертвуй собой, чтобы спасти тех, кто тебе дорог.

Я не вздрагиваю от слов о жертве. Я вздрагиваю от наглости слова «спасти» – самой нелепой иллюзии в мире, где каждый знает: лекарства от гнили нет. Нет никакой надежды.

– Вместе с выбором ты хлеба не прихватил? Так его было бы легче проглотить.

– Корону нужно кормить.

– Вот как? – я приподнимаю бровь. – Мне проводить тебя к лекарю ума? Вдруг у него пациент сбежал?

Он принимает издевку как хорошее вино, с удовольствием от того, что оно горчит.

– Дерзкая. Ему это понравится. Как и Короне.

– Слушай, я понятия не имею, о чем ты, но уверена: у Короны достаточно зубов, чтобы прокормиться самой.

– У короны нет зубов, – он поднимается с надгробия. – Они есть у короля. Пока еще.

Мой взгляд невольно тянется к далеким шпилям дворца, похожим на костлявые пальцы. «Правление Гнили» – так в городе называют время короля Каэля. Каждый год с его восшествия на престол становился лишь новым шагом в пучину мора.

– Так ты… вы из дворца. – Теперь это очевидно: и его здоровье, и плоть на костях. Там ведь не знают ни гнили, ни голода, верно? – Работаете на короля? Это и есть ваше древнее ремесло? Дергаете за ниточки, чтобы отвлечь народ от бездарности монарха?

Его челюсть на мгновение сжимается, желваки ходят под кожей, гладкой, как полированный камень.

– В точку.

– И кто же вы? – Одетый так, накормленный, уверенный в себе… он явно не последняя спица в колеснице. – Его… стюард?

Он на секунду медлит.

– Можно и так сказать.

– И что вам от меня нужно? – Слова звучат сухо, без дрожи. Даже дворцовые крысы никогда не спускаются в город, так с чего этот павлин вышагивает среди моих могил? Я ему не верю. – Что это значит? «Корону нужно кормить»?

– Королевство гниет, и люди гниют вместе с ним. Как и все остальное, превращая мир в бесконечное поле смерти, какого бытие еще не знало. – Его рот кривится в горькой усмешке, в уголках которой залегла усталость. – Это не прекратится. Пока не умрут все. Или пока корона на голове короля не получит то, чего требует проклятие.

– Проклятие? – одно это слово заставляет пустой желудок сжаться от скепсиса. – О чем вы?

– Корона дает власть носящему ее королю. Но цена этого… – он торжественно кивает, глядя на разорванную ленту, втоптанную в грязь. – Корона требует крови. Твоя кровь может подойти.

Моя кровь.

Я мысленно верчу в голове эту мысль, словно золотую монету, проверяя, нет ли на ней ржавчины. Кровь могильщицы, пахнущая щелоком³, речной водой и разложением. Конечно. Это ведь именно то, что спасет мир.

– Проклятий не существует. – Всего лишь суеверный бред, который бормочут в пустые кружки из-под эля. – Я никогда о таком не слышала. Даже от забулдыг в таверне.

– Потому что королевские семьи отлично умеют хранить тайны. И не зря, – он встречается со мной взглядом. Восходящее солнце выхватывает золотистые искры в его оливковых глазах. – Простой люд обожает сплетни. Сплетни порождают страх, а страх делает королей слишком смертными в глазах подданных. Этого нельзя допускать. Только кровным наследникам, жрецу и тем, кто отмывает пятна крови, дозволено знать истинную цену короны. Остальному миру спится крепче, когда они верят, что это просто символ власти.

Я сглатываю ком, подступивший к горлу.

– Какая чушь.

– Король Меррик, отец Каэля, правил почти пять десятилетий, – голос его звучит теперь властно. – Пятьдесят лет богатых урожаев и льющегося рекой вина. Ты никогда не задумывалась, почему все три его королевы умерли?

Я лишь склоняю голову, пораженная нелепостью вопроса. Я даже не знала, что их было три.

– Ни единого раза.

Он усмехается, но в этом смехе нет веселья. Мужчина отворачивается, запуская пальцы в короткие черные кудри.

– Верно, – он поправляет волосы, но они тут же снова путаются. – Крестьяне не спрашивают, что творится во дворце. Они спрашивают, осталось ли у пекаря хоть немного хлеба.

– Забирайте свои сказки и убирайтесь с нашей земли, – выплевываю я. – Я не верю ни единому вашему слову.

– Вера – это лишь фонарь, – он наклоняется ко мне, слишком близко, воздух между нами холодеет. – Сумерки придут в любом случае.

Я смеюсь, я не из тех, кто дрожит молча, и поворачиваюсь к дому.

– Убирайтесь с могил, пока я вас в одной из них не закопала.

– Как угодно, – он поправляет белый шейный платок. – Если любопытство пересилит, найди меня после заката. В роще за кладбищем, – бросает он мне в спину. – Приходи одна. Без огня.

С порога нашего дома слышно, как отец жадно ловит воздух ртом. Дарон кашляет так, что трещат ребра. Я замираю в дверях с пустыми руками и оглядываюсь на безмолвное кладбище. За ним в мареве восходящего зноя плывут крыши дворца, похожие на костный мозг в кипящем бульоне.

Я ему не верю.

Но все равно начинаю отсчитывать часы до заката.