Текст книги "Коронуй меня замертво (ЛП)"
Автор книги: Лив Зандер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Глава третья
Элара
Вечерняя овсянка нам лжет. Она дымится так, будто сытная, и пахнет так, словно еще помнит молоко. Но молоко не бывает серым, и уж точно в нем не плавают черные песчинки, добавленные для веса.
Матушка ставит на стол две миски.
– Нужна третья, – я встаю со стула и поворачиваюсь в сторону постели Дарона. – Я приведу его.
– Не надо, – голос матери натянут, как тонкая нить.
– Ему нужно поесть, нужны силы. Нельзя раз за разом просыпать обед и надеяться…
– Элара! – мое имя обрывается резко, с хрустом сухих веток. – Дай ему отдохнуть.
Я оборачиваюсь. Резкое замечание задевает, и на мгновение я готова огрызнуться в ответ. Но тут замечаю влажный блеск на ее бледной щеке. Матушка быстро и украдкой смахивает слезу основанием ладони – так сильные женщины прячут горе.
Я сглатываю ком, возвращаюсь на стул и беру деревянную ложку, наблюдая, как мама наполняет две миски. Затем она замирает, так и не притронувшись к еде, с прямой, как копье, спиной и долго смотрит в свою тарелку.
– Дарон поест, когда проснется, – говорит она уже тише и пододвигает свою миску ко мне. – Отложи себе половину.
– Я не так уж голод…
– Отложи половину. – В ее словах не больше места для спора, чем в законе притяжения. – Сегодня нас только двое. Тебе нужны силы.
Я делю кашу и пододвигаю миску обратно. Матушка один раз кивает и поднимает ложку. Крыша над головой поскрипывает. В задней комнате кашляет отец, и ведро отзывается ему гулким эхом.
Я не отрываю взгляда от окна, чтобы глаза не скользнули к Дарону и не налились влагой. Солнце начало сползать за тис, по пути вымывая краски из мира. Кладбище превращается в чистый лист, строка за строкой.
В груди, где-то под ребрами, начинает стучать пульс, как крошечный барабан, отсчитывающий каждую невыносимую секунду. Если проклятие существует, хотя это бред, то откуда оно взялось? Кто наложил его на корону? Зачем? И если гниль исчезнет, стоит только «накормить» корону, что звучит совершенно нелепо, то почему король Каэль до сих пор этого не сделал? Он жесток? Или глуп?
Можно было спросить того незнакомца.
Следовало спросить… как и узнать его имя.
Вздохнув, я зачерпываю кашу, обжигая язык дымящимся месивом. В одном он был прав: дворец умеет хранить свои истории, так было всегда. Им по душе тихие залы, тихие люди. Рождения, коронации, наследники, похороны – вечно шепот, никаких четких слов. Таинство священных обрядов, как говорят жрецы.
Но сейчас это больше похоже на тайны…
– Мама, – зову я, не отворачиваясь от окна. – Что ты знаешь о дворце и короле Каэле?
Она издает звук, который может быть как смешком, так и стуком ложки о зубы.
– Нашла время для сплетен?
– Это не сплетни. Просто стало интересно.
– Когда-то он был добр, – она кивает, глядя в пар над миской. – Снизил городской налог в тот год, когда ячмень пожелтел. Открыл амбары, когда река поднялась до самой пристани. Мужчины не забывают королевскую доброту. Все остальное – забывают.
– А потом?
– Потом урожаи сократились вдвое, на пятый-то год. А затем еще вдвое. Хлеб стал непомерно дорогим. Крысы жирели на мертвецах, – она помешивает кашу, хотя в этом нет никакого смысла. – Может, и он жирел вместе с ними, прячась во дворце и не показывая брюхо голодающим. Возможно, во дворце теперь воняет так же, как у реки. – Ее рот кривится как тогда, когда она проталкивает иглу сквозь плотную ткань. – Какое дело женщине до того, почему протекает крыша? Она просто подставляет ведра.
– А что насчет отца Каэля?
– Король Меррик? – ее взгляд затуманивается, ложка замирает в воздухе. – Хорошие были времена. Бедняки не голодали. Праздники проводили на совесть. Даже если шел дождь, он шел прилично.
– А его королевы? – я стараюсь говорить ровно, с любопытством, но без лишнего нажима. – У него ведь их было много?
– Три, – матушка хмурится. – Или четыре. Жрецы так часто меняют песнопения, кто станет считать? Одна из них, кажется, королева Офелия, подарила ему наследника. Или та, что была до нее? – она качает головой. – Неважно. Истории меняются так же часто, как постельное белье. В отличие от савана.
– Как они умерли?
Она пожимает плечом.
– Роды, лихорадка, тоска. Одна оступилась на лестнице. Другая от непроходящего кашля. Смотря кого спросишь. Дворец причин не называет. Просто женщины умирают, и все тут. Элара, мне плевать, почему угасают королевы, пока печи горячи, а зимы терпимы.
– И ты никогда не задумывалась? – настаиваю я, прося ответов, надеясь найти хоть зацепку, подтверждающую слова незнакомца. Что проклятие реально. Что есть решение. – Совсем никогда?
– Я задумывалась о том, простит ли мясник наш долг. А о дворцах, королевах или королях – нет.
Мягкий стук в окно.
Я оборачиваюсь.
Мотылек целует стекло, оставляя на нем пыльцу с крыльев. За его спиной солнце на холме становится все меньше, а дворцовые крыши ловят последний свет, удерживая его, словно тайну, которую не вырвать из сомкнутых уст.
После заката, говорил он. В роще за кладбищем. Приходи одна. Без огня. Какая разумная девушка отправится в ночь, да еще и на встречу с незнакомцем, не захватив фонарь?
– Что собираешься делать? – спрашивает матушка, когда я встаю.
Я несу миску и ложку к тазу для умывания.
– Пройдусь по округе. Посмотрю, не выронили ли воришки что-нибудь полезное, когда удирали.
– Не уходи далеко. Скоро стемнеет.
– Не уйду.
Она слышит, но не верит. Матушка сцепляет руки на колене так сильно, что костяшки белеют.
– Не пытайся быть храброй.
– Даже не знаю, как это.
Глава четвертая
Элара

Когда я выхожу на улицу и беру хорошую лампу, небо уже налилось сливовым. Аккуратно подрезаю фитиль. Масло нынче дорогое, но жизнь дороже, не хотелось бы получить нож в бок от какого-нибудь безумца, которого я не замечу в темноте. Из старого ведра для дойки я выуживаю ржавый нож и затыкаю его за пояс скорее ради приятной тяжести, чем в надежде, что им можно кого-то убить.
Кладбище погружается в ночь. Имена на надгробиях то тонут в тени, то выплывают на свет, растягиваясь и сужаясь под лучами лампы. Я пробираюсь между камнями, держа фонарь низко, так что пятно света дрожит у самых сапог. Мотыльки летят на верную смерть, оставляя на стекле кружево крыльев и преследуя меня до самой кромки леса.
Там, где ограда переходит в заросли ежевики, дороги нет. Лишь намеки на то, что здесь кто-то бывал: мальчишки, спорившие на слабо, мужчины, зашедшие справить нужду, или влюбленные, решившие погубить друг друга в нежности. Я поднимаю лампу выше, и деревья отвечают, смыкаясь теснее, над головой шелестит листва.
– После заката, говорил он, – проворчала я. – Конечно, его здесь нет. Мужчинам, которые говорят загадками, нельзя доверять… вообще что-либо, тем более пунктуальности.
Скользкая от прелых листьев земля уходит под уклон. Лампа теперь отбрасывает больше теней, чем дает утешения. Внезапно воздух становится холодным.
– Ладно! – кричу я. – Стюард? Дворцовая крыса? Красивый жилет? Если вы вытащили меня сюда, чтобы прирезать в романтической обстановке, я выставлю счет…
Чья-то ладонь зажимает мне рот.
Другая рука мертвой хваткой цепляется в запястье.
– Да ослепят тебя святые, – зло шипит мужчина мне в висок, опасно близко. – Я же просил, никакого света! Сказал же, в сумерках. А не с маяком.
Он убирает руку от моего рта. Дыхание касается щеки, незнакомец вырывает лампу из моих пальцев. Пламя взметнулось, словно готовясь к драке, но тут же с тихим хлопком погасло. Тьма захлопнулась, как ловушка.
Я больше ничего не вижу.
От представления самого худшего сердце бешено заколотилось.
– Я предпочитаю видеть нож, направленный мне в живот, – я с силой толкаю его в твердую, как железная плита, грудь. – Или вам больше нравится, когда женщины сами натыкаются на ваш нож, чтобы вы могли почувствовать себя галантным, подхватив их на сталь?
– Если бы я хотел от тебя избавиться, – бормочет он тихо и яростно, отшвыривая мою лампу в кусты, – ты бы уже очнулась в камере, где на двери даже имя твое написали бы с ошибкой.
– О, какой важный человек, – огрызаюсь я. Если я перестану спорить, то замечу, что мы все еще стоим так близко, что делим одно сердцебиение на двоих. – Если вы ждали, что я приду как послушная дурочка, то, возможно, выбрали не ту девушку.
– Я выбрал именно ту, – отрезает он. – Ты ведь все-таки пришла.
Он шевельнулся, задев меня плечом. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, я увидела четкую линию его скул в считаных дюймах от своего лица. Сквозь полог из тысяч шелестящих листьев просачиваются бледные нити лунного света, подчеркивая изгиб темных бровей и тонкую тень над полными губами. Раздражающе красив.
– Не слишком-то наслаждайтесь моментом, – бурчу я, и это напускная бравада, прикрытая остроумием. – Я пришла за ответами. И еще ничего не решила.
Он раздраженно вздыхает.
– Что ж, Элара. Хорошо, ответы…
– Перестаньте произносить мое имя так, будто имеете на это право только потому, что услышали, как мама шипела его в доме на Гаттер-лейн, – в голосе прорезается злость. – Как вас зовут-то?
Он помедлил самую малость.
– Просто Вейл4.
– Это место, а не имя.
Он лишь пожимает плечом, ничуть не смутившись.
– Ладно, Вейл, – скрещиваю руки на груди. – Откуда взялась эта проклятая Корона?
Он цокнул языком.
– Она от Смерти.
Смех подкатил к горлу, но замер, не найдя выхода.
– От Смерти, – ровно повторяю я. – И что это значит? Могильная грязь однажды утром взобралась на трон?
– Именно от Смерти, – говорит он, и в его голосе это слово звучит весомо, как удар колокола. – Давным-давно один король обманул его.
– Его? – смотрю на Вейла. – Смерть – это не кто-то. Это болезнь и гниль, отпевание и лопата.
– А жизнь – это рождение и дыхание, молитва и чудо, – он даже не вздрагивает. – Язык лукав. Смерть – это мужчина, и он ведет дела как мужчина: заводит гроссбухи, чтит долги, забирает причитающееся. А причитается ему кровь.
Когда ветер завывает в кронах деревьев, Вейл поднимает взгляд и увлекает нас обоих глубже в тень под ветвями, направляя меня рукой за талию. Прикосновение теплое, точное. И невыносимо нежное.
– И как он обманул Смерть? – выдыхаю я раздраженно.
– Сейчас это едва ли имеет значение, если только ты не пришла за уроками истории.
– Допустим, – протягиваю я. – Допустим, Смерть – это мужчина, и какой-то король его обманул. При чем тут Корона?
– Давным-давно, – начинает Вейл, – король потребовал корону, которая даровала бы все милости, о которых молят жадные люди: процветание королевству, здоровье ему самому и защиту его власти.
– Защиту власти?
– Если не считать того, что песок жизни для них рано или поздно иссякнет5, наши короли не могут умереть. Ни от хвори, ни от болезни, ни от ран. Пока они носят корону, которая буквально прирастает к черепу, если только они сами не решат ее снять.
– И Смерть просто так отдал такую корону? – спрашиваю я прежде, чем успеваю себя остановить.
– Смерть не нарушает закон, – тихо отвечает Вейл. – Но он и не прощает того, во что ему обошлось ее создание. Он вырвал струну из своего сердца и обвил ее золотом. Эта струна до сих пор внутри обруча, гудит, как оголенный нерв. Корона исполняет желания, но сердечная струна требует крови примерно каждые пятнадцать лет. Иногда гораздо чаще.
– И что тогда?
– Тогда ее нужно накормить, – его дыхание касается волос у моего уха. – Накормить женой короля – королевой. Ее жизнь должна влиться в золото, чтобы утихомирить струну.
– А если нет?
– Болезнь. Гниль, – он взмахивает рукой, указывая в ночную черноту. – Смерть.
Я чувствую привкус тревоги и той самой лживой овсянки.
– И ты ждешь, что я в это поверю? Что Смерть из плоти и крови, не меньше, выпотрошил себя, как арфу?
– Верь или нет. Суть дела не меняется от того, принимают ее крестьяне или нет.
– Нелепица. – А что, если нет? Что, если это правда и гнили можно положить конец? Шанс для отца и Дарона поправиться. Жить! – Хорошо, – осторожно говорю я. – Допустим, я тебе верю. Почему тогда король Каэль не «накормил» ее? Если все так просто? Женись на девушке, пусти ей кровь, принеси жертву. Почему не было свадьбы? Почему не было похорон?
– Потому что наш король – эгоист, – последнее слово звучит остро, как бритва. – Он думает, что если отвергнет корону, отвергнет кровь, то изморит проклятие голодом. Разрушит его.
– А вдруг он прав? – слова вылетают слишком быстро, слишком защитно, будто я уже приняла сторону короля, даже не до конца веря в эту историю. – Вдруг это сработает? Вдруг проклятие рассыплется, и мы все будем танцевать с полными животами и тяжелыми кошельками?
– Тогда, пока вы этого дождетесь, вы похороните половину королевства, – голос Вейла слишком спокойный, слишком уверенный. – Если оно вообще разрушится. А этого не случится.
– Говоришь как человек, который знает финал каждой истории.
– Я знаю финал истории твоего брата, – его слова остры, как лезвие, прижатое к кровоточащей ране. – Как думаешь, сколько ему осталось? Хватит ли времени королю, чтобы обречь на смерть сотни, тысячи людей… когда достаточно лишь одной жизни?
Горло перехватывает от слез, которые я сглатывала раньше. Ненавижу, что он знает мою самую большую боль. Ненавижу, что он тычет туда пальцем, ковыряясь в моем горе.
Глубоко вздохнув, я прокручиваю его рассказ в голове, как кусок веревки, проверяя на прочность. Если она выдержит, своей жизнью я могу окупить жизни отца и Дарона. Если порвется, ничего не изменится, кроме способа моей смерти – быстро во дворце вместо медленного угасания здесь.
– Если эта штука со струной реальна, то одна жизнь спасает всех остальных. Одна, – я поднимаю палец, который, к счастью, в темноте не виден. – В обмен на мою семью.
– Целое королевство, – говорит он с почтением, которое не совсем вяжется с отсутствием героизма в моей крови. – Что такое одна жизнь в сравнении с целым королевством Иссория?
– Это моя жизнь. Так что уж прости, если я поспорю о весомости.
– Спорь, – разрешает он. – Но спорь с цифрами, а не с историей. Сколько домов на этой неделе варили суп на грязной воде? Спроси дочь могильщика, сколько личинок помещается во рту у женщины.
– Я дочь могильщика.
– Знаю, – тихо отвечает он. – Поэтому я и просил прийти тебя.
Я сглотнула сухой ком гнева. Гнева от того, что могла бы спасти стольких людей раньше. Гнева от того, что в итоге могу не спасти никого.
– Допустим, я дура и сделаю то, что ты просишь, – говорю я. – Король еще ни на ком не женился. С чего бы ему начинать с меня? С крестьянки, копающей могилы.
– С того, что… – его взгляд скользит к моим губам, и это совсем не должно вызывать то странное чувство в животе. – В тебе есть то, чего не было у другой.
Слова, от которых любая другая девушка засияла бы, если бы не мое чутье, зацепившееся за это «другая».
– Ты уже пробовал это раньше? Пытался женить его на ком-то? Чтобы насытить проклятие?
– Однажды. Очевидно, безуспешно.
– Почему? Что такого сложного в том, чтобы убить девчонку, когда их каждое утро полно в канавах?
– Потому что любовь – штука хлопотная, – он пожимает плечами, серебряные нити вышивки на дорогом жилете поблескивают в темноте. – Его сердце должно болеть, когда он приносит королеву в жертву, Корона не примет меньшего. Но он надежно охраняет свое сердце и ни для кого его не открывает.
– Любовь? – я едва дышу. – Ты ждешь, что я явлюсь во дворец и… что? Заставлю короля влюбиться в меня? К какому сроку? К ужину? Я понятия не имею о… – слово застревает в горле, нелепое и огромное. – Любви.
– Ты знаешь больше, чем думаешь, – в темноте он касается моей челюсти тыльной стороной пальцев – легкое прикосновение, чтобы напомнить моей коже, как мы близки. – Ты отказываешься от платы, чтобы мальчишка прожил еще день. Ты держишь ведро отца твердыми руками. Ты шутишь для брата, чтобы гниль в его легких звучала как смех.
– А ты неплохо следил за мной из теней. – Осознание этого заставляет меня на миг оцепенеть. – Я бы сказала, что то, что ты делаешь, – государственная измена, заговор за спиной короля. Если король Каэль не может тебе доверять, то с чего бы мне? Какая тебе от этого выгода?
– Ты имеешь в виду, помимо того, что мне не придется вдыхать вонь разложения, куда бы я ни пошел? – он выгибает бровь. – Пусть мой вид не вводит тебя в заблуждение: я страдаю от этого проклятия так же, как и все остальные.
– Ну, ты выглядишь весьма здоровым. Сытым. Ухоженным. – Я в шутку раздуваю ноздри, и в нос тут же ударяет его аромат гвоздики и росы. – Оскорбительно чистым.
– На рассвете у восточного моста тебя будет ждать карета, – говорит он. – Она отвезет тебя во дворец, где ты займешь место сиделки. Все уже устроено.
– Сиделки? Сидеть, смотреть за садом?
Он позволил себе закатить глаза.
– За королем.
– Я буду причесывать его, помогать натягивать штаны, застегивать пуговицы на рубашках?
Вейл неопределенно качает головой, словно не зная, как ответить, но в итоге кивает.
– В том числе.
– До сих пор я ухаживала только за трупами.
В его груди зарождается странный звук, похожий на подавленный смех. Он разворачивается, собираясь уходить.
– На рассвете, Элара. Заверь семью, что во время твоего отсутствия им будут присылать монеты и хлеб.
– Стой! – я хватаю его за плечо, достаточно крепко, надеясь, что не выгляжу так, будто мне жизненно важен ответ, но… – Что во мне есть такого, чего не было у другой?
Его губы оказываются так близко, что я чувствую форму слов раньше, чем слышу их:
– Сама увидишь.
Глава пятая
Элара

Карета ждет там, где восточный мост прогибается над рекой. Этот обломок прошлого едва помнит времена, когда был красив. Позолоченная отделка? Потускнела от непогоды. Резные драконы вдоль рамы? Изъедены временем и теперь похожи на беззубых ящериц. Герб на двери исцарапан в кашу, будто город приставил нож к собственной гордости и продолжал резать, даже когда потекла кровь.
Я стою, положив руку на защелку, и оглядываюсь.
Наш дом вдали кажется совсем крошечным, как зверек, что сжимается перед хищником. Матушки в дверях нет. Нет, она стоит у плиты и делает вид, будто я не объявляла о своем уходе на работу во дворец.
Было бы ложью сказать, что у меня не разрывается сердце от мысли, что я оставляю их. И оправданий у меня немного, кроме монет, нужных на бесполезные лекарства и еще более бесполезных лекарей. Несправедливо, что сегодня я буду спать на накрахмаленном белье с набитым хлебом животом, пока моя семья ложится вместе с крысами, а их желудки сводит от голода.
Я забираюсь в карету.
Внутри сидит Вейл. На нем та же одежда, что и… ну, всегда: чистые сапоги для полов получше этих, добротный жилет, к которому не липнет грязь, и белое жабо у горла – яркое, как голубь, которого слишком сильно сжали в руках.
Он хлопает по сиденью рядом с собой.
– Закрой дверь.
Я повинуюсь. Кучер щелкает языком, и карета дергается. Занавески вздрагивают и замирают.
Вейл наклоняется, разматывает завязку на ближайшей шторке и задергивает ее.
– Для приватности.
– Это ради чего? – я устраиваюсь так, что наши колени соприкасаются, в карете поскупились на свободное место. – Для уроков по разгадыванию загадок или чтобы шепотом обсуждать государственную измену?
– Ради твоего обучения, – отвечает он. – И потому что мне не нравится, как свет выставляет меня напоказ, когда я теряю бдительность.
Самовлюбленный павлин.
– Это шутка?
– Почти.
Колеса влетают в выбоину, в которой можно было бы похоронить ребенка. Я подпрыгиваю и хватаюсь за карниз для штор. Рука Вейла ложится мне на колено – придерживает, поддерживает, слишком теплая. Он не убирает ее, пока дорога не становится менее жуткой, а потом отнимает руку и потирает пальцы, будто прикоснулся к грязи.
– Во-первых, – говорит он деловито, – ты не будешь его жалеть.
– Жалеть его? – переспрашиваю я. – С чего бы? Из-за его упрямства я потеряла соседей, которых знала, и родственников, с которыми даже не успела познакомиться.
Но ведь это не совсем правда, так? Король пытается разрушить проклятие. Я просто не знаю, глупо это, доблестно или и то, и другое сразу.
– Во-вторых, и это, пожалуй, важнее, – Вейл усаживается чуть боком, его бедро прижимается к моему так, как позволяют себе люди в поездке, когда делают вид, будто не касаются друг друга. – Дыши со мной. Глубоко. Грудью.
– Прошу прощения?
– Элара…
– Вейл, – я улыбаюсь, слишком сильно обнажая зубы. – Хочешь, чтобы мы с тобой пыхтели в запертой коробке на рассвете? Сначала хотя бы накорми меня ужином.
– Мисс? – доносится голос кучера из окна вместе с цокотом копыт. – С вами все в порядке?
Я на мгновение закусываю щеку изнутри, а потом кричу:
– Просто компания скучная!
– Дыши, – повторяет Вейл, серьезно и очень терпеливо. Он касается двумя пальцами мягкого места прямо под ребрами. – Не здесь, – перемещает руку выше, кладет ладонь на грудину. – Здесь. Тише. Наполняй верхушки легких. Глубже. Меньше… – он бросает взгляд на мое горло, – меньше виноватых ноток.
– Я никогда не извиняюсь.
Но я делаю, как он просит, потому что карета тесная, и моя бравада не может выпрямиться здесь в полный рост, не ударившись головой.
– Зачем нам это?
– Так король заметит, что ты не задыхаешься от страха, – говорит он. – Что ты не вздрагиваешь.
– Перед его… авторитетом?
– Именно, – бормочет он, убирая руку. – Он позорно труден в общении, отвергает любую предложенную помощь. Когда будешь говорить с ним, никогда не говори, что хочешь помочь. Нет. Ты хочешь… ты хочешь… остаться.
– Помощь делает мужчин слабее. – Матушка говорила мне это сотню раз, когда отец не позволял ей подержать ведро. – Слово «остаться» заставляет их чувствовать себя…
– Нужными, – заканчивает он. – Он давно не чувствовал себя нужным.
– Трудно поверить, – я фыркаю. – Гниющее королевство или нет, он все еще король. Наверняка девушки в очередь выстраиваются на дворцовом гравии ради шанса обменять свои спелые сливки на картошку.
Его челюсти сжимаются.
– Власть заставляет сердце биться чаще далеко не у каждого, как обещают в песнях.
Дорога делает глубокий вдох и выдыхает, раскачивая нас. Мимо узкой полоски света, где занавеска неплотно прилегает к раме, проносится деревня: черные окна, коза на крыльце, жующая тряпку, словно сено, двое мальчишек, играющих в кости зубами.
Из дверного проема выскакивает женщина, ее худые ноги бледными вспышками мелькают в дорожной пыли. Она бежит за каретой, протянув руки, будто воздух может уронить в них хлеб, если только потянуться подальше. Я смотрю, как она превращается в точку, и прикусываю язык – какой смысл королю морить проклятие голодом, если первым делом оно морит нас? Может, он просто эгоист.
– Там будет прислуга, – говорит Вейл спустя время. – Немного. Разумные ушли, когда появился запах.
– Запах?
– Уксус, мирра и все в таком роде, – он пренебрежительно отмахивается. – Чтобы отогнать гниль.
– Как мне его называть? Король?
– Ваше Величество, пока он сам не разрешит иначе, – говорит Вейл. – В идеале он должен забывать собственное имя, когда говорит с тобой.
– Ты хочешь, чтобы я с ним кокетничала.
– Я хочу, чтобы ты была собой, – он наклоняет голову. – Высказывай свое мнение так, как ты умеешь. Будь резкой, не приукрашивай. Не кланяйся слишком низко.
– Я и не собиралась бросаться в пол. Я делаю это только перед смертью и разлитым супом.
В его оливковых глазах на миг вспыхивает странная сосредоточенность, но он тут же встряхивает головой.
– Никаких цветов. Никогда.
– Какая трагедия. На фоне лилий я выгляжу великолепно.
– Никогда не открывай шторы, – он переводит взгляд на щель, где утреннее солнце безуспешно борется с серым маревом, нависшим над округой. – Свет бывает безжалостен.
– Почему бы просто не сказать, что король уродлив?
То, что Вейл меня не поправляет, лишь подтверждает догадки о том, что поколения королевского инцеста могут сотворить с лицом.
– И как мне заставить его принести меня в жертву? Попытка влюбить его в себя кажется довольно противоречивой затеей.
– Мы разберемся с этим, когда придет время. Поначалу его нежелание брать королеву было чистым упрямством. – Вейл проводит большим пальцем по нижней губе, на мгновение погрузившись в свои мысли. – Но та решимость разрушить проклятие, что появилась у него в последний год…
Последний год? Это же совсем недавно. Возникает вопрос, что изменилось? Кто-то или что-то должно было натолкнуть его на мысль снова попытаться обставить Смерть. Сон. Жрец. Воспоминание. Что-то же произошло.
– Ты знаешь, откуда это взялось? – спрашиваю я. – Идея разрушить проклятие?
– Полагаю, это был лихорадочный бред. – Взгляд Вейла в полумраке невозможно прочесть. – Он не говорит, а я не нашел ни записей, ни свидетелей чего-либо, что указывало бы на иное.
– Что ж, отличный список качеств для любовника. Судя по описанию, король так же приятен и общителен, как дикобраз, которым решили подтереться после гороховой похлебки. И ты хочешь, чтобы я его соблазнила? Привязала к своей душе? С моими длинными тусклыми волосами? С самыми заурядными карими глазами? При том, что я понятия не имею о тех немногих женских чарах, которыми обладаю. – Для убедительности я вытягиваю руки перед собой. – Я дочь могильщика.
Он изучает мои мозолистые, привыкшие к труду ладони, и берет одну из них. Поворачивает ее, находя большим пальцем центр, будто собирается вложить туда монету. Вместо этого он описывает там маленькие круги, так нежно, что к моей шее приливает жар, а я изо всех сил хочу притвориться, что тот лишь от гнева.
– Никогда не тянись к нему первой, ты позволишь ему потянуться самому. Если он отступает, ты остаешься на месте, не преследуешь, – он придвигается ближе, наши колени снова соприкасаются. – В этом и заключается соблазн.
– А слова, – я отдергиваю руку, потому что, если он продолжит ее ласкать, в карете кончится воздух от того, как часто я дышу. – Что мне говорить?
– Ничего слащавого, – говорит Вейл. – Он услышит в этом насмешку. Ничего жестокого, он и так большую часть времени жесток к себе, – он наклоняет голову, изучая мой рот, словно мастер, измеряющий шов. – Пусть он услышит, что он хороший.
– Хороший, – повторяю я. – В смысле… «вы так хорошо справляетесь, Ваше Величество»?
– В том смысле, что ты его не боишься, – уточняет он, и слова тяжело и уверенно повисают между нами.
Карета влетает в колдобину, которая могла бы стать могилой, и я валюсь вперед. Вейл ловит меня за талию, придерживая одной рукой за поясницу, а другой подхватывая за руку. Занавески хлопают по окнам и затихают. Его дыхание совсем рядом.
– Видишь? – шепчет он. – Позволь человеку потянуться. И он это сделает.
– Я тебя ненавижу, – говорю я, лишь бы выплеснуть этот проклятый жар, застрявший под воротником.
– Отлично, – Вейл усаживает меня обратно, но на этот раз садится подальше. – Ненависть – это четкая линия. Любовь – сплошные пятна.
– О, в пятнах я разбираюсь. – от небрежного тона ко мне возвращаются остатки смелости, которая сейчас так необходима. – Похоже, ты все продумал.
– На самом деле нет. – Вытянув длинные ноги настолько, насколько позволяет салон, а позволяет тот немного, он закидывает одну на другую. – Как я уже сказал, любовь – штука хлопотная. Во многом придется импровизировать, когда мы приблизимся к цели.
Мы продолжаем грохотать по дороге. Наступает полдень. Проходит. Кучер один раз останавливается напоить лошадей. Вейл остается внутри с задернутыми шторами и протягивает мне горбушку хлеба и кусок твердого сыра из маленького полотняного мешочка, будто я на пикнике, а не еду навстречу собственной смерти.
Если у меня получится.
А у меня должно получиться. И быстро.
– Не забудь про монеты для моей матери, – говорю я, пережевывая пищу, о которую кто-то другой сломал бы зубы. – И про хлеб.
– Даю слово, – отвечает он. – Кто-нибудь постучит к ней и передаст. Могут сказать, что тебе нравится во дворце, если ей нужно, чтобы история была красивой.
– Ей не нужна красота, – отвечаю я, и старая боль, по размеру с ладонь Дарона, вновь напоминает о себе. – Ей нужна еда.
– Она у нее будет, – говорит он, и, несмотря на обычную многословность, эту фразу он не превращает в загадку.
К тому времени, когда свет за шторами становится угрюмым, мои кости уже наизусть выучили каждую колдобину на этой дороге. Карета замедляется, потом еще сильнее, пока не переходит на осторожный темп, словно человек, старающийся не разбудить собаку.
– Смотри, – Вейл двумя пальцами отодвигает занавеску, ровно настолько, чтобы впустить внутрь полоску раннего вечера.
Уродливый и болезненный на вид, совсем не такой, каким я видела его из дома, дворец вырастает из холма. Крыши из осыпающегося сланца цвета мокрых воронов, окна взирают на мир сквозь паутину и трещины. Никаких знамен. Камень вокруг служебного входа покрыт черной сыпью там, где когда-то плевались дымом факелы. В воздухе пахнет уксусом, салом и застоявшейся водой.
– Вблизи он совсем не радует глаз. – Неожиданно, хотя в этом есть смысл. Нет денег – нет налогов. – Грустно.
– Он именно такой, какой есть, и не лучше, – говорит Вейл, когда мы останавливаемся у низких ворот. Двое мальчишек с фонарями стоят плечом к плечу, оба худые, как колышки в заборе. Карета замирает. – Лишь немногим душам во дворце известно о силе, которой обладает Корона. Еще меньше тех, кто знает ее цену. С королем притворяйся, что ты из последних, иначе он может что-то заподозрить.
– Логично.
– Ты не будешь говорить обо мне. Ни с кем.
Я хмурюсь.
– Почему?
– Чем меньше вещей нас связывает, тем безопаснее, – отвечает он. – Я действую в тени. Если бы королевство узнало, что не король поддерживает в них жизнь, пусть даже едва-едва, он стал бы тем, в чем его и так подозревает каждый голодающий.
– Некомпетентным? Тем, кого пора свергнуть?
Уголок его рта дергается.
– Наш король следит за тем, чтобы я не получал признания, потому что признание перерастает в преданность, а преданность – во власть. Но не заблуждайся, он терпит мою работу лишь до тех пор, пока я остаюсь невидимым.
– А если мне нужно будет тебя найти?
– Я сам тебя найду, – его брови приподнимаются. – Ты поняла?
Это не вопрос о понимании. Это требование молчаливой покорности.
– Я простая, – говорю я, – но не тупая.
Кучер с кряхтением слезает и стучит по дверце рукояткой хлыста. За ним, там, где дворцовый камень встречается с грубым дубом, открывается дверь для слуг. Оттуда выходит, как я полагаю, главная управляющая.
Я ожидала накрахмаленного льна, чистых туфель. Хотя бы видимости порядка.
Вместо этого я вижу женщину, которая так часто крахмалила одно и то же черное платье, что оно пошло белыми трещинами по швам. Кожа на ее виске блестит от влаги, название которой я боюсь произносить, а чепец грязно-серого цвета.
