Текст книги "Коронуй меня замертво (ЛП)"
Автор книги: Лив Зандер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
Глава восьмая
Принц
…давным-давно
Роза красная, совсем как моя кровь.
Острые шипы пытались укусить меня, когда я срывал ее с куста в оранжерее. Один все-таки уколол, но мне плевать. Может, она скажет, что я храбрый.
– Мама? – в огромной оранжерее мой голос всегда звучит совсем тихо. Наверное, поэтому она стоит у стекла и не смотрит на меня.
Я подхожу ближе, поднимая розу повыше, чтобы она заметила.
– Посмотри, что я тебе принес!
Она не оборачивается.
Рука начинает дрожать. Я сжимаю стебель крепче, чтобы…
Ой! Пальцу больно. Течет кровь. Это неважно. Она любит розы.
– Я люблю тебя, – слова вылетают слишком быстро. – Я люблю тебя, мама.
Тогда она опускает на меня взгляд: смотрит на розу, на мою ладонь, на каплю крови, ползущую по запястью. Ее губы шевелятся, но не слышно ни звука.
Я протягиваю цветок еще выше.
Глаза мамы блестят от слез, губы плотно сжаты. А потом она просто отворачивается. Просто уходит.
Я не понимаю. Роза все еще у меня в руке. Разве она ей не нравится?
– Не люби меня, – шепчет она, и слова ее дрожат так же, как руки. – Там, где есть любовь, всегда будет горе, – она издает звук, похожий на кашель, и смотрит на дверь. – Марибель! Отведи принца в его покои.
Глава девятая
Элара
Уксус. Полынь. Гамамелис.
Сегодня утром без труда нашлось только первое. И все же я расставляю все добро на деревянной планке – когда-то это была полка, но с этого момента она будет подносом, потому что я так решила. Шарики из вареной овечьей шерсти болтаются у меня на поясе в льняном мешочке, который одолжила мисс Хэмпшир, а за воротником притаилась тряпка на случай, если мне снова придется вытирать личинок с лица.
– С солью его раны заживали бы быстрее, чем успевали гнить, – замечаю я. – Хорошее замачивание не помешало бы.
– На кухнях нехватка соли. А терпения короля к замачиванию в ней еще меньше. – Культя мисс Хэмпшир отстукивает ритм наших шагов по пути к королевским покоям. – И ему не нужны происшествия, подобные вчерашнему. Лишние волнения плохо сказываются на его легких.
Я здесь не для того, чтобы спорить о глупых правилах, которые явно не работают.
– Да, мисс Хэмпшир.
Низкая дверь все так же щерится пузырями краски и железными полосами. Из щелей все так же сочится вонь уксуса и гнилостного дыхания. Я упираю край подноса в защелку, наваливаюсь плечом и вхожу.
В этих покоях воздух застоялся, словно в легких, которые разучились сжиматься, удерживая внутри затхлость и прилипчивую хворь. Даже свечи едва мерцают под этой тяжестью. Я подхожу к ширмам. Он сидит все там же, на низкой кушетке – больной человек, слишком хорошо изучивший свое кресло.
– Вон, – вместо приветствия бросает он.
Я ставлю поднос на табурет и направляюсь к графину на столе.
– И вам доброго утра, Ваше Величество.
Мисс Хэмпшир неловко переминается в дверях, но затем отступает в коридор.
– Я буду неподалеку…
Дверь закрывается.
Наконец-то она оставила меня одну.
– Снова ты… – Король склоняет голову, не обращая внимания на то, как корона впивается в свежую розовую кожу, имевшую наглость затянуться за ночь. – Ты что, глухая?
– Только когда мне это удобно.
Он пытается издать смешок, но расплачивается за это: его рот искажается от боли. Он прячет гримасу так, как мужчины прячут любую слабость – идет в нападение.
– Кто научил тебя этой дерзости?
– Урок о том, что богачи и бедняки в итоге оказываются в могилах одного размера, – я наливаю воду. Поднимаю кубок. Держу его без тени просьбы. – Как ваше самочувствие в этот прекрасный день?
Он громко, раздраженно, почти театрально выдыхает.
Его плечо едва заметно дергается, как и вчера, оберегая правую сторону, а затем он тянется рукой. Не за кубком, а к марле на грудине, отлепляя ее от гнойника, который сам же и вскрыл. Там все влажное и блестящее, воспаленно-красное в тех местах, где личинки пожирают плоть, изо всех сил пытающуюся исцелиться.
Он приподнимает редкую бровь, в которой еще сохранилось некое благородство. Голос дрожит от боли и презрения в равных долях.
– Гнилое.
– Тело может исцелить лишь определенное количество ран за день, и ваше, очевидно, сосредоточилось на лице, – я сокращаю разделяющее нас расстояние и впихиваю кубок ему в руку. – Что с плечом? Болит?
Его пальцы со вздутыми костяшками судорожно сжимают кубок. Он мог бы швырнуть его. Вчера так и сделал.
Вместо этого он изучает меня холодными глазами, похожими на некогда прекрасное голубое озеро, затянутое льдом.
– Скованность.
Слово произнесено с оттенком смущения, будто признание в подобном – непозволительная роскошь на фоне общего разорения.
– Вы сидите как труп, вот и ноете как труп, – я выуживаю шерстяной шарик из мешочка и топлю его в гамамелисе. Он выходит на свет, истекая влагой, и резкий запах сразу пронзает воздух. Я сажусь рядом с ним, зажав шерсть в пальцах. – Вы сидите, потеете, гниете. Когда вы в последний раз покидали покои? Гуляли в садах? Видели море?
Он уклоняется от вопроса, вероятно, ответ заставил бы его признать, что он потерял счет времени.
– Ты вздумала читать мне нотации?
– Кто-то же должен, раз ваши слуги пеленают вас как младенца только для того, чтобы оставить преть в собственном соку. – Я приподнимаю изношенную марлю выше. Без рывков. Медленно. Позволяю ей отклеиться с этим ужасным звуком. Кожа на миг тянется следом, прежде чем сдаться, а скользкие нити лопаются, точно перетянутые жилы. Открываются еще три вздутых бугра, кожа на них натянута так туго, что, кажется, лопнет от одного вздоха. – Марля – это одеяло для гнили. Им нужен воздух, а не жалость. Солнце, если рискнем. А пока – вот это.
Он принюхивается к пропитанной шерсти.
– Разит горечью.
– Гниль любит сладкое. Я намерена ее разочаровать.
Сначала края. Всегда начинаю с краев. Я провожу по розовым кольцам, где новое исцеление борется со старым недугом, описывая круги, пока кожа не начинает блестеть. Центр может подождать.
При следующем движении он дергает головой в протесте. Корона даже не шелохнулась, ни на дюйм. Она сидит на нем как влитая, словно приваренная проклятием. Только когда он упирается пальцами в золото, она сдвигается, оставляя на висках два бледных полумесяца.
– Жжет, – бормочет он, кривя губы от боли.
– Должно щипать. – Света так мало, что я работаю почти вслепую. Кожа колышется на периферии зрения, как марево на горизонте. – Гамамелис подсушит все без ножа. Нет нужды вскрывать и приглашать…
– Я сказал, жжет!
Он цепляется в мое запястье с силой, которой, как я думала, в нем не осталось. Тянет мою ладонь ниже, к самому очагу воспаления, где жар от кожи исходит, как от раскаленных углей.
А затем он надавливает.
Гнойники поддаются с влажным, мерзким хлопком, и звук разрывает тишину, словно крик, захлебнувшийся в грязи. Теплые, густые, зловонные брызги летят во все стороны, попадая ему на горло, мне на подбородок и на грудь платья. Следом накрывает резкий, металлический, протухший запах. Как мясо, забытое в молоке.
Желчь подступает к горлу. Я с трудом сглатываю. Ведь я всю ночь тренировалась не поддаваться тошноте.
Гнойники, медленно выплескивая желтую жижу с белыми нитями, оседают. А затем – движение. Крошечные бледные жгутики лезут наружу, извиваясь, корчась в поисках воздуха. Личинка падает мне на колено и лопается. Другая извивается на моем запястье, оставляя блестящий след.
Он наблюдает за мной – спокойно и выжидающе, как мясник за подмастерьем: упадет ли тот в обморок от запаха. Другая его рука мелко дрожит от ярости, боли или всего сразу.
– Оставь… меня… гнить, – выдавливает он сквозь зубы. – Все мое тело – скверна.
Желчь обжигает горло. Глаза щиплет. Каждый вдох пропитан его вонью. Хочется вздрогнуть, закричать, содрать с себя кожу.
Но я этого не делаю.
Я держу горькую слюну под языком, пока она не начинает жечь зубы. Он хочет, чтобы отвращение прогнало меня? Чтобы я обрекла Дарона на смерть?
Не сегодня.
Я выдерживаю его взгляд. Вырываю руку. Снова тянусь к чаше. Шерсть сначала ныряет в гамамелис, а затем прижимается к его груди под его свистящий вдох.
– Я видела вещи и посквернее, – голос мой ровный, я спокойно промываю рану. – Ваш характер, например.
Гамамелис кусает сильнее теперь, когда раны открыты, его рот кривится от ожога, пока боль не перерастает в ярость.
– Я мог бы велеть повесить тебя за такие слова!
Моя усмешка полна иронии, а страха в ней нет и в помине.
– Как королю гниющего королевства, вам стоит быть изобретательнее в угрозах, – отрезаю я. – Из всех смертей, что я видела в этом году, нет более милосердной, чем виселица.
Снова звук, который мог бы быть смешком, но переходит в хрип. Он хватает кубок, и не чтобы отхлебнуть, а чтобы осушить его залпом, жадными глотками, будто молится, чтобы вода оказалась спиртом, способным выжечь жизнь. Последний глоток поменьше, с вызовом. Он отставляет кубок со звоном, словно показывая, чтоон все еще властен хоть над чем-то.
Это маленькая победа, которая должна была приободрить меня. Но вместо этого на душу ложится тень. Ни один человек не станет терпеть такую боль, такую жгучую агонию из-за одного лишь упрямства. Что-то придает ему силы держаться, обещая избавление от проклятия.
И это явно не просто бред больного. Но что тогда? Какой смысл заставлять его влюбиться в меня, что и так кажется невозможным, если он отказывается питать проклятие? Как мне разрушить веру, которую я даже не могу понять?
– На этом все, – я бросаю шерсть в таз и перехожу к полыни.
Но в покоях уже воцарились сумерки.
Мой взгляд находит измученные шторы, которые душат те крохи дневного света, что еще остались, марлевые затычки в щелях не дают солнцу просочиться внутрь. Я бы тоже была не в духе, сиди весь день в этой непомерно большой могиле.
Я встаю, обхожу ширму, беру оплывшую свечу – осторожно, потому что пламя похоже на пугливого зверька, – и ставлю ее на поднос.
– Огонь, – почти всхлипывает король, зажмуриваясь и поднимая руку, превозмогая боль в плече, чтобы закрыться от яркости. – Глазам больно.
– Конечно больно. Вытащи любую тварь на свет после того, как она прела в темноте, и она заскулит, – я поворачиваю свечу так, чтобы ее отблеск падал на раны, но не слепил лицо. Тень довершает дело, пламя лишь дает намек. – Полночная прогулка в садах пойдет на пользу. Сначала при лунном свете. А там, со временем, и на солнце…
– Под моей кожей – жар, в суставах – пожар, в костях – пламя, – его голос переходит в шипение. – И ты ждешь, что я пойду на прогулку?
– Все это в вас только потому, что вы неделями, а то и месяцами не вставали с этой кушетки. Сидите в темноте, не шевелитесь, вот и гниете изнутри. – Зажав полынь в пальцах, прижимаю ее сначала к краям, затем к центру раны. Острый травяной аромат пробивается сквозь уксусную вонь. – Похоже, тихое гниение – предел мечтаний нашего короля.
Он бормочет что-то такое, чего не простил бы ни один священник, а затем меняет тактику, ввязываясь в другой спор.
– Эта трава прилипнет к гною и врастет в рану.
– Не врастет, – возражаю я. – Она отлично подсушит. Личинки заводятся только там, где мокро.
– Ты говоришь с уверенностью лекаря, а не сиделки.
– Опыт. – Город – суровый учитель. И хотя обычно я забочусь о мертвых, он был бы не так уж далек от них, если бы не Корона. – Закутай что-нибудь мокрое, и оно превратится в кашу. Дай воздуха, и оно покроется коркой. Хлеб, зерно, раны – правила одни и те же.
Он роняет голову под тяжестью короны, золото такое же тусклое, как и его глаза.
– Твои заслуги?
– Два глаза, которые не зажмуриваются, десять пальцев, которые не дрожат, и нос, который чуял запахи и похуже вашего, – гордо заявляю я. – Если я ошибаюсь, можете объявить меня дурой сразу после того, как встанете и пройдете по покоям, не упав.
С табурета у кушетки я беру свежую марлю и кладу ему на плечо. Моя ладонь задерживается там на мгновение дольше, чем нужно: пальцы нащупывают сухожилия под кожей.
Его голова поворачивается к моей руке всего на дюйм, едва заметно. Взгляд преодолевает остаток пути и замирает на моей кисти.
– Ты утомительна.
– Вы не первый, кто мне это говорит.
– Невыносима.
– И это я тоже уже слышала, – я осторожно отнимаю руку, укрывая его грудь неплотной решеткой из бинтов, не стягивая, не закрывая наглухо, оставляя линии жизни между линиями запрета. – Вернусь после полудня.
– Уходи, – отвечает он. – И не возвращайся.
Я встаю. Мой реверанс – преступление против изящества, но я все равно его отвешиваю, потому что от него он хмурится, а я улыбаюсь.
– Приду вечером сменить полынь.
Потому что, если он действительно хочет, чтобы я исчезла, ему придется перерезать мне глотку и окропить моей кровью свою дурацкую корону.
Перевод выполнен для канала «Клитература» и одноименного сообщества ВКонтакте.
Глава десятая
Элара

Этим вечером король спит как человек, который изо всех сил пытается стать трупом, но терпит неудачу на обоих поприщах. Причем спит он даже не в кровати, что стоит в дальнем углу, а повалившись на бок на свою любимую кушетку. Рот его слегка приоткрыт, ловя воздух, который он как будто не очень-то хочет вдыхать.
Сегодня без драм.
Почти разочарованная, я приподнимаю марлю, сначала за края. Раны под ней сухие, личинки свернулись в крошечные ломкие прутики. Если даже во дворце нехватка соли, морское купание пошло бы ему на пользу, хотя я не представляю, чтобы он согласился покинуть этот склеп, который называет покоями.
И все же немного солнца сделало бы то, что не под силу мазям. Свежий воздух выгнал бы гниль из его кожи. А может, даже из его мыслей.
Наложив новый слой полыни, я снова накладываю марлю решеткой, натягивая…
– Мама… – Пальцы мои замирают от стона короля. Этот звук, полный такого отчаяния, заставляет мое сердце содрогнуться. – …должен… разрушить его.
Мама. Офелия?
Если человек в бреду шепчет такое во сне, это должно что-то значить. Это она? Та, кто наделила его этим неугасающим упорством во что бы то ни стало разрушить проклятие? Когда? Какими словами? Какими доводами?
Свеча догорает, ее свет ложится на золото короны, которая криво сидит на его виске. Любопытство поднимается во мне, точно прилив. Я медленно, осторожно протягиваю руку. Пальцы касаются металла, и он кажется почти теплым, будто заимствует ритм его сердца. Я слегка тяну ее на себя.
Ни на миллиметр.
Золото вцепилось в него, став словно продолжением кости. Знаю, я видела, как он сам приподнимал ее. Что случится, если он ее снимет? Можно ли его убить? Так ли передается проклятие? Не отец ли надел эту штуку ему на голову, чтобы в конце концов уйти в небытие, обременив сына этой участью?
Я заканчиваю перевязку медленно, чтобы не разбудить его, и отворачиваюсь.
– Доброй ночи, Ваше Величество.
Свечи мерцают, когда я прохожу мимо. Дверь за спиной со вздохом закрывается. Я спешу в коридор, камни здесь наконец притихли, и я могу осмотреться без спешки. Покои по обе стороны. Окна, выходящие на пруды, конюшни или лес.
Пара изящных двойных дверей осталась приоткрытой то ли из-за чьей-то небрежности, то ли из ностальгии. Я оглядываюсь по сторонам. Слуг здесь мало, так что, полагаю, я могу осмелиться заглянуть внутрь…
Я заглядываю внутрь. Лунный свет здесь храбрее свечей: он проливается сквозь высокое окно. Посреди покоев, точно корабль на якоре, стоит кровать, укрытая слоями тяжелого бархата. Зеркало следит за постелью, его поверхность занавешена тканью, приколотой одной-единственной булавкой, которая ловит лунные блики и робко отдает их назад. Воздух на вкус как старые духи, которые давно перестали быть манящими. На низком столике стоит чаша, слои пыли осели на сухих лепестках роз.
Это не обычные покои.
Оглянувшись через плечо, я захожу внутрь и провожу пальцем по краю резного сундука. Время здесь спит глубоко и безмятежно. Под пылью гладкое и величественное дерево. На прикроватной тумбочке виден след от кольца – много лет назад здесь часто стоял кубок, который поднимала властная рука.
Королевская рука.
Тогда почему он не спит здесь, предпочитая ту жалкую каморку? О чем шептались на этих подушках? Что видело зеркало, на что король больше не хочет смотреть?
Снаружи по камню глухо стучат сапоги.
Я быстро отступаю. Прикрываю двери, оставив лишь узкую щелку, и выхожу в коридор. Вейл идет с нарочитым безразличием человека, знающего эти залы лучше их строителей. Руки сцеплены за спиной, сапоги слишком чисты, чтобы выдать, где они побывали.
Я подхожу к нему.
– Ты двигаешься как предатель.
– Тогда тебе лучше не отставать и следовать за мной, как сообщнице, пока нас никто не увидел. – Он поворачивается, оливковые глаза непроницаемы. – Так и думал, что найду тебя у короля.
– Я только что закончила.
– И даже волосы целы, – усмехается он. – Проголодалась наконец? Кухни давно заброшены.
– Вообще-то, да. – В этих коридорах можно загнать себя до смерти. – Накорми меня, пока я не натворила глупостей. Например, не стала слишком покладистой.
Глава одиннадцатая
Элара

Ночью кухня превращается в нечто иное.
Она становится похожа на часовню после мессы: все чисто, прибрано, стулья задвинуты, прихожане разошлись вместе со своими сплетнями. Очаг притушен и послушно светится углями. Рядом с ним тихо вздыхает остывающий котел.
– Днем я чуял запах капусты. – Забавно наблюдать, как Вейл одну за другой поднимает крышки кастрюль, то и дело поправляя накрахмаленные манжеты, и с недовольным видом заглядывает внутрь. – Где же они ее…
В дверях кладовой появляется девушка с полотенцем на руках и замирает как вкопанная. Она хороша той особой красотой, которую дарит женщинам голод: тонкие запястья, светлые кудри, обрамляющие худое лицо, и огромные глаза. Они становятся еще больше, когда она переводит взгляд с меня на Вейла и обратно, словно оценивая степень опасности.
– Будь добра, – произносит Вейл голосом тихим, как доверенный секрет, – принеси нам поесть. Из того, что осталось.
– Да, разумеется.
Девушка моргает и бросается выполнять приказ.
Она суетится у буфета и возвращается с горбушкой хлеба, куском сыра – белым, как лик страха, – ложкой крошечных луковиц, которых едва коснулась плесень, и горшочком с остатками бульона.
Она расставляет все это на столе и кланяется так низко, что полотенце едва не соскальзывает с ее руки.
– Это все, что есть.
– Этого предостаточно, – говорю я, чтобы она перестала извиняться всем своим видом. – Спасибо.
– Бери, что нужно, – бросает ей Вейл. В его словах нет жестокости, но нет и сочувствия. – А теперь иди и помалкивай.
Она с явным облегчением кивает, должно быть, рада, что он не потребовал того, чего она не может отдать, и исчезает за дверью, словно дым. Невозмутимое спокойствие Вейла ясно дает понять: его ничуть не беспокоит, что она видела нас вместе. Неужели она в курсе его интриг?
– Ты ее до смерти напугал, – замечаю я, когда мы усаживаемся за скобленый стол, испещренный следами тысячи ножей. – Что ты ей сделал, Вейл? – Я не поворачиваю головы, лишь игриво кошусь в его сторону. – Угрожал семье? Соблазнил и бросил в каком-нибудь темном коридоре?
– Не было нужды прилагать такие усилия, – отвечает он. – Страх часто становится побочным продуктом неудачи. Она была предыдущей, кого я подослал соблазнить короля. Достаточно миловидна, чтобы привлечь взор, достаточно долго прослужила здесь, чтобы не вызывать подозрений, но оказалась совершенно бездарна во всем остальном. Ее вывернуло прямо на пол, стоило гнойнику лопнуть у него на губе.
Аппетит на секунду пропал. Значит, она сразу поняла, почему я здесь, только что прибывшая, сижу на кухне рядом с коварным стюардом в час волка.
– А если она донесет?
– И добавит к своему провалу еще и знание о зреющем во дворце заговоре? – он качает головой. – Молчание для нее, Элара, – это не столько мой приказ, сколько способ сохранить голову на плечах.
– Кто еще знает?
– Как можно меньше людей.
– Мисс Хэмпшир?
– Святые угодники, нет! – Прежде чем я успеваю возразить, Вейл протягивает мне всю краюху хлеба. – Верность этой женщины Короне не подточит даже гниль. Я избегаю ее так же, как она меня.
– А ты разве не будешь? – спрашиваю я. – Тут хватит на двоих.
Покачав головой, он наливает воду из глиняного кувшина, который потеет, как камень в летний зной, и ставит кубок возле моей руки.
– Ешь, Элара.
Я ем в спокойной тишине. Лук безвкусный. Сыр твердый. Хлеб? Черствый, само собой.
– Почему ты не женат? – спрашиваю я через какое-то время, не выдержав. – Неужели никогда не хотелось?
Его челюсть едва заметно вздрагивает.
– Я желал жену дольше, чем живу под своим именем.
– Как драматично, – отрезаю я. Если он ждал от меня сочувствия к своим печалям, стоило пригласить на ужин кого-то другого. Мой взгляд скользит к едва заметным морщинкам в уголках его глаз – единственному, что выдает возраст на фоне исходящей от него мужской силы. – Ты ведь не намного старше короля.
– Он немного моложе, это верно.
Я взвешиваю следующие слова, словно монеты, которые жалко тратить, но все же решаюсь.
– Значит, ты еще молод. Здоров. И… – я раздраженно обвожу рукой его лицо, будто пытаясь стереть очевидную истину, – хорош собой.
Шею обдает жаром. Я делаю вид, что это от печки, а не от того, что он действительно привлекателен. Насколько неправильно замечать такое сейчас?
Вейл наклоняет голову, словно разглядывая подарок, доставленный не по адресу.
– Как поверхностно для такой прагматичной женщины.
Его невозмутимый отпор жалит сильнее, чем я готова признать.
– Ну конечно. Если дело не в обертке, значит, начинка подкачала.
Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает.
– А что ты, Элара?
– А что я?
– Почему без мужа?
Я вскидываю плечи и скребу черствой коркой по дну горшка с бульоном.
– Как ты и сказал, смерть не оставляет мне свободного времени.
Его губы трогает тень улыбки.
– Да-да, это мы уже выяснили.
– Может, для тебя это и новость, но дочери могильщиков – не самый ходовой товар в разгар чумы. Да и вообще, – я откусываю еще кусок, потому что горькая правда лучше заходит с полным ртом. – Каждый вечер на моем платье следы болезней. Каждое утро от меня несет гнилью. Немногие мужчины находят это чем-то иным, кроме как мерзостью.
– Я нахожу это честным трудом, – его полные губы немного смягчаются. – Все еще голодна?
Я качаю головой, вылавливая последнюю ниточку разваренного овоща.
– Насколько кровавой была жертва королевы Офелии?
Вейл вскидывает брови.
– Прости, что?
– О-фе-ли-и, – я растягиваю имя, будто он тугодум. – Король звал ее во сне. Это его мать?
– Именно так.
– Очевидно, память о ней не дает ему покоя.
Он изучает мое лицо, словно ища в нем ответы на вопросы, которые боится задать вслух.
– Какое отношение это имеет к твоей цели – быть соблазненной, обрученной и убитой?
– Просто гадаю, не мать ли вложила ему в голову мысль о разрушении проклятия. – Если я найду начало нити, возможно, сумею размотать клубок, пока он не затянулся. – К тому же, легче завоевать сердце, если понимаешь, как оно бьется, не согласен?
– Хм… – он поджимает губы, раздумывая. – Он ее очень любил. Ее коронация была… тяжелой.
– Коронация?
– Так короли называют жертвоприношение, – его большой палец касается моего лба прежде, чем я успеваю отстраниться, и медленно ведет вдоль линии волос. От этого прикосновения дыхание перехватывает. – Каэль снимет свою корону, – почти нежно говорит Вейл, – и наденет ее на твою голову. Коронация королевы. А затем он перережет тебе горло.
Я с трудом сглатываю.
– Почему же коронация Офелии была «тяжелой»?
– Она не знала, что умрет, – он долго смотрит на сучок в столешнице, прежде чем пожать плечами. – Из того малого, что мне известно, я полагаю… ей не сообщили о ждущей ее участи. Ты говорила с ним о матери?
– Я с ним о погоде-то едва могу поговорить, чтобы он не обдал меня своим зловонным настроением. Тело его, может, и гниет вечно, но душа, кажется, уже мертва.
– Непростой человек, – в его голосе слышится резкая нотка.
– И давно ты у него в стюардах?
– Так устал, что, кажется, вечность, – он выдыхает. – И недостаточно долго, учитывая, до какого упадка довел королевство предыдущий стюард, прежде чем повеситься три года назад.
– А что, если бы проклятие перешло к кому-то менее «непростому»? – спрашиваю я, прикидываясь под дурочку. – К кому-то более… склонному прикончить королеву.
Он вскидывает бровь.
– Замышляешь убийство короля прямо при его стюарде?
– О, значит, обман, измена и конвоирование меня под нож твою совесть не беспокоят, а глотка короля – святыня? Очень удобно.
Он внезапно хохочет – звук резкий, как удар кремня о сталь. Для его обычного безразличия это нечто из ряда вон выходящее. Затем он качает головой.
– Для этого королю придется снять корону. А поверь мне, у него нет ни малейшего желания передавать проклятие, которое он намерен пресечь.
– Откуда ты все это знаешь?
– Из книг, – отвечает он, и это слово звучит почти как признание в чем-то постыдном. – Коронационные анналы. Книги учета, которые никто не читает, если только ему не платят за одиночество. Пометки на полях, сделанные священниками в годы рождения наследников. Письма, написанные королевами за год до смерти.
Письма.
Это слово отзывается где-то внутри. Может, там есть и дневники? Если кто-то и записал, как началось это безумие, откуда у короля взялась идея, что проклятие можно разрушить, то это спрятано там. Какая-нибудь проповедь или журнал. Что бы это ни было, оно куда разговорчивее короля и с ним куда проще договориться.
– Я могу их прочесть?
Вейл молча смотрит на меня, а затем отрезает:
– Доступно только для стюардов и членов королевской семьи.
– Хм, ну ты же стюард. Проведешь меня?
– И рискнуть моей должностью вместе с головой? – он на мгновение закусывает губу. – Правила строгие, так было всегда. В библиотеке слишком много тайн.
– Тайн?
– Тех, что, по мнению жрецов, могут положить конец монархии, – шепчет он с полуулыбкой. – Сама королевская родословная… – он качает головой, – уже не безупречна.
– В смысле?
– Как минимум однажды в прошлом проклятие перешло к тому, кто не должен был его нести. Случай замяли, истории переписали, книги рождений сожгли – да здравствует король и все такое, – он усмехается без тени веселья. – Даже шепот не из тех уст может превратить веру в сомнение, а сомнение рушит троны быстрее любой заразы. Так что мимо писца я тебя не проведу, да и не платят мне за то, чтобы я копался в этих записях о чьем-то королевском несварении снова.
Другими словами…
Никаких книг, анналов и писем.
Никакого способа вскрыть прошлое и понять, как мы влипли в это дерьмо. А короля не спросишь. Пфф… Заставить его выпить глоток воды уже все равно что босиком по терновнику гулять. Идея расспрашивать о вещах, которые могут взбесить его и без того взрывоопасный нрав, кажется самоубийством. Преждевременным самоубийством.
Что тогда? Что еще?
– Там есть величественные покои с занавешенным зеркалом, – бормочу я, хватаясь за соломинку. Какие у меня варианты? – Тяжелые шторы на кровати. Прокисшие духи.
– Королевские покои, – подтверждает он. – Да.
– Он там не спит.
– Нет.
– Потому что они ему о чем-то напоминают?
Вейл смотрит на мои руки, а не в лицо.
– Проклятие не оставило в этом месте ни дюйма, не оскверненного мрачными воспоминаниями.
– Что случилось в тех покоях?
Он скрежещет зубами, и в этот момент в очаге громко трещит уголь.
– Не могу сказать. Меня там не было.
Он встает и подается вперед. Поправляет полено, подгребает угли. Наводит порядок в тепле просто по привычке.
Он что… Он ускользает от ответа?
– Интересно получается, – замечаю я. – Ты, кажется, знаешь все… кроме этого.
– А мне кажется интересным твое желание знать жуткие подробности событий, которые ужасны сами по себе. Что бы ни произошло в тех покоях, это случилось давно, еще до Коронации Офелии, и потому не имеет значения. А теперь идем, – он жестом велит мне встать. – Поздно уже. Не стоит попадаться здесь на глаза поварам, когда они придут варить утреннюю овсянку.
Мы идем по темным коридорам, призраки смеха задыхаются в застывшем воздухе мимо холодных каминов, облезлых кресел и кадок, в которых не осталось ничего, кроме земли. Когда мы сворачиваем в длинную галерею со стеклянными стенами, ведущую в незнакомое мне помещение, я невольно выпрямляюсь.
– Оранжерея!
За стеклянной дверью лунный свет превращает железные переплеты крыши в ребра, красит стекла серебром и позволяет ночному небу во всей красе опуститься на это место. Внутри – геометрия столов и шпалер, хранившая былое изобилие: листья, похожие на уши голодных псов, почерневшие в суставах стебли, розовые кусты, срезанные до самых палок, просевшая земля там, где жизнь сдалась под покровом ночи.
– Она прекрасна, – шепчу я, ведь это правда. – Даже мертвым вещам это иногда удается. Можно мне войти?
– Запрещено, – слово падает коротко и сухо. – Приказ короля. Дворец под управлением мисс Хэмпшир. Она приводит сюда садовника на рассвете по нечетным дням.
– Хм.
Я прижимаюсь носом к стеклу так, что оно жалобно скрипит, пытаясь рассмотреть хоть что-то сквозь туман от собственного дыхания. Протираю стекло рукавом и замираю. На колонне тускло блестит бронзовая табличка – овальная, намертво вбитая, как закон.
ДАР КОРОЛЕВЕ
В ЧЕСТЬ РОЖДЕНИЯ
ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА ПРИНЦА,
СЫНА И НАСЛЕДНИКА КОРОЛЯ МЕРРИКА.
Четкие и гордые, несмотря на пятна коррозии, буквы ловят лунный свет. Дыхание снова затуманивает стекло. Если это принадлежало его матери, зачем запирать это место? Если он так сильно ее любил, зачем позволил саду, который ей нравился, сгнить до костей?
Может быть, именно потому, что любил.
Может, он не выносил мысли о том, что то, к чему она прикасалась, продолжает жить, когда ее самой уже нет. Розы, осмелившиеся расцвести, кровоточили бы красным, напоминая о ее последнем дне. Проще срубить все под корень, чем позволять им напоминать о потере. О том, что отняло у него проклятие.
– Это жестоко, – говорю я. – Не просто убить любимого человека, но еще и мать своего ребенка.
Вейл мгновение молчит.
– Полагаю, что так.
За табличкой открывается сад: дорожки, посеребренные светом, живые изгороди, подстриженные кем-то, кто ценит порядок даже в руинах. Вдалеке мерцает фонтан, статуя в капюшоне высится над тихим плеском воды.
Там красиво. Там… идеально.
В груди что-то шевелится. Если я приведу его сюда, дам королю подышать воздухом, почувствовать свет, может, его нрав смягчится? Может, он заговорит? Может, я смогу отследить нить его безумия до самого истока и обрубить ее?
– В следующую ясную ночь я приведу его сюда, – говорю я скорее себе, чем Вейлу. – Луна не такая яркая, глазам не будет больно.
Вейл резко выпрямляется.
– Не смей.
Я отрываю лицо от стекла и смотрю на него.
