Текст книги "Коронуй меня замертво (ЛП)"
Автор книги: Лив Зандер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
– Это еще почему? Он вялый, ворчливый, с ним невозможно договориться. Его характер было бы легче выносить, если бы хоть изредка его души касалось что-то простое, вроде лунного света.
– А что, если этот «улучшенный настрой» он использует лишь для того, чтобы еще больше укрепиться в своей решимости? Ты об этом подумала? – его голос становится холодным как камень. – К тому же, ты слишком торопишься, а это может окончательно погубить мой план.
– Без его откровений он и так загублен! – огрызаюсь я. – Мне нужно…
– Что тебе нужно, Элара, так это терпение.
– Терпение? – Это слово вырывается резче, чем я планировала. – Дарон гниет заживо с каждым днем, пока я трачу время, ходя на цыпочках вокруг королевских капризов! Ты хочешь, чтобы я сидела сложа руки, пока король своим унынием сводит моего брата в могилу?
Вейл медленно и расчетливо выдыхает через нос.
– Ты не понимаешь, как здесь все устроено. Ты знаешь короля несколько дней, я же – годы.
– И чего ты добился за эти годы? – бросаю я прежде, чем успеваю прикусить язык. – Провала. Вот почему ты оказался у моей двери, помнишь? – Воздух между нами искрит от ярости и вызова. И от чего-то более горячего, чему я не смею дать название, поэтому просто отворачиваюсь. – Я не собираюсь сидеть и ждать…
Его рука быстро, крепко цепляется в мое предплечье.
– Элара.
Мир кренится.
Я разворачиваюсь прямо к нему, ударяясь плечом в его грудь, у обоих вышибает дух. Холодное стекло целует позвоночник. Он так близко, что я снова чувствую его запах росы и гвоздики, а стекло оранжереи гудит в унисон с ночью. Между нами натягивается тугая, яркая нить, подожженная с двух концов.
Я упираюсь ладонью в его жилет, чтобы удержать равновесие и не признавать, что у меня подкашиваются ноги.
– Ты делаешь мне больно.
Его пальцы расслабляются, но не отпускают. Оливковые глаза скользят к моим губам, а затем снова возвращаются к глазам.
– Соблюдай правила, – шепчет он так тихо, что воздух начинает дрожать. – Делай, как я говорю.
Когда он отступает, освобождая мне путь и уходя из лунного пятна, я вырываю руку и, громко топая, возвращаюсь в знакомый коридор.
– Сам следуй своим идиотским правилам.
У меня будет свой план. Даже если он меня убьет.
Особенно если он меня убьет.
Глава двенадцатая
Элара
Скрип-скрип-скрип.
Святые угодники, кресло на колесиках, которое я нашла в лазарете, звучит как нора обезумевших мышей, когда я качу его через порог королевских покоев. Протащить эту махину мимо мисс Хэмпшир, чтобы она ничего не заметила, было задачей не из легких. С Вейлом было проще, но главным образом потому, что он блаженно отсутствовал с тех самых пор, как мы повздорили в оранжерее.
Пора выводить короля.
Вон из этих покоев, вон из мрака, прочь от привычки самобичевания. Если он задвигается, то, возможно, заговорит. Если заговорит, то покажет мне человека под этими руинами. Если я найду в нем человека, то смогу отыскать и его сердце. А если его сердце будет у меня… тогда, быть может, я узнаю, кто научил его бороться с проклятием вместо того, чтобы кормить его.
Я упираюсь ногой в заднюю ось, проверяю, не слишком ли шатаются колеса, и налегаю на ручки, пока правое колесо не начинает скорее стонать, чем визжать.
– Добрый вечер, Ваше Величество.
Он сидит там же, где и всегда: полубоком на этой низкой кушетке, словно попытка лечь стоит слишком больших усилий.
– Пришла досаждать мне в такой глухой час? Тебе следовало бы… что… что это такое?
– Кресло, – отвечаю я, пожалуй, со слишком явной бодростью в голосе. – С колесиками.
Между его бровями пролегают две морщинки, натягивая розовую кожу, которую я вчера так старательно выхаживала.
– Мисс Хэмпшир никогда бы на это не согласилась.
– Вот поэтому я и протащила эту штуку в обход ее покоев.
– Я отказываюсь.
– Либо кресло, – заявляю я ему, похлопывая по подушке так, что она выдыхает пыль, будто старик, прочищающий горло, – либо я зажгу каждую свечу в этом мавзолее, расставлю их перед вами в ряд и привяжу ваши веки марлей к бровям. Выбирайте, что чудеснее.
Его легкие почти вспоминают, как смеяться, но тут же оставляют эту попытку, когда в груди что-то хрипит.
– Ты ничего не знаешь о чудесах.
– Я знаю, что они редко случаются с ленивыми, – я подхожу к нему вплотную. – Наклонитесь вперед. Ногу под себя. Раз. Два. Тр…
– Не смей на меня считать.
– Тогда двигайтесь на счет «раз».
Он ворчит слово, которое могло бы развязать войну, будь оно произнесено при дворе, но все же ставит босую, холодную ногу на пол, и в том, как он пробует пол на ощупь, прежде чем перенести вес, видна былая грация. На мгновение плоть в нем перевешивает гордость. Затем гордость берет верх, и плоть следует за ней. Он падает в кресло как король, отказывающийся уступать даже гравитации.
– Одеяло, – я подтыкаю его ему под ноги.
Его взгляд падает на мои руки и на мгновение задерживается там.
– Мне следовало бы тебя прогнать.
– Конечно. Сделаете это сразу после прогулки.
Мы со скрипом выезжаем в коридор. Чем ближе к садам, тем сырее становятся камни. Два лакея шепотом спорят, что им делать при виде гниющего короля, и стоит ли делать хоть что-то. В итоге они делают то, что мужчины умеют лучше всего – ничего.
Боковая дверь заедает, как и положено старым дверям, но мое плечо быстро справляется с ней. Внутрь врывается холодное дыхание ночи. Король вздрагивает от первого укуса холода, но затем замирает, словно прислушиваясь к чему-то, чего не слышал очень давно.
– Ветер, – подсказываю я ему.
Он издает короткое хмыканье.
– Он жалит.
– Он напоминает, что у вас есть легкие.
Сад борется за жизнь как может. Где-то вода точит камень. Роса впивается крошечными жадными зубками в края старых туфель. Я съезжаю с каменных плит на ковер из черно-зеленого мха, и колеса затихают под половинчатой милостью луны.
– Вы часто сюда приходили? – вопрос звучит невинно, если не считать того факта, что его мать явно любила растения. Зачем иначе дарить оранжерею? – Я имею в виду, раньше. До того как гниль вскарабкалась на эти деревья.
Он приподнимает одну ногу, обнажая бледные пальцы, и позволяет подушечкам скользнуть по влажной траве.
– Когда-то, – выдыхает он. И затем, более неохотно: – Часто.
Он изучает небо, словно человек, которому неловко, что его поймали за любованием звездами. Затем кашель сотрясает его грудь.
– Холодный воздух причиняет вам боль? – спрашиваю я.
– Он напоминает мне, что у меня есть легкие, как ты и сказала, – он опускает взгляд вниз на грудную клетку и смотрит, как та поднимается и опадает. – Боль, как картограф… она чертит границы.
– Это полезно. Границы не пускают дураков внутрь.
– Меня больше беспокоят дураки, которые внутри заперты.
Смешок вырывается у меня прежде, чем я успеваю его подавить. Он вскидывает голову, пораженный моим весельем, будто случайно проронил маленькую шутку и не знает, стоит ли ее поднимать.
Затем уголок его рта ползет вверх в почти улыбке.
Лунный свет в этот миг – лжец с добрыми намерениями. Он сглаживает яростную красноту до соляной бледности, красит его глаза в синий, проводит четкую черту вдоль высоких скул и челюсти, где выжило благородство. Коротко стриженные золотистые волосы напоминают пшеницу в инее. Если присмотреться, его рот – тонкая, решительная линия. Даже его рука на одеяле кажется красивой: рельефные суставы, длинные пальцы и…
Он перехватывает мой взгляд.
На миг за его глазами мелькает что-то острое – стыд, возможно, или гнев от того, что его видят кем-то большим, чем просто развалиной.
– Смотри на дорогу, – бросает он слишком тихо, слишком быстро, снова уставившись вперед.
– Простите, – слова выходят сухими, ломкими, загривок обдает жаром.
Воцаряется тишина, затянувшаяся настолько, что мне кажется, я его потеряла. Затем он медленно расслабляется – плечи опускаются, он делает долгий, глубокий вздох.
– Я занимался на восточной лужайке, – решается он заговорить осторожно, словно предлагая мир в битве, которую мы оба устали вести. – Свитки. Одеяло. Моя мать, с грохотом закрывающая окна, когда у нее начинали чесаться глаза и нос. – Вдох, мягче. – Изредка она выбиралась наружу и баловала меня партией в шахматы под деревом.
Под ребрами отпускает что-то, что я, должно быть, сжимала с самого выхода сюда. Это первый раз, когда он поделился со мной чем-то личным.
Проблеск надежды.
– Она позволяла вам выигрывать?
– Никогда. Говорила, что проигрыш учит выдержке. – Уголки его рта ползут вверх. Он улыбается, по-настоящему. Затем улыбка вздрагивает, гаснет и умирает. – Очевидно, урок не пошел мне на пользу.
И снова эти тиски под ребрами, сжимающиеся от печали в его голосе, от напряжения, повисшего в воздухе. Я могла бы надавить, спросить, чему еще она его учила, кроме как проигрывать – например, как разрушить проклятие, – но меньше всего мне нужно, чтобы моя нетерпеливость убила эту редкую мирную минуту.
– Ваша грудь хорошо заживает, – говорю я, выбирая более мягкую тему, и направляю кресло к шепоту воды. – Глаза очищаются, и сегодня на лице нет новых ран. – Даже залысины на голове, кажется, покрываются пушком новорожденного золота. – Корона была щедра.
– Да, мы окружены ее милосердием. Давай же падем ниц в благодарности. – Мышца под его ухом дернулась. – Мне не нужно ни одно из ее подношений.
– Я заметила, – я замедляю ход кресла, словно обход острых углов в этом разговоре – физическое препятствие. – В иные дни она заживляет раны лишь немногим быстрее, чем вы успеваете их расковырять. Словно это гонка, в которой вы твердо намерены победить, проиграв. – Вдох для храбрости. – Еще один урок от кого-то?
Он поворачивает голову, словно хочет посмотреть на меня, но замирает с открытым ртом, и его взгляд падает на пальцы ног.
– Мне наскучило говорить о себе. Расскажи что-нибудь о себе.
Я прижимаю язык к небу. Я была так близко, правда? Но теперь это неважно, он меняет тему, возводя стену против моих усилий.
– Что бы вы хотели узнать?
– Расскажи о своей семье. О чем-то, к чему возвращаются твои мысли, когда ты остаешься одна в своих покоях по ночам.
Пальцы крепче сжимают ручки кресла, я мучительно пытаюсь найти светлое воспоминание, способное сохранить этот настрой. Большинство из них так далеко в прошлом, но… может, это? Дарону семь лет, в его волосах мука, он сражается на мечах черствой коркой хлеба, клянясь, что заставит обед рассмеяться прежде, чем тот будет съеден. Что-то достаточно теплое, чтобы удержать момент, но…
– Твоя семья в порядке? – король прерывает мои мысли. – Здоровы? Или они… больны?
Вопрос затягивается проволокой вокруг моих костяшек. «Будь честной», – говорил Вейл. Но что, если правда эту ночь и уничтожит?
– Мой брат… – я набираю полные легкие воздуха, чтобы голос не дрожал, чувствую его металлический привкус, и ответ рассыпается на зубах. – Гниль грызет его ногти. Потерянный сустав не дает ему спать. Он дурашливый. Он слишком худой. Он… любим.
Тишина.
Разрывающая сердце тишина.
– Правление Гнили. – Челюсть короля сжимается на этих словах со скрежетом, и то немногое тепло, что мы собрали, улетучивается вместе с ними. – Я прекрасно знаю, что говорят на улицах.
– Улицы не созданы для добрых слов, а переулки и подавно, – я поворачиваю нас к воде. Быть может, это отвлечет его лучше, чем воспоминания. – Смотрите. Тот самый фонтан, который я нашла вчера.
Издалека статуя в центре могла бы сойти за человека. Вблизи различия становятся очевидными. Плащ, наброшенный на плечи, состоит в основном из жил. Левая рука поднята ладонью вверх, предлагая сердце, которое вовсе не сердце – слишком гладкое, слишком идеальное, символ, облаченный в вены. Правая рука спрятана глубоко в складках. Можно назвать это лицо прекрасным, если ты поэтичен. Можно назвать его черепом, если ты пьян и честен.
Каким-то образом это и то, и другое.
– Что это?
– Смерть. – Он почти выплевывает это слово, глядя на статую как на родственника, которого едва терпит. – Напоминание о том, что мы задолжали этому бесчувственному чудовищу. Его воздвиг мой отец.
Последнее слово пропитано таким презрением, что от него могли бы остаться лужи на земле.
– Вы его не любили.
– Корона потребовала, чтобы я перерезал ему глотку. – Его руки цепляются в одеяло, костяшки побелели. – Ты знала? Тебе кто-нибудь рассказывал, как передается корона?
Я качаю головой.
– Мисс Хэмпшир не одобрила бы таких разговоров.
– Вот так это и происходит. Отец коронует сына, а сын приканчивает отца. В этом вся милость, – его голос становится резким, – но мне не нужна была милость.
Тишина почтительно отступает, когда я спрашиваю:
– А чего вы хотели?
– Вонзить клинок ему в глаз, – отчеканивает он. – А затем в другой. Он визжал как животное, и мне это нравилось. Я вскрыл ему шею, я вонзил нож в пах. Я вспорол ему брюхо, которое он набивал, пока читал мне нотации о добре – удар, удар, удар – пока даже Короне не стало скучно, и она не сочла дело сделанным. Многие годы я ждал возможности убить его. – Он плотно сжал рот.
Мой язык превращается в кусок железа, он не шевелится. Каждая умная фраза, которую я заготовила, умирает на губах, как муха в молоке. Я подбирала в переулках людей, разделанных подобным образом, но есть разница между тем, чтобы собирать куски, и тем, чтобы слушать, как рука, сотворившая это, говорит, что ей нравился звук.
Я сглатываю пыль, цепляясь за эту обнаженную правду между нами – за якорь, который мог бы стать путем к его уязвимости.
– Вы были…
– Довольно. – Слово прошивает холодный воздух ледяным осколком. – Назад.
– Мы могли бы…
– Назад! – К нему возвращается прежняя, холодная жестокость. – Ты меня слышишь?! Отвези меня назад! Немедленно!
Это не рев. Для рева нужно дыхание.
Это удар хлыста.
Он заставляет меня действовать, мои шаги неверны, словно я иду босиком по осколкам своего жалкого поражения. В ближайшее время из него ничего не вытянешь. Все заперто на замок из дурного нрава и упорства, и у меня нет проклятого ключа к этим дверям.
Но, может быть, ключи мне и не нужны.
Только не тогда, когда у меня есть отмычка.
Если я не могу выманить зацепки из уст короля, я украду их из чернил и пергамента. Ложь. Отвлекающие маневры. Что-то должно помочь мне пробраться в библиотеку или к каким-нибудь второстепенным записям, даже если придется симулировать интерес к истории королевского несварения.
Кресло визжит, и изгородь за спиной откликается коротким, отчетливым шорохом. Я не оборачиваюсь. Если это слуги, мне лучше оказаться поближе к архивам прежде, чем мисс Хэмпшир пронюхает об этом инциденте и выставит меня вон, невзирая на желания короля. А если это Вейл?
Пфф… Он наверняка посмеивается в темноте, пересчитывая мои ошибки как четки.
Глава тринадцатая
Элара

– Только для членов королевской семьи и стюардов! – Бам! Писец захлопывает книгу, выдыхая мне в лицо облако пыли.
– Мне нужны только анналы покойной королевы, – я подхожу ближе к его изъеденному червями пюпитру, потому что трусость – это болезнь, а я родилась со стойким иммунитетом к этой заразе. – Дневниковые записи, касающиеся короля. Заметки о здоровье.
– Что тебе нужно, так это дверь за спиной, – старый лысый писец поднимает взгляд ровно настолько, чтобы откашляться в тряпицу, окрашивая ее в цвет переспевшей вишни. На его манжетах виднеются пятнышки там, где кровь и гной промахнулись мимо тряпки. – Горничные смотрят описи белья, а не королевские хроники.
– Я не горничная, – отрезаю я. – Я личная сиделка короля. Чем больше я понимаю о его детстве, тем лучше смогу служить Его Величеству.
Он макает перо в чернильницу, и дрожь, сотрясающая его руку, заставляет чернила ложиться на страницу неровными пятнами. Мокрый хрип прерывает его работу. Он наклоняется в сторону и, не стесняясь, сплевывает в щербатый таз, по фарфору тянутся красные нити.
– Родословная, – он стучит костлявым пальцем по обложке ближайшего тома. Сустав щелкает. – Стюарды. – Его взгляд поднимается на меня: один глаз карий, другой – сморщенная сухая слива, гниющая в глазнице. – Уходи.
Я разворачиваюсь на каблуках так резко, что половицы жалобно стонут, и вылетаю в коридор. Ярость обжигает язык, как щелочь. Мало того что король захлопнулся прямо в саду, едва начав говорить, так теперь еще и книги не открываются! Как мне поддеть петли этого проклятия, когда каждый в этом месте только и делает, что учит двери оставаться закрытыми?
Это невозможно!
– Уф-ф!
Библиотека действительно под запретом. Вейл говорит только то, что хочет. А за последние дни он не проронил ни слова. Как еще я могу…
В животе что-то екает.
Легкое головокружение. Чувство парения.
Я замираю как вкопанная прямо там, где справа открывается тенистая ниша. Мой взгляд невольно поднимается и замирает на двойных дверях пустующих королевских покоев.
Это чувство в животе усиливается.
«Это случилось еще до Офелии», – сказал Вейл. Но если это правда, почему короля это так волнует? Это не имеет смысла. И если ни Вейл, ни библиотека не хотят открывать свои тайны, что ж… возможно, заговорят сами покои!
Я кладу ладонь на защелку и слегка дергаю ее. Сегодня двери закрыты, но, в отличие от оранжереи, они не заперты. Прислушиваюсь, не слышно ли дыхания по ту сторону. Тишина. Я толкаю.
Ручка поддается, и дверь распахивается со вздохом, будто она сдерживала дыхание долгие годы. Внутри все то же прибранное одиночество: занавешенное зеркало, укрытая кровать.
Оглядываюсь через плечо.
Никого.
Я проскальзываю внутрь. Закрываю дверь. Здесь должно что-то быть. Письмо. Запись в дневнике. Давно забытая тайна. Что угодно, что объяснит, почему король избегает этой комнаты, и как это связано с его отказом исполнять долг – кормить Корону.
Я начинаю поиски.
Ящики выстланы бумагой, ставшей хрупкой от времени, но внутри ни единого росчерка пера. Гардероб: платья спят на вешалках, сшитые для празднеств, которые обернулись похоронами. Сундук в углу пахнет кедром, чистое постельное белье и… ничего такого, что стоило бы прятать. Я провожу пальцами по щели под каминной полкой. Ничего, кроме сажи.
Скрип шагов.
Ныряю за занавеси кровати и замираю, вжавшись в стену. Сердце делает четыре гулких удара. Звук затихает.
Теперь я двигаюсь медленнее. Покои открывают свои секреты тем, кто перестает спешить. Зеркало просит, чтобы его открыли, но я отказываюсь. Зеркала слишком хорошо умеют заставлять людей верить в то, что они видят. А вот дерево…
Дерево не льстит.
Оно ведет счет.
Блеск на крышке сундука расскажет, как часто рука искала его для утешения. По запаху можно понять, чем кормили доски – воском или щелочью, а по тому, как пол вздыхает под коленом, слышно, лжет ли он о гнили. Стыки выдают мастера; занозы – небрежность.
Зеркала – это мнения.
Дерево – это улики.
Опустившись на колени, я ощупываю доски, позволяя древесине говорить со мной: стучу костяшками, ища пустоты, надавливаю кончиками пальцев там, где дерево поддается, осторожно поддеваю подозрительно выглядящий шов. Отвечает только пыль. Никаких шатающихся планок, никаких тайников для секретных записок. Я проползаю по периметру, впитывая коленями холод, прижимаясь щекой к полу, чтобы услышать ложь. Ничего. Ничего. Ниче…
Есть! Пятнышко на доске, совсем рядом с ковром.
Не пыль, не жук. Слишком правильное для грязи, слишком плоское для древесной смолы. Коричневое – таким становится все засохшее.
Как старая кровь.
Я запускаю пальцы под край ковра и медленно тяну его на себя. Ткань цепляется, как корка заживающей раны, а затем отрывается с негромким треском…
…и пятно расцветает.
Сначала оно кажется просто странным отблеском – кругом, отполированным сотней неистовых чисток, которые стерли границы, но вогнали цвет в самую глубь дерева. У меня пересыхает во рту, когда я откидываю ковер еще дальше, и пятно растет, разбухает, словно…
– Что ты делаешь?
Я вздрагиваю, ковер падает на пол смятыми складками, сердце пропускает удар. Резко оборачиваюсь к двери.
Вейл прислонился к косяку, словно этот проем был выстроен специально под него. Солнечный свет из коридора ложится полосой на его плечо, придавая лицу теплое сияние.
– Нарушаю правила, – бросаю я. Мне не нравится, когда меня ловят, а когда отчитывают и подавно. – А у тебя какое оправдание?
– Слышал жалобу от писца. Какая-то горничная требовала доступа в библиотеку. – Его губы едва заметно трогает улыбка. – Сказал, что девица «строптивая». Я не стал спорить, у старика талант на эпитеты.
Я тоже не спорю, устраиваясь на полу поудобнее, чтобы показать: я не намерена так просто сдаваться.
– И ты решил на меня поохотиться.
– Я тебя искал, – поправляет он. – В покоях тебя не было. У короля тоже. Замки в оранжерее ты не взламываешь. Осталось только… – он кивает на комнату. – Здесь.
– Чтобы сделать что? – слова звучат тихо и угрожающе. – Помешать мне выяснить то, о чем ты умалчиваешь?
Он молчит мгновение, прежде чем закрыть за собой дверь – не на защелку, но достаточно плотно, чтобы из коридора не подслушивали. Он подходит и опускается на ковер рядом с пятном крови, хотя видно, что преклонять колени для него – дело непривычное.
Его взгляд падает на то, что еще видно из-под ковра.
– Ты его нашла.
Тон ровный, без удивления.
– Оно старое.
– Есть и постарше, – слова вырываются неохотно, будто против воли. – У этого дворца пятна в самых костях. На кухнях. Под часовней. На полах в отхожих местах. – Его рот сжимается. – Это еще не самое страшное.
– Почему ты скрыл это от меня?
– Потому что ты лезешь в кроличью нору, – мягко говорит он. – А на дне этой норы нет ничего, кроме заноз. – Короткий смешок. – И это говорит та, кто так не хочет терять время.
Последнее задевает меня сильнее, чем хотелось бы.
– Чья это кровь? – спрашиваю я. – Офелии?
Он выдыхает через нос.
– Нет. До нее.
– Значит, в этих покоях умерла королева.
– Королевы умирали во многих покоях.
Я снова смотрю вниз, отгибая ковер еще на дюйм, обнажая неровные края бурого пятна.
– Кто здесь истек кровью?
– Элара, этот дворец – обернутая в бархат мясницкая колода8. – Он смотрит на пятно с напускным безразличием. – Ты нашла отметину. Поздравляю. Если мы отдернем все ковры в этом крыле, найдем еще десяток таких же.
– Черт возьми, Вейл, кто…
– Королева Маэрин, – он протягивает руку и накрывает пятно краем ковра, стирая его из виду. – Вторая жена короля Меррика и его жертва.
Я недоверчиво хмурюсь.
– Тогда почему Каэль избегает этой комнаты?
– Кровать Меррика. Зеркало Меррика. Ночной горшок Меррика. Полагаю, он сторонится ее, потому что здесь все воняет ненавистным отцом, – его голос становится резким. – Каждую ночь это огромное кровавое пятно напоминало бы ему о том, что должно случиться с его будущей женой. О том, что его отец сделал с матерью, которую он обожал.
Мои пальцы выпускают край ковра. Это звучит логично. Учитывая то, как Каэль отзывался об отце в саду… Да, это имеет смысл. Но почему тогда в глубине сознания что-то продолжает настойчиво шептать?
Я отмахиваюсь от этих мыслей, все равно сейчас от Вейла другой версии не добьешься.
– Зачем ты пришел?
– Извиниться.
Я издаю короткий смешок.
– Ну конечно.
– За оранжерею, – говорит он, и слова выходят из него тяжелыми осколками. – За то, что… повысил голос. За то, что схватил тебя. Довольно грубо. – Он даже не пытается приукрасить. – Мне жаль.
Я не свожу глаз с пятнышка крови, потому что если посмотрю на него, то могу забыть, что должна злиться.
– Это ничего не меняет.
– Посмотри на меня… – его рука медленно поднимается, он касается моей челюсти основанием ладони. От него исходит тепло, большой палец замирает под скулой. Он не поворачивает мою голову силой. Он ждет, спрашивая кожей там, где грубость оставила бы синяк. – Пожалуйста, посмотри на меня.
Это не приказ.
Просьба.
Я вру себе, что не прижимаюсь к его ладони, когда наши взгляды встречаются. Не дай бог мне заметить его чистое тепло, едва уловимый аромат гвоздики или то, как мой глупый пульс послушно ускоряется от его прикосновения.
Что не так с этим невыносимым человеком?
– Чем глубже король тонет в своем упрямстве и болезни, тем больше работы ложится на меня, – выдыхает он, и воздух между нами становится густым. – Переносить хлеб оттуда, где он гниет, туда, где он уцелеет. Разбираться с налогами, которые никто не может платить. Подписывать указы, которые уже ничего не значат. Заполнять тишину, которую он оставляет после себя. Хоронить правду, пока она не превратилась в слухи. Элара, я… – его голос срывается, путается и снова обретает твердость. – Я устал.
Его обнаженные и беззащитные слова ложатся между нами. Что-то под ключицами смягчается, как тесто, поднимающееся в тепле. Сострадание просачивается внутрь прежде, чем я успеваю запереть дверь. Потому что я знаю, каково это – устать от миллионов усилий, ведущих в никуда.
– Я хочу, чтобы это прекратилось. – Его ладонь скользит по скуле, уже не притворяясь чем-то иным, кроме ласки. – И не ради королевства, не буду прикидываться таким уж героем. Ради меня. – Его большой палец, медленный, как сама мысль, ведет по краю моей челюсти и останавливается у уголка губ. – Если я поставил свое отчаяние выше твоего… прости.
Сердце робко, но часто трепещет под его пальцами. Он так близко. Такой теплый. Мне хочется сильнее прижаться лицом к его руке.
Но я этого не делаю.
Наверное, я просто не умею – моя кожа привыкла к холоду смерти, к тяжести тел, которые не отвечают на объятия. Я отстраняюсь, позволяя его руке упасть, и стараюсь не вздрогнуть от прохлады, коснувшейся щеки.
– Он… он открылся мне, – быстро говорю я, сглатывая комок в горле. – Немного. Пошутил в саду. Улыбнулся. Говорил о матери. Спрашивал о брате. – Я чувствую предательскую мягкость в голосе при упоминании Дарона и тут же ее пресекаю. – Но этого мало. Каждая секунда на счету. Мне нужно понять его быстрее, не донимая расспросами, которые портят ему настроение. Взгляд в его прошлое не только поможет в этом, но и, возможно, подскажет, как убедить его накормить Корону.
Челюсть Вейла сжимается – так мужчины затягивают пояс перед тяжелой работой.
– Если бы в библиотеке был ответ, не думаешь ли ты, что я бы уже его нашел?
– Мужчины могут смотреть в упор и не видеть.
– Кое-что ты о мужчинах знаешь… – он молчит ровно столько, чтобы я поняла: я слушаю его дыхание, как дура. Когда он заговаривает снова, в его голосе слышится обреченность, облеченная в вежливость. – Через пять ночей я попробую провести тебя в библиотеку.
– Через пять? – вырывается у меня. – За это время мой брат может потерять еще пять пальцев.
– Ну, по четвергам писец кашляет сильнее, это послужит нам прикрытием, – саркастично бросает он. – «Родословная и стюарды», Элара. Это правило покрепче, чем бинты на руке прокаженного. Я стюард, а ты – никто из этого списка, а значит, эта вылазка требует… изящества.
– Хорошо. – Мой взгляд падает на пятнышко крови, выглядывающее из-под края ковра. Оно старое, да. Но не древнее. – Через пять ночей.
