Текст книги "Магл (СИ)"

Автор книги: Лилиан Катани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)

Есть не хотелось от слова совсем, руки плохо слушались. Апатия накрыла. Да и моему новому телу полезно будет, похудею. Сиделка стала кормить меня с ложечки. Не хотел. Доктор Джефферсон пригрозил питанием через зонд. Еда была… сносной, но пресной. Пережившему голодные девяностые нормально. Есть можно.

Так называемые родители и кузен приезжали каждый день. Привозили много сладостей, которые я тайком скармливал Гарри, мне вредно, а ему в самый раз. Хотя, признаться, хотелось до жути их съесть, но разум брал верх. Парень помогал мне ходить по этажу, читал вслух, катал машинки, которые привезли родители, вместе со мной. С родителями я старался не говорить – строил из себя угрюмого болезненного ребенка. Боюсь, что заметив подмену, меня упекут в дурку или сдадут на опыты. А так спишем всё на травму.

В зеркале отражался белобрысый полноватый мальчик с голубыми глазами и ёжиком коротких волос, одетый в пижаму с машинками и смешные синие тапочки с помпончиками. Пижама была маловата – рукава и штанины стали короткие. В больнице я немного похудел и вытянулся почти на три сантиметра (интересно, сколько это в дюймах?). В зеркале отражалась уже не свинья в парике, а просто полный, но не безобразный мальчуган. Придерживаясь за стену, я вышел из палаты и побрёл по коридору. Я лежал на VIP-этаже – отдельная палата, сиделка на троих (а не на этаж), диваны в коридорах. Вернон постарался для сыночка. Сегодня Дурсли привезли Гарри в нормальной школьной форме – по размеру, видимо, испугались, что будут пальцем тыкать в них или кто-то уже сделал замечание, и опять – кучу сладостей. От верещания Петуньи хотелось сбежать. Её причитания о моей худобе раздражали как зудящий комар. Сладости скормил Гарри. Его счастливые глаза были мне наградой. Когда они уехали, я вздохнул с облегчением. Доктор Джефферсон сказал, что лежать мне ещё полторы недели – десять дней.

Я брёл по коридору, держась рукой за стенку, часто останавливался передохнуть. В конце этажа кто-то пел песню, да так громко.

– Ра-а-асцветали яблони и груши, па-а-аплыли туманы над рекой…

Сердце сжалось. Хм, интересно, там русский или просто песню выучил? Прибавил ходу, стараясь быстрее оказаться возле вожделенной палаты. Пока я шёл, «Катюша» сменилась на «Журавли». Мужчина допевал последний куплет, когда я дошёл до двери.

На кровати лежал привязанный дедок, лет шестидесяти пять на вид. Его лицо было в морщинах, левую щеку пересекал шрам. Из-под бинтов проглядывала татуировка с номером, видимо, он был в концлагере. Судя по бинтам, дедулю только из операционной привезли. Зайду попозже, поболтаю. Я усмехнулся про себя: «Марти Сью – вперёд!». Осталось только магические способности заиметь, найти дракона и полететь уничтожать крестражи! Угу. Мечтаем дальше, где моя губозакаточная машинка? Но это, несомненно, удача! Этот старик может стать моей легендой в мире легализации знаний русского и немецкого. Просто отлично! Осталось его уговорить, чтобы он со мной поболтал.

Выйдя из палаты, тихонько двинулся к себе, повалился на кровать и уснул.

Глава 5 Борис Аркадьевич

От автора. Курсивом выделена русская речь.

Хмурое серое небо нависало и давило своей мрачностью. Тяжёлые капли дождя стучали по подоконнику. Май месяц в Лондоне – не лучшее время.

Я стоял возле окна в коридоре и хмуро смотрел на улицу. За окном простиралась Темза и Тауэрский мост. Больница Лондон Бридж ⁽¹⁾. находилась почти в самом центре города. Через тридцать лет это будет одна из самых лучших клиник Европы. Сюда будут стекаться толстосумы со всего света, безнадёжные больные, сложные пациенты. Димка здесь стажировку проходил. Чуть ли не слюной захлёбывался от восторга, когда описывал все красоты. Но сейчас не двадцать первый век, иллюминации пока нет.

Серый вид из окна навевал тоску и грусть. Раньше я любил непогоду – дождь, снег. Дождь прекрасен – он смывает всё чужеродное, наносное, показывает истинную сущность. Я любил гулять в дождь. Наденешь куртку-непромокайку, резиновые сапоги и пойдёшь по поселку. Измеряешь глубину каждой лужи, запуская в них пенопластовые кораблики. Промокший и продрогший идёшь домой. Мать ворчит и растирает тело водкой, старший брат гладит серого кота, пригревшегося у печки.

А здесь, в Лондоне? Серая Темза и не менее серый Тауэрский мост, серые прохожие, спешащие куда-то. Все безликое, серое, грубое. А я в Россию, домой хочу…

– А я в Россию домой хочу, я так давно не видел маму… – прошептал я, и одинокая слеза скатилась по моей бледной щеке.

– Мы так давно, мы так давно не отдыхали. ⁽²⁾

Нам было просто не до отдыха с тобой.

Мы пол-Европы по-пластунски пропахали,

И завтра, завтра, наконец, последний бой.

Пение послышалось из палаты, где лежал старик, я направился к нему.

– Ещё немного, ещё чуть-чуть…

Последний бой – он трудный самый.

А я в Россию, домой хочу,

Я так давно не видел маму!

Выводил старческий хриплый голос. Я встал в дверях палаты.

– Четвёртый год нам нет житья от этих фрицев,

Четвёртый год солёный пот и кровь рекой.

А мне б в девчоночку хорошую влюбиться,

А мне б до Родины дотронуться рукой.

Старик продолжал петь. Я решил вместе с ним пропеть припев, и уже два голоса – один грубый бас, а второй – тоненький мальчишеский с жутким акцентом, выводили слова припева и куплета:

– Ещё немного, ещё чуть-чуть…

Последний бой – он трудный самый.

А я в Россию, домой хочу,

Я так давно не видел маму!

Последний раз сойдёмся завтра в рукопашной,

Последний раз России сможем послужить.

А за неё и помереть совсем не страшно,

Хоть каждый всё-таки надеется дожить!

– Ещё немного, ещё чуть-чуть…

Последний бой – он трудный самый.

А я в Россию, домой хочу,

Я так давно не видел маму!

По лицу мужчины текли слёзы. Закончив петь, он вытер глаза рукавом и спросил:

– Русский?

– Нэт, я из Англия. Меня звать Дадлэ, научите меня русский язык, пожлуста, – я специально говорил с жутким акцентом, нельзя привлекать внимания. На все вопросы по поводу русского буду отвечать, что в больнице научил пациент.

– Борис Аркадьевич Смирнов.

– Научите меня.

– Эх, давай начнём. Скучно здесь, хоть песни попоём. Ты «Катюшу» знаешь?

Я кивнул головой.

– Ну, тогда подпевай…

* * *

Так потекли дни.

Утром приезжали родители и кузен, после их отъезда я до самого обеда шёл к Борису Аркадьевичу, потом были процедуры. После них, до самой ночи, я опять был у Смирнова.

Борис Аркадьевич знал русский, английский и немецкий. Мы пели песни, он рассказывал сказки, рассказывал о своей жизни…

– Ты пойми, предатель Родины я. Сталин прав – таких расстреливать надо. Трус я. Матери похоронка точно пришла. Я ведь, по документам в Нойенгамме⁽³⁾ погиб. Нас надзиратели вывели и на корабли посадили⁽⁴⁾. А потом нас бомбить англичане начали, и я сознание потерял. Очнулся я на корабле, на полпути в Великобританию. Хотел было начать ругаться и требовать, что бы меня домой в СССР отвезли, да капитан корабля не позволил. Рассказал мне, что я сразу в другой концлагерь попаду – к коммунистам, как предатель Родины. Лагерь был не «концентрационный», а «трудовой». Мы ведь действительно пистолеты делали, кирпичи, растения выращивали. И я делал, и растения пеплом из крематория удобрял. Жить хотелось, очень хотелось. Трус я. Испугался я, понимаешь, малец, испугался. Согласился с капитаном. Он мне документы своего погибшего матроса дал. Тот приютским был, сыном эмигрантов, которые в семнадцатом году от советской власти бежали, они умерли от болезни. Так я и стал мистером Смирновым. Английский и немецкий я ещё в лагере малёха выучил. Думаешь, Скотланд-Ярд про меня не знает? Знают. Убедились, что я обычный мелкий человек, да отстали. Всё думаю, как там мать, сёстры? Мне ведь девятнадцать всего было в сорок втором, когда меня угнали. Не годен я для фронта, хромой был. В лагере вся хромота куда-то делась. Трус я.

Он часто плакал, рассказывая мне про мать и сестёр. Просил, чтобы я, когда вырасту, хотя бы могилу его мамы нашёл. Жаль мне его было.

– Так я на море и остался, – продолжал рассказывать Смирнов. Он так и не сказал своего настоящего имени. – Матросом был, потом на механика выучился, теперь помощник капитана. Аппендицит скрутил, вот сюда и попал.

Мои отлучки к старику не остались незамеченными.

– Дадли, а родители знают, что ты с другим пациентом общаешься?

– Я скажу им. Не волнуйтесь, доктор Джефферсон, мистер Смирнофф учит меня русскому и немецкому. Знаете, сколько стоит обучение? А ему скучно и мне скучно, вот он и решил меня научить, причём бесплатно, – доктор усмехнулся и отправился дальше на обход.

В один прекрасный день я попросил родителей привезти шахматы, и теперь мы с Борисом Аркадьевичем постоянно играли, а разговоры вели исключительно на немецком.

– Вот смотрю я на твоего брата и думаю, за что его так мать не любит? Не родной, что ли?

– Двоюродный. Это мой брат Гарри. Мама не любила сестру. А тетя Лили погибла вместе с мужем. Теперь Гарри живет у нас.

– Запомни, малец. Кровь – не водица. Нельзя так. Он твой брат, и точка. Раз мать твоя не хочет о нём заботиться, так ты повлияй. Он брат твой, понимаешь, брат. Ближе него у тебя никого не будет. Можешь не любить, а позаботиться обязан.

Теперь в плане стояла «галочка» – заставить родителей купить Поттеру нормальные очки и подстричь в хорошей парикмахерской.

На следующее утро, в палате, при докторе Джефферсоне и сиделке Марте я стал задавать вопросы:

– Мама, а почему у Гарри такие позорные очки? Они же сломаны и, наверное, ему не подходят. Давай, пока я в больнице, вы ему зрение проверите и очки купите. А то он как неродной нам. Мне мистер Смирнофф сказал, что родственники должны друг другу помогать, – я выпалил это на одном дыхании. Было боязно, что Гарри от этого может стать хуже. Надо сказать, что он стал неплохо смотреться в новой форме и ботинках по размеру. Да, она была хуже качеством, чем моя, но новая!

– Я совершенно согласен с мальчиком. Гарри необходима консультация специалиста. Я свожу его к офтальмологу, он принимает этажом ниже. Там же вы сможете купить ему очки. Всё будет включено в стоимость лечения. Ведь лечение, частично, школа и мэрия оплачивает? – опа, а вот этого я не знал.

– Да, – как-то неуверенно сказал Вернон. Что он имел в виду – лечение или поход к офтальмологу, мы так и не поняли. Доктор Джефферсон взял Гарри за руку и решительно направился к выходу из палаты.

– Но… – неуверенно начала Петунья.

– Мама, мистер Смирнофф сказал, что мне нужно заниматься музыкой и шахматами. У меня хороший голос. Давай ты меня в музыкальную школу запишешь? Он меня русскому научил и немецкому, – спешно тараторил я. Нужно было дать время Гарри и Джефферсону уйти подальше, ибо багровая рожа Вернона ничего хорошего не сулила.

– Кто такой этот Смирнофф? – проговорил сквозь зубы Вернон.

– Он в другой палате лежит. Пойдем, я тебя познакомлю.

Я взял Дурсля за руку и поспешил на выход. В дверях я обернулся и сказал:

– Мам, ты спустись к Гарри, а то выберут какую-нибудь гадость, и будет он нас опять позорить в некрасивых очках, – миссис Дурсль отмерла, довольно резво подскочила и побежала вслед за ними. Я ликовал! Получилось!

До палаты Бориса Аркадьевича мы не просто дошли, а долетели.

– Здравствуйте, это мой папа Вернон Дурсль.

– Здравствуйте, мистер Дурсль. Ваш сын много о вас рассказывал. Он очень способный ребёнок. Быстро выучил русский и немецкий. Не идеал, но понять его можно. Мне, знаете ли, скучно было, вот я и решил совместить лечение и учение.

– Да, мой сын очень способный, – Дурсль надулся от гордости. – А что вы ему сказали насчёт музыкальной школы?

– Он замечательно поёт. Ему ни в коем случае нельзя бросать. Замечательный ребёнок! Вы знаете, мистер Дурсль, тут ужасно скучно...

Борис Аркадьевич и Вернон Дурсль завели нудный и долгий разговор, итогом которого стало твёрдое решение отдать меня в музыкальную школу, причем на аккордеон. Я недоумевал. Вот аккордеон мне нахрена? Где его в Англии взять? Я гитару хотел, ну или фортепиано. Смирнов убедил Дурсля, что аккордеон инструмент разносторонний – есть клавиши, как у пианино, значит, я смогу и на аккордеоне и на пианино играть. Мда-а-а, не ожидал такой «подставы» от дедка.

Почти два часа прошло, прежде чем мы вышли из палаты Смирнова. Пока взрослые обсуждали политику-музыку-цены и многое другое, я засел за шахматную доску. После посещения Бориса Аркадьевича Вернон был задумчив и даже обновлённый внешний вид племянника не смог отвлечь его от дум.

На Гарри были новые очки в роговой оправе чёрного цвета. Стекла в них были затемнённые сероватые, а ещё его подстригли. Вот этого я не ожидал.

Офтальмолог, мистер Твинкс, сказал Петунье, что негоже так сына запускать, его подстричь сначала надо, а потом очки выбирать. На все возмущения, что это племянник, Твинкс (довольно вредный старичок, помнящий вторую мировую) ответил: «Да он ваша копия, только волосы чёрные! Нельзя собственного ребенка стесняться!». Я думаю, что он просто специально Петунью провоцировал и, скорее всего, именно он сделал замечание по поводу внешнего вида Гарри. Поттер смотрелся ребёнком из семьи среднего достатка. Худенький, в чёрных брючках, белой рубашке и серой жилетке с нашивкой школы, в новых туфлях, стильных очках и с модной стрижкой (которая, кстати, закрывала шрам) он смотрелся вполне мило. Этакий мальчик-зайчик-отличник-ботаник.

– Мама, ты просто молодец! Из убожества такого красавца сделала! – польстил я Петунье. Пусть считает, что это её личная заслуга, лишь бы Поттеру не влетело. Она зарделась, но была довольна, что кто-то заметил плоды её мучений и стараний.

– Мистер Дурсль, через три дня я выпишу Дадли. Ему нужно закончить курс витаминов и пройти оставшиеся процедуры, а также сдать несколько анализов, – сказал доктор Джефферсон. – Привезите завтра ему одежду на выписку.

Вернон задумчиво кивнул, думая о чём-то своем, и семейство, за исключением меня, направилось на выход.

Глава 6 Дом, милый дом

Три дня до выписки пролетели быстро – шахматы, разговоры, песни, капельницы, анализы. И вот я стою на первом этаже в школьной форме, которая на мне висит, да ещё и штаны коротковаты. Дурсль заполняет бумаги, Петунья разговаривает с лечащим врачом, а Поттер смотрит голодными глазами на надпись «Кафетерий». Извини, братан, ничем помочь не могу, пока не могу.

Дурсль кивает нам, и мы идём на выход. Погода мерзопакостная – холодный ветер с Темзы дует прямо в лицо. Садимся на заднее сиденье автомобиля и едем домой. Интересно, Поттер так и живёт в чулане, или у Петуньи совесть всё же проснулась? Приедем – увидим.

Пока мы держим путь домой, я всё думы думаю.

Дума первая и «глупая» – вот как все попаданцы осваиваются в теле за пятнадцать минут? Особенно, если сменили пол? Центр тяжести ведь разный, вестибулярный аппарат другой, телосложение и внешность поменялись, сменился обмен веществ. Да мозг с ума должен сойти! А они? А они ловят драконов, бегают наперегонки со смертью, прыгают и ещё много чего вытворяют. Я до сих пор толком в теле не освоился – ходить тяжело, одышка, желудок требует жрать (именно жрать, а не кушать), а мозг считает, что хватит уже. Рот хочет конфеты, а мозг недоумевает, как можно любить конфеты, а не мясо.

Дума вторая «Что делать?». Прям как у Чернышевского. Может, рассказать мелкому всё? Или в канон влезть? А оно мне надо? Демиург сказала, что скроет мои мысли от посторонних, но вот проверять на практике не хочется. Хочется взять всех за шкирку, сесть в самолет и улететь в… Австралию! Во! Далеко, вечное лето, море и кенгуру! Или спрятаться в Сибири – она большая, хрен кто найдет. Уехать в Штаты или, может, в Германию? Короче, я малодушно хочу сбежать! Жить охота, и жить хорошо – кушать хлеб с маслом и икорочкой. Но уезжать к пятому курсу кузена надо однозначно! А ещё его надо уговаривать бросить этот дурдом под названием «волшебный мир» и свалить вместе с нами. Да-а-а, задачка…

Дума третья «Насущная» – как устроить очкарика в малой спальне? Как уговорить родителей перестать меня пичкать сладостями? Как выбраться на большую сцену? Как затащить малого с собой в музыкалку? И что же всё-таки произошло в тот день, когда Дадли умер?

За этими думами я и не заметил, как мы подъехали к дому. Ну, что сказать? Круто! В детстве мы жили в поселке в частном доме с печкой. Один этаж и продуваемый ветрами чердак, кухня и комната. Мать с отцом (когда он приезжал, но я этого не помню, брат рассказывал) спали в кухне на диване, а мы с братом в комнате – он на диване, а я на раскладном кресле. Зимой я перебирался к Диме на диван – холодно. К утру дом остывал, и температура градусов двенадцать выше ноля была. Дорофей, наш кот, всегда спал с мамой. У неё мерзли ноги, и серый котяра всегда лежал на них, грел. Это потом уже, когда Дима уехал в Дрезден и стал зарабатывать, то купил нам с мамой в городе трёхкомнатную квартиру на первом этаже, чтобы маме подниматься было легко.

Дом Дурслей был… офигенный! Два этажа, чердак, дверь ещё и в подвал есть, гараж, ухоженный сад с розами.

Гараж Вернона был огромным, сюда ещё одна машина точно влезет! Полочки вдоль каждой стены, на которых лежит масса инструментов и каких-то баночек. Всё аккуратно разложено, чувствуется рука хозяина – рачительного хозяина. Надо будет попросить велик купить! Из гаража дверь ведёт в дом, в прихожую или как её называют – холл. По мне – это прихожая и никак иначе. История есть про песню «Сени, мои сени»: «Конферансье на гастролях объявляет на английском и французском название песни: „О холл, май холл!“; помолчал немного и продолжил: „Вестибюль, мон вестибюль!“». Меня до сих пор при упоминании этих слов на «хи-хи» пробивает.

Широко улыбнувшись, зашёл в прихожую.

– Дадличек, – заворковала Петунья, – я тебе пирог испекла, твой любимый, с кремом!

– Хорошо, давай его поедим! – не стал упорствовать я. Попробую мелкому подсунуть.

Петунья сноровисто накрывала на стол, Вернон уткнулся в газету, Гарри ушёл в чулан и вышел переодетым в старые обноски. Так, с этим надо что-то делать. Хоть очки не забрали, и то хорошо!

Мне достался огромный кусок торта. Я же его не съем! Мне мясо надо! Поттеру торт тоже дали, но раза в три меньше моего! Охренеть! Млять, жалко, что ли??? Он ребёнок! Ему ведь тоже хочется!

Я вяло ковырялся в тарелке. Хотелось быстро сожрать, но мозг говорил, что надо захлопнуть пасть и худеть, а не жрать сладости.

– Мам, это вкусно, но я в больнице отвык от такого. Живот заболит. Доктор Джефферсон сказал соблюдать диету. Я очкарику отдам? – не стал дожидаться ответа и сноровисто поставил тарелку перед мелким. – Папа, а когда мне в школу?

– Завтра купим новую форму, а в понедельник пойдёшь в школу. Тебе только контрольные работы написать.

– Я узнала, что есть музыкальная школа при консерватории Guildhall Kindergarten, послезавтра нас ждут там на прослушивание, – сказала Петунья, наливая чай Вернону.

– Смотри, не подведи. Ты должен поступить!

Мля, Мля, Мля-я-ять! Это ж пи!.. Вы знаете, что такое Guildhall Kindergarten? Нет? Щас расскажу! Это самая престижная музыкальная школа для детей до одиннадцати лет! Одна из самых дорогих, самых престижных, самых лучших. Туда детей с двух лет записывают и очередина, что аж жуть! Просто так, с улицы, даже на прослушивание не попасть. Видать, Вернон не так прост, как кажется. Мне слабо верится, что это сделала Петунья. Это же какие cвязи нужны, и чем на самом деле занимается мой «папочка»? Дрелями он занимается, угу, верю-верю.

– Хорошо, – сказал я убитым голосом. – Я пойду к себе.

Очкарик уже успел прикончить кусок пирога и с любопытством взирал на меня. Я встал из-за стола и, не оборачиваясь, отправился по лестнице на второй этаж. Не очень длинный коридор персикового цвета заканчивался чёрной полированной дверью. Попробуем, может, комната там? Не угадал – это комната Вернона и Петуньи – вот какой траходромчик персикового цвета! Может, здесь спать завалиться? С сожалением захлопнул дверь и открыл другую. Полуторная кровать и минимум деталей – видимо, спальня для гостей. А со следующей дверью повезло – это «моя» комната.

Кровать была застелена одеялом с каким-то ковбоем, жёлтые с мелким рисунком обои рябили в глазах, шкаф от обилия одежды еле закрывался. Письменный стол был завален игрушками. Под кроватью тоже были игрушки, на полу валялись игрушки и комиксы. Н-да-а-а, похоже, предыдущий владелец был ещё тем свинтусом. А как иначе объяснить засохшее яблоко под кроватью и коробку от пиццы под столом? Как ещё тараканы не завелись?

Тяжело вздохнув, я направился к шкафу с одеждой. На внутренней дверце висело зеркало. Из зеркала на меня смотрел полноватый пацан лет 8-9 с коротким ёжиком волос. Чёрные брючки были широки в поясе и держались на ремне, отчего ниже талии ткань собиралась складками. Белая рубашка сидела плохо – она была широка и коротковата в рукавах. Форменная жилетка была откровенно короткой.

Попытка отыскать спортивные штаны или джинсы успехом не увенчалась. Только брюки и рубашки. На самой верхней полке обнаружились шорты и майка. На безрыбье и банка консервов сойдет. Интересно, а Петунью удар не хватит? Хватил, но не от этого…

– Ма-а-ам, дай мне пакет и тряпку, у меня в комнате пыль и старье надо выкинуть, – лицо Петуньи вытянулось, а Вернон выглянул из-за газеты, Поттер перестал мыть посуду. Упс, прокол. – И пусть этот мне поможет. Мне одежда маленькая почти вся. Давай её старьевщику продадим. Сможем ему, – мой палец-сосиска указал на Гарри, – одежды нормальной купить, да ещё и останется.

– Как закончишь, пойдешь поможешь Дадлику в комнате, – прошипела Петунья. – Дадличек, может, он там сам уберется, а ты телевизор посмотришь? Ты ещё слишком слаб.

– Ага. Он будет убирать, – палац сосиска уже уткнулся в грудь Поттера, – а я руководить!

– Мой сын! – засмеялся Вернон. – Учится строить подчинённых! Достойная смена!

Петунья выделила нам три тряпки, ведро воды, пару перчаток, какую-то химию для мытья и штук шесть коробок, а также два пакета под мусор. Ну-с, начнём-с.

* * *

– Мусор и сломанные игрушки скидываем в этот пакет, комиксы в эту коробку, целые игрушки в ту коробку. Одежду валим на кровать. Запомнил? – я смахнул всё с кровати на пол и решительно подошёл к письменному столу. – Чего стоим? Кого ждём? Оно само не уберётся.

– Ты тоже?

– Очкарик, не тупи, вдвоём быстрее, а я хочу спать в чистой комнате, а не в свинарнике. И где «спасибо» за конфеты, форму и очки? Нету? Отрабатывай давай!

Сортировка и выбрасывание мусора заняли почти три часа! Это мы вдвоём были. А сколько бы я один тут кочевряжился? Пару раз заглядывала Петунья и один раз Вернон, но, ничего не сказав, уходили. Итогом нашей уборки стали полные мешки мусора, три коробки игрушек, коробка комиксов и полная кровать одежды. Миссис Дурсль упаковала почти всю мою одежду и загрузила её в машину. Дурсль должен был с утра завести одежду старьевщику. Итогом моей диеты в больнице стали сброшенные килограммы в количестве шести штук живого веса и плюс в росте почти на четыре сантиметра, всё тряпки мне уже не подходили.

Мы стояли посреди пустой комнаты с ведром и тряпкой.

– Давай полы мыть. Я мою, а ты вытираешь. Запомнил?

– Да. Есть хочется.

– Уберёмся и поедим.

Мы с Поттером сноровисто начали мыть. Минут через пятнадцать пол в комнате закончился, как и наши силы. Гарри отжал тряпки и вынес воду из ведра.

– Пошли поищем еду нормальную, а не эту «смерть диабетика».

– Чью смерть?

– Диабет – это такая болячка, когда нельзя есть сладкое, или ты умрёшь.

– Ты в больнице узнал? – спросил Гарри. – Я боялся, что ты умрёшь. Пирс и Крис сказ… ой!

– Ну-ка, ну-ка братец, поподробней, – я припёр малого к стенке и нависал над ним с самым страшным видом. – Что там было-то? А ну живо говори!

– Ты и твои друзья загнали меня в мусорным бакам, меня подхватил порыв ветра, и я оказался на крыше. С неё упали черепки и попали тебе в голову. Кристиан и Пирс убежали и сказали, что если я не хочу в тюрьму, мне надо молчать, – малец втянул голову в плечи, по лицу его текли слёзы.

Мне стало его жаль. Опять в чьих-то «играх» участвует.

– Чего я ещё не знаю?

– Они… они сказали, что я с ними играл, и что если я расскажу кому-то, они меня прибьют, – пацан говорил почти шёпотом.

– Вот и молчи, а с ними я сам разберусь. А то взяли моду – моему брату угрожать, – последнюю фразу я бросил специально.

Мы спустились на первый этаж и прошли в кухню. Итогом наших поисков стали остатки картофельного рагу и печёной курицы. Предки этого тела копошились в гараже, а я прикидывал, как вытащить Поттера из чулана. Есть одна мысль…

– Пап, мам, – окрикнул я родителей, которые вошли в дом. – У меня много игрушек, но я уже большой. Давайте устроим распродажу «Всё по пенсу», ну или «Один фунт за коробку»? Денег заработаем! У меня же две комнаты с игрушками, вот и продадим старьё соседям.

– Моя школа! – Вернон раздулся от гордости.

– Ты такой молодец, такой умный!

– Определённо, этот русский хорошо на тебя повлиял, – вновь произнёс Вернон. Он мне до ужаса напыщенного индюка напоминал!

Уже через два часа на лужайке перед домом номер четыре были выставлены коробки с игрушками и комиксами. С двух комнат их набралось аж шесть штук! Ещё сломанные радиоприёмники, старый телевизор (фиксиков на вас нет!), сломанный самокат. Я был удивлён, что это всё продали. Нет, ну надо же. До чего люди падки на слова «дёшево» и «почти даром!». Вот нафига им этот хлам? Нам удалось заработать почти семь фунтов. Для восьмилетнего ребенка – огромные деньги.

– Пап, а давай этого в верхнюю спальню поселим? Пусть он там живёт и весь второй этаж убирает. Мама всё равно лучше готовит, чем он, – Вернон уставился на меня, как на восьмое чудо света. – А то придут из опеки или ещё откуда и нам штраф выпишут, – я буквально видел работу мысли Дурсля-старшего. Ну же, давай, шевели мозгами.

– Молодец, сын! Правильно! Есть в тебе коммерческая жилка – знаешь, что продать, да как от правительства отвязаться.

Итак, Поттер переехал в маленькую спальню напротив. Там односпальная кровать (хоть и старая), старый стол и шкаф. Ну хоть так. Ошарашен он был не меньше Петуньи. Вернон приводил мой аргумент, что соцработники из школы зайдут к нам в гости, чтобы справиться о здоровье Дадли, а тут ненормальный в чулане. Штраф выпишут. Надо сказать, что Дурсли не такие уж и звери – Гарри они не били, голодом не морили. Орали – да, жил в чулане, работал по дому, но никто над ним не издевался с садистским удовольствием, кроме кузена и его шайки.

В девять вечера я просто свалился на кровать. Всё же много впечатлений для этого тела. А завтра предстоит самая ужасная вещь для любого мужчины – шопинг!

Глава 7 Это слад...страшное слово Шоппинг!

Ненавижу утро! Холодно, спать охота, будильник под ухом. Ой! Я же сам его на семь утра поставил. Решил спортом заниматься, бегать по утрам и диету соблюдать. Угу, где моя губозакаточная машинка? Спать охота.

– Дадличек, ты не спишь? – в дверях показалась голова Петуньи. – Нам сегодня за покупками ехать.

– Да мама, встаю уже. (пристрелите меня! Спать хочу!) А что на завтрак?

– Есть бекон и яичница. Может, хочешь что-то ещё?

– Кашу овсяную на молоке с мёдом и орехами, – пора переходить на правильное питание.

– У нас нет орехов...

– Тогда с фруктами, – перебил я.

Петунья тихонько прикрыла дверь, а я сел на кровати. Надо идти умываться. Некстати вспомнился анекдот: «Дети в школу собирались – мылись, брились, похмелялись.» Черт, пивка бы! Да-да, мечтатель. Кто его мне даст? Этому телу восемь лет… будет.

Вниз я спускался в отвратительном настроении. У меня даже трусов нормальных не было! Те, что были – упаковали для старьевщика. Оставили всего двое семейников тёмно-синего цвета с цветочками. Покрась их в розовый, и будет как у волка из «Ну погоди!». Единственная одежда «на выход» – школьная форма – и та уже мне не подходит, а туфли откровенно жмут. Хотелось купить нормальную одежду, но прежде всего хотелось жрать! Именно жрать! Да когда же это тело уже заткнётся по поводу еды? И так толстый, скоро в дверь не пройду, так ещё и… жрать охота!

На кухне возле плиты крутился Поттер. Вернон сидел за столом с газетой, Петунья разливала чай.

– А чего он готовит? Ты лучше делаешь, – сказал я хмуро.

– Мальчишка, сядь! – рявкнула Петунья.

Поттер втянул голову в плечи и сел рядом со мной. Петунья протянула мне тарелку каши. Пахло вкусно. Я поставил посуду возле Поттера и сказал:

– А мне? – лицо «маман» было озадачено. – Я не хочу в такой тарелке, я хочу в прозрачной, чтобы всё видно было! – помним свою роль. Я избалованный ребенок.

Пока Петунья мне накладывала кашу и наливала чай, Поттер уже съел свою порцию и сыто откинулся на спинку стула.

– Когда едем?

– Покушаешь и поедем. Сначала к старьевщику, а потом в Лондон. Только этого, – небрежный кивок головы в сторону Гарри – к мисс Фигг отведём.

– Он едет с нами, – глядя в тарелку продолжал я.

– Но ты же говорил, что он всё портит?!

– А пакеты с одеждой я сам должен таскать? Вот пусть и носит! Нечего наш хлеб даром есть! Мы ему и комнату, и одежду с очками! Пусть работает! – Из-за газеты послышалось одобрительное хмыканье.

– Поел? Иди переодевайся! Причешись нормально!

Отлично! Пацан едет с нами.

Через час, одетые в школьную форму, мы садились в машину Вернона. При отъезде автомобиля я заметил возле калитки старуху Фигг, а на дереве, во дворе, чёрное пятно. Соглядатай «Гендальфа» местного разлива чего-то хотела. Делаем пометку, что с этим надо что-то решать. Ехать далеко, в машине я задремал и пропустил визит к старьевщику. Как потом мне сказали, выручили аж пятьдесят фунтов! Интересно – это много или как?

Дурсль высадил нас в Лондоне недалеко от Гайд-парка – на Оксфорд стрит. Несмотря на утро, улица была запружена людьми, где-то вдалеке ехал знаменитый красный автобус, справа виднелся Биг-Бен. Петунья потащила нас к одному из самых известных универмагов Лондона – Селфриджиз!

Универмаг поражал своими размерами и дизайном! Охрененно! Огромный, трехэтажный с колоннами, он производил неизгладимое впечатление. Чем-то напоминает московский универмаг, но Селфиджиз, как бы это сказать, подавляет сильнее! Куча лестниц, бутиков и переходов и много-много народа. Чего тут только нет – одежда, обувь, парфюмерия, кафешки. Можно тут пожить дня два? А то я за раз не обойду! Нет? Ну ма-а-а-м? Всё равно нет?! Обидно.

Я всё меньше верю, что Вернон занимается только дрелями! Тут ценники «кусаются»! Петунья не глядя купила мне дорогущую школьную форму. У Гарри одежда из дешевой ткани, мне же досталась брендовая, нужно только нашивку школы пришить.