Текст книги "Семен Дежнев — первопроходец"
Автор книги: Лев Демин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц)
Как-то Дмитрий Зырян завёл с Семёном Ивановичем разговор:
– Небось соскучился по молодой жене, Семейка?
– Ещё бы не соскучился! Она малое дитя ждёт. К концу лета, полагаю, разродиться должна.
– Вот, вот... Сии обстоятельства хочу учесть и отправить тебя домой.
– За что такая немилость, Митрий? Я ведь готов и дальше службу нести. Уж такая доля нашего бродячего казачьего племени. И жёнке моей сии обстоятельства растолковал. И её доля – мужа в поход провожать и слёзы в ожиданиях проливать.
– Никакой немилости к тебе нет. Наоборот. Считаясь с тем, что казак ты бывалый, опытный, исполнительный, хочу дать тебе важное поручение. Повезёшь в Якутск ясачную казну. Не каждому могу такое поручить.
Дежнёв ничего не ответил Зыряну, растерявшийся и польщённый. Фактически он занимал в отряде не рядовое положение, а был при начальнике отряда его ближайшим помощником. Семён Иванович возрадовался тому, что вернётся в Якутск, увидит жену.
– Значит, договорились, Семейка, – продолжал Зырян. – Поедешь в Якутск с казной. Отбери для сопровождения трёх казаков по своему усмотрению.
– Желательно бы семейных, у кого жёнки с детишками в Якутске остались.
– Разумно. Действуй, подбирай людей. А я с остальным отрядом пойду дальше на восток в поисках новых земель, где бы смог государю прибыль учинить.
– Не мало ли будет нас, четверых людишек, для такого дела? Казну ведь повезём, ценность великую.
– Видишь ведь сам, Семейка, отряд наш невелик – всего лишь горсточка казаков. Ценен каждый человек. Неужели не управитесь вчетвером?
– Управимся, конечно. Да вот что меня смущает. – Дежнёв приумолк, не решаясь поделиться с Зыряном тревожными раздумьями.
– Что тебя смущает, Семейка?
– А вот что... В пути можно наткнуться на бродячих инородцев. Замыслят пограбить нас, нашей ясачной казной воспользоваться. Ценность-то какую повезём. Неравные силы могут столкнуться. Нападающих орда, а нас только четверо.
– Не преувеличивай и не прибедняйся. Откуда у инородцев орда? Может быть, десятка три-четыре мужиков, вооружённых луками. А вас четверо добрых казаков с «огненным боем». Какие же это неравные силы?
– Так-то оно так...
– Проверьте оружие, боевое снаряжение. Позаботьтесь о достаточном запасе пороха. Оружие пускайте в ход в самых крайних случаях, если придётся отражать нападение. Встретите какое бродячее племя, старайтесь обращаться с ним с лаской и приветом, избегайте стычек, ссор. Ласковое обращение самый дикий туземец поймёт. Видишь, с якутами сумели поладить. Они теперь наши друзья.
Выходил Дежнёв с товарищами из Верхоянского зимовья в середине апреля. На севере в эту пору земля ещё покрыта снежным покровом, а реки скованы льдом. О передвижении нескольких русских казаков с грузом проведали кочевавшие здесь ламуты, ныне называемые эвенами, решившиеся поживиться богатой добычей. Тревога Семёна Ивановича оказалась обоснованной. Как сообщал сам Дежнёв, сорок ламурских мужиков, а может, и больше, устроили засаду и внезапно атаковали отряд. Но Семён Дежнёв проявил выдержку и военный опыт. Четверо казаков встретили нападавших «огненным боем» и рассеяли их после непродолжительной схватки. Метким выстрелом Дежнёв свалил предводителя ламутов – «лучшего мужика». Казаки рвались в бой и готовы были продолжать смертоносную стрельбу. Но Дежнёв остановил их, памятуя напутствия Дмитрия Зыряна применять оружие только в самом крайнем случае. Он дал возможность нападавшим уйти, хотя сам был ранен стрелой в левую ногу. Ясачную казну удалось сохранить и доставить в Якутск в целости и сохранности.
Днём припекало солнце, и снег становился рыхлым, ноздреватым, а кое-где образовывались лужицы. На склонах гор и холмов с солнечной стороны открывались освободившиеся от снега проплешины, а в глубоких ущельях и оврагах ещё долго толстый снежный слой никак не поддавался солнечным лучам. Алдан ещё успели преодолеть по льду, хотя кое-где чернели на нём опасные полыньи. К Лене маленький отряд подошёл в пору начавшегося ледохода. Раздавался грохот ломавшихся льдин, громоздившихся одна на другую. Иногда они образовывали причудливые, но недолговечные нагромождения.
Была вторая половина мая, когда средняя Лена очистилась ото льда и открылась для судоходства. В эту весеннюю пору могучая река широко разливалась, затопляя прибрежные луга и низины. В некоторых местах не увидишь противоположного берега, либо он едва обозначался кромкой леса.
Маленький отряд во главе с Дежнёвым сделал последнюю остановку перед Якутским острогом в селении, где проживали родители и другие родичи Анастасии, жены Семёна Ивановича. Надо было дать отдых лошадям после изнурительного перехода, да и самим отдохнуть, привести в порядок одежонку. К тому же у предводителя отряда распухла и разболелась раненая стрелой нога. Пока он находился в седле, ещё удавалось сдерживать боль. Но как только он остановил коня перед балаганом тестя и спрыгнул на землю, то невольно вскрикнул. Острая нестерпимая боль пронзила раненую ногу. Николай подхватил Семёна Ивановича и помог ему войти в жилище. С большим трудом Дежнёв снял сапог с распухшей ноги. Плохо себя чувствовал и один из его спутников. Он избежал ранения, но во время стычки с ламутами не удержался в седле и, упав с лошади, сильно расшибся.
– Лечить вас надо, казаки, – заметил Николай и послал брата Василия в соседнее якутское селение, чтобы привезти оттуда старого знахаря Ергуна.
Василий вернулся со знахарем довольно быстро. Знахарь осмотрел раненую ногу Дежнёва и покачал головой.
– Плохо дело? – спросил Ергуна Семён Иванович.
– Почему плохо? Совсем не плохо. Только маленький осколок наконечника стрелы застрял в ноге, – объяснил знахарь. – Сейчас мы его удалим. Больно будет. Терпи, мужик, кричи, если хочешь.
Дежнёв кричать не стал. Только стиснул зубы от боли, когда знахарь, прочитав шёпотом молитву или заклинание, разрезал ему распухшую икру левой ноги и извлёк из ранки осколок костяного наконечника стрелы. Промыл нагноившуюся ранку и приложил к ней пучок каких-то целебных трав. Потом заставил раненого выпить отвар из лесных ягод и листьев для поддержания сил. Тот же отвар Ергун предложил казаку, который падал с коня и расшибся.
Семён Иванович и его спутник, падавший с лошади, медленно выздоравливали. Дежнёв решил остаться у якутских родственников до полного выздоровления. Ему предоставилась возможность узнать о последних новостях в Якутске. А новостей оказалось много. О них поведал купеческий приказчик Исайка, приехавший в селение с двумя помощниками по своим торговым делам. Дежнёв обрадовался его приезду, хотя и недолюбливал его как человека хитроватого и прижимистого. Накинулся на Исайку с расспросами:
– Как там моя благоверная поживает, Исай?
– Как поживает? Ждёт не дождётся муженька. По ней заметно, что разродиться скоро должна. А главная-то наша новость – воеводы со свитой и большим пополнением приплыли. Васька Поярков, их ожидаючи, с ног сбился. Распорядился, чтобы все свободные от службы казаки рубили для воевод просторные палаты. Даже всех немощных и увечных казачишек согнал, чтоб засыпали песком ямы и колдобины на дороге, что ведёт от пристани к острогу. Сам же отправил навстречу воеводам лодку с казаками.
– Что за люди эти воеводы?
– Говоря по совести, ничего хорошего о них не скажешь.
– Пошто так?
– Сии персоны – стольники. Петька Головин и Матюшка Глебов. Головин всячески старается подчеркнуть, что он первый, наиважнейший из них двоих. Чванлив, высокомерен безмерно.
– Почему царь послал в Якутск двух воевод, а не одного?
– Умные люди гутарят, что царь таким вот способом намеревался, значит, пресечь лихоимство. Чтоб один воевода следил за другим. В случае крайней нужды доносили бы в столицу друг на дружку. А я так думаю, пустая сия затея. Лихоимствами занимались казачьи атаманы и начальники острога. Будут лихоимствовать и грабить казну и эти голубчики.
– Пошто так уверен?
– А как же иначе? Почему Головин и Глебов решились ехать воеводами в Якутск? Чтоб богатство нажить. А для того все пути хороши, честные и бесчестные. Москва-то далеко, а Бог высоко. Кто тебя вовремя за руку схватит? С первого взгляда воеводы не понравились и казакам и торговым людям. Крикливы, корыстны, высокомерны. Особливо Петрушка Головин. При всяком случае подчёркивает – я, мол, стольник, великая шишка, при царском дворе свой человек. А между собой воеводы не ладят.
– Откуда ты взял, что не ладят?
– Неискушённому человеку сие заметно. А начал Головин с того, что раскричался на Ваську Пояркова. Ему, видишь ли, не понравилось место, выбранное для острога. Место и впрямь не шибко удачное, низкое. Весной, во время половодья, когда Лена широко разливается, вода заливает часть посада и подступает к самим стенам острога. По улице можешь на лодке плавать. Какой дурак выбрал такое место – кричит на Ваську Головин.
– И что ответил Поярков? Ведь не он же сие место для острога выбрал. Объяснил бы Василий Головину, что острог был основан ещё десять лет назад сотником Бекетовым.
– Так примерно и объяснил Поярков. Немного поостыл Петруха. Перестал бранить его. И говорит – будем переносить острог на новое место. На левый берег.
– Это же адский труд, Исай, переносить острог и вместе с ним весь посад со всеми избами, лавками, амбарами на другой берег. Всему гарнизону работы хватит.
– Вот именно. Но это ещё не всё. Решил воевода Головин пройти по лавкам. Заходит и ко мне. Я к тому визиту был готов, что поценнее припрятал. Оставил на прилавке кое-какую мелочь, да отрез сукна. Приглянулось суконце Петрухе. Отдал распоряжение тому, что сопровождал его, – возьми, говорит, весь отрез. Называю воеводе цену. А он прикинулся на меня – старших, мужик, уважать надобно. Будем считать, что подарил ты своему воеводе по случаю нашего знакомства это сукнецо. Вот такие дела, Семейка. Ведь таким откровенным грабителем не был даже Парфён.
– Как сложилась судьба Ходырева? – спросил Дежнёв, при упоминании имени отстранённого начальника острога.
– Про Парфёна как-то все забыли. Жил он тихо, мирно, людям на глаза старался не показываться. И вдруг исчез.
– Как исчез?
– Да вот так. Отплыл вверх по Лене и объявился в Устькутском остроге. И, представь, отплыл не с пустыми руками. Должно быть, не весь запас пушнины отобрал у него Васька. Что-то Парфён надёжно припрятал. А возможно, пустил слезу Ходырев перед Поярковым – отдай, Василий, хоть малую толику моих шкурок. Не всё же лихоимством наживалось, есть среди них и купленные на кровные денежки.
– Василий и раскис от тех слов?
– Не знаю всех обстоятельств. Скорее всего Васька избавиться от Парфёна хотел, чтоб не осложнять своих отношений с воеводами. Вот и возвратил часть шкурок Ходыреву и отпустил его на все четыре стороны. А в Устькутском довелось Парфёну встретить воевод. Там же оказались какие-то казаки, обиженные в своё время Ходыревым. Они и пожаловались на него воеводам – мздоимец, мол, грабитель. Воеводы не стали долго разбираться и обошлись с Парфёном круто. Всю мягкую рухлядь, какая была при Ходыреве, велели отобрать в пользу казны. Парфён остался гол как сокол.
– Что с ним теперь?
– Этого я не знаю. Сам-то много шкурок напромышлял во время службы на Яне?
– Хорошо напромышлял.
– Рискуешь лишиться всей своей добычи.
– Это почему же?
– Головин распорядился, чтоб таможня отбирала у казаков, возвращающихся из походов, все собственные запасы мягкой рухляди. Все шкурки, которые сами напромышляли охотой и меновой торговлей.
– Но почему же, по какому праву, по какому закону?
– Вот такой же вопрос задал один из ограбленных казаков самому воеводе. И знаешь, что Головин ответил? Я сам для тебя и право, и закон. Твоё дело, казак, службу государству нести, а не мошну набивать. Коли не понять тебе это, можем вразумить батожками.
– И казаки терпят такое беззаконие?
– Пишут челобитные в Москву. Но Головин прослышал про то и стал перехватывать грамоты. Двух жалобщиков посадил в темницу и велел посечь плетьми. Советую тебе, Семейка, и твоим казакам поостерегаться.
– Чего мы должны остерегаться?
– Ведь вы же везёте не только ясачную казну, но и собственные шкурки.
– Везём, конечно.
– Рискуете всё потерять.
– Что советуешь, Исайка?
– Немного схитрить. Обвести таможенников вокруг пальца.
– Не привык жить обманом и хитростями.
– А если сама власть в лице воевод поступает с тобой бесчестно?
– Не знаю, что и сказать тебе...
– Я же хочу разумный выход всем вам предложить.
– Какой ещё выход?
– А вот... слушай меня. Я приехал к якутам делать закупки лошадей, седел, снаряжения, зимней меховой одежды.
– И делай на здоровье свои закупки. Мы-то здесь при чём?
– Какой же ты непонятливый. Семейка. Я расплачиваюсь с якутами вашими шкурками. Они, особенно соболь, имеют хождение наравне с деньгами. Вы избавляетесь от шкурок. Я даю вам долговые расписки. Придётся тебе отправляться снова в дальний поход, зайдёшь ко мне в лавку и я возвращаю тебе свой долг нужным тебе товаром, продуктами, одежонкой, снаряжением. Понятно тебе?
– Хитёр же ты, как я погляжу.
– Не был бы хитёр, не был бы торговым человеком. К твоему сведению, я тепереча не приказчик, а компаньон сибирского купца. Не Исайка, а Исай Козоногов. Доверяешь мне?
– Хотелось бы с казаками посоветоваться.
– Посоветуйся.
Дежнёв рассказал казакам о предложении Исайки – отдать ему личный запас пушнины под долговую расписку, чтобы впоследствии Козоногов погасил свой долг товарами. Казаки в целом одобрили предложение торгового человека, но один из казаков заметил:
– Таможенных крючкотворов так просто вокруг пальца не обведёшь. Могут и разгадать хитрость.
– Это уж точно, – согласился другой.
– Значит, надо поступить осмотрительно, не дать повода заподозрить нас в хитрости, – продолжал первый казак. – Исайке отдадим не все шкурки. Малую толику оставим при себе. Если таможенники и отберут, ущерб нам, конечно, будет. Но хитрость нашу не разгадают.
– А что скажем таможенным крысам, если придерутся – а пошто, казаки, так мало мягкой рухляди напромышляли? Ведь вы же опытные промышленники. Сознайтесь, куда шкурки припрятали? – испытующе спросил Дежнёв.
– Скажем, ничего не припрятали, проверяйте скарб наш, коли не верите, – ответил один из казаков. – А напромышляли мало, потому что службу на Яне несли трудную. От лютых морозов страдали. Больше у камелька в избе сидели, чем охотились.
– Добро, казаки, – согласился Дежнёв. – Так и скажем про лютые морозы.
Крепкий организм Семёна Ивановича преодолел болезнь. Маленький отряд казаков из четырёх человек покинул якутское селение и вышел берегом Лены в направлении Якутска. Исай Козоногов с двумя помощниками остался в селении для закупок. Он стал обладателем большой части личной пушнины, собранной казаками на Яне.
10. ПРИБЫТИЕ ВОЕВОД
Незадолго до возвращения Дежнёва на Лену прибыли первые якутские воеводы, стольники Пётр Петрович Головин и Матвей Богданович Глебов. Это произошло лишь весной 1641 года, хотя назначение состоялось в мае 1639 года. В течение почти двух лет добирались воеводы от Москвы до Якутска, не утруждая себя спешкой. Надолго остановились в Тобольске, бражничали с тамошней чиновной верхушкой, запасались здесь казной, припасами, привлекли на службу в Якутск более трёхсот сибирских казаков. Потом состоялась продолжительная остановка в Енисейске. Там к ленскому отряду присоединились ещё несколько десятков енисейских казаков. Последнюю длительную остановку воеводы сделали в Устькутском остроге, ожидая, пока Лена очистится ото льда и откроется для свободного плавания.
Якутские власти давно были предупреждены о том, что едут стольники со свитой и большим пополнением казаков. Ожидалось большое пополнение, и острог становился тесен. Надо было позаботиться о строительстве новых жилищ. Поярков выслал навстречу воеводам наряд казаков на лодке. Строго наказал им – как заметят на Лене приближающийся караван дощаников, пусть незамедлительно спешат к острогу с донесением.
И вот воеводы Пётр Головин и Матвей Глебов с дьяком Евфимом Филатовым, с пышной многолюдной свитой, состоявшей из подьячих лиц духовного звания, детей боярских, казаков прибыли в Якутск на исходе весны. К берегу причаливала длинная вереница дощаников, стругов, лодок. Воевод встречали торжественно с хлебом-солью, с почётным караулом казаков. Поярков суетился больше всех, чтоб в грязь лицом не ударить. Заставил казаков начистить до блеска пищали, принарядиться, а тех, у кого нет новых кафтанов, залатать и почистить старые. Торговые люди приготовили для воевод подарки – лучших соболей и моржовую кость. В стороне от казаков толпились любопытные якуты. Им хотелось своими глазами узреть больших русских тойонов.
Первым вышел на берег Головин в длиннополом кафтане на меху, в высокой боярской шапке. За его спиной как-то потерялись Глебов и Филатов. Хмуро оглядел Головин толпу, строй казаков, острог. В угодливом поклоне склонился перед ним Поярков, охваченный тревожными думами. Будет ли благоволить к нему воевода, оставит ли его в прежнем его качестве письменного головы, управителя якутской канцелярии? От воеводской свиты отделился гривастый протопоп и осенил толпу на берегу крестным знамением. Начинался новый период в истории Якутска. Его жители ещё не догадывались, с какими для них бедами будет связан этот новый период.
Семён Дежнёв и его спутники, добравшись до Якутска в июне, когда воеводы уже сумели проявить себя, увидели много перемен и много незнакомых лиц. Острог выглядел многолюдным, оживлённым. Не хватало изб, чтобы расселить всех служилых людей. На каждом шагу Дежнёв улавливал слухи, передаваемые шёпотом. Главный-то воевода Головин нравом крут, своенравен, заносчив, жесток. С Матвеем Глебовым, напарником своим, не ладит. С неугодными людьми расправляется лихо – чуть что и угодишь в тюремную избу, а то и батогов отведаешь. При упоминании имени воеводы служилые опасливо крестились.
Не вникая в справедливость этих слухов, Дежнёв поспешил сдать привезённую с Яны ясачную казну якутским воеводам. А собственную пушнину, вернее, то, что осталось от неё после встречи с Исайкой Козоноговым, конфисковали таможенники. Таможенный голова и помогавший ему подьячий не стали пытать казаков расспросами – почему после дольних походов привезли так мало мягкой рухляди. Заметно было, что выполняют они свою неблагодарную миссию неохотно, сознавая, что обижают казаков. Дежнёв всё же не удержался и спросил:
– Пошто грабите своего брата, казаки? И не совестно?
– Нам-то, может быть, и совестно. Да мы люди маленькие, подневольные, – ответил подьячий. – Письменный голова Василий Поярков распорядился, чтоб отобрали всю вашу добычу.
– Ваське-то какая от этого выгода?
– Должно быть, выслуживается перед воеводами. Не чувствует себя прочно – быть ли ему письменной головой или нет.
Воеводы пожелали самолично принять ясачную казну от Дежнёва и потолковать с ним. В воеводской избе Семён Иванович увидел кроме обоих воевод также дьяка Евфима Филатова и письменного голову Василия Пояркова. Воеводы приняли у Дежнёва ясачную казну, подержали в руках соболиные и лисьи шкурки, провели ладонью по ворсистому меху.
– Хороши шкурки, – восхищённо высказался Матвей Глебов. – Молодец, казак, коли доставил весь груз в целости и сохранности.
– Долг свой выполнял, – сдержанно ответил Дежнёв.
– Благополучно ли добрались с Янги-реки? – спросил его Глебов.
– Не совсем.
– Пошто так?
– На склоне хребта напали на наш караван ламуты, пограбить хотели. Слава Богу, отбиться сумели. Рассеяли ламутов «огненным боем». Я вот был ранен стрелой в ногу. Пришлось отлёживаться у якутов до выздоровления.
– Оттого напали, что ты, Васька, и твой предшественник Парфён распустили туземцев, не держали их в великом страхе, – желчно произнёс Головин. – С этими людишками построже надо, забияк не щадить. А что ты думаешь на сей счёт, казак?
Последние слова были обращены к Дежнёву.
– Я думаю так же, как наши старые и опытные казаки, например, наш начальник отряда Зырян, – ответил Семён Иванович. – Не следует озлоблять туземных жителей крайними строгостями. Коли относиться к ним с лаской и добротой, и они будут добрыми подданными государя, друзьями нашими, а не вражинами.
– Ишь, какой защитник нашёлся. Добреньким быть хочешь! – раздражённо перебил Дежнёва Головин. – О доброте и ласке толкуешь, а туземцы порешить тебя хотели, чуть не пристрелили.
Наступило тягостное молчание. Головин, насупившись, хмуро сверлил тяжёлым взглядом Семёна Ивановича. Чтобы преодолеть напряжённость, Глебов обратился к Дежнёву с вопросом:
– Скажи нам, казак, много ли пушного зверя на Янге-реке, где ваш отряд ясак собирал.
– Много. И соболь там водится отменный, – живо ответил Семён Иванович. – А за той Янгой-рекой, за горными хребтами текут другие великие реки. Там тоже, сказывали туземные люди, всякий пушной зверь водится, и соболь, и черно-бурая лисица.
– Как полагаешь, человек бывалый, можно ли намного увеличить поступление ясачной казны? – спросил Дежнёва Головин.
– Конечно, можно, – не раздумывая, ответил тот.
– Вот видишь, Васька, видишь, Матвей, – обратился Головин к Пояркову и Глебову. – Казак считает, можно ясачные сборы увеличить.
– Смотря каким образом, – возразил Поярков.
– А что думает на сей счёт наш казак? – вопрос относился к Дежнёву. Семён Иванович не сразу ответил, взвешивая свой ответ:
– Открытие новых рек, освоение новых земель и объясачивание новых племён, принятых в российское подданство, – вот каким путём можно увеличить ясачное поступление. Но негоже утяжелять ясачные повинности. Пока что саха исправно вносят в казну ясак. И слава Богу. Не следует перегибать палку.
– Вот и я о том же говорю тебе, Пётр, – поддержал Дежнёва Матвей Глебов. – Негоже перегибать палку. Коли станем слишком давить на туземцев тяжёлыми ясачными поборами, рискуем вызвать бунт.
– Столковались уже с бунтарями! – воскликнул Поярков. – Семейка Дежнёв может вам, господа воеводы, сие подтвердить. Одного такого бунтаря Сахая Отнакова усмирил, не прибегая к оружию. Усмирил только разумными увещеваниями и добрым словом.
Слова Пояркова вызвали раздражение Головина. Он резко осадил Василия:
– И ты туда же клонишь, Васька. Тоже добреньким быть хочешь. С бунтарями надо не увещеванием разговаривать, не лясы пустые точить, а «огненный бой» и сабельку казацкую в дело пускать. Я сторонник таких мер. А чтоб упорядочить ясачное обложение, не дать возможности нерадивым подданным государя нашего уклоняться от уплаты ясака, проведём всеобщую перепись туземного населения.
– Даст ли перепись ожидаемый результат? – с сомнением возразил Поярков.
– Что тебя смущает, Василий? – ответил на его возражение Головин.
– Перепись – мера нетрадиционная для народа саха, противоречащая старым обычаям.
– Ну и что из того? Будем приучать саха к нашим обычаям.
– Ленский край обширен и малолюден. Поссоримся с племенем, и уйдёт оно в горы, в леса. Ищи ветра в поле. Тогда и вовсе никакого ясака не дождёшься. Я полагаю, не перепись устраивать надобно, а ладить с князцами и тойонами, задаривать их подарками. Казак Дежнёв правильно здесь говорил. Освоение новых земель, объясачивание новых племён увеличит ясачные сборы. А объясаченные уже племена негоже отягощать новыми поборами.
– Василий разумно рассуждает. Согласен с ним, – поддержал Пояркова Глебов.
– Никто и не спорит, други мои, что освоение новых, ещё неведомых земель и объясачивание проживающих на них племён увеличит ясачные поступления, – примирительно сказал Головин. – Ты, Василий, делился со мной и с Матвеем своими намерениями отправиться с казаками в поход на юг. И хочешь возглавить сей поход.
– Есть такое желание. От кочевых тунгусов я собрал интересные сведения. С южных отрогов Станового хребта текут реки, впадающие в великую реку, не уступающую по многоводности Лене или Енисею. Та великая река течёт на восток, и берега её заселены разными народами, ещё не объясаченными. Климат там не столь суров, как на Лене, и земледелие возможно.
– О твоих планах, Василий, потолкуем позже. Будем открывать и осваивать новые земли, объясачивать их обитателей. Но при этом проявим жёсткость и твёрдость воеводской власти, ещё раз жёсткость и твёрдость. Перепись мы всё же проведём, а смутьянам и бунтовщикам поблажки не дадим.
На этом разговор у воевод и закончился. Дежнёв убедился, что воеводы Головин и Глебов не ладят друг с другом и придерживаются разных точек зрения по принципиальным вопросам. Матвей Глебов производил впечатление человека более здравомыслящего, гибкого, склонного считаться с традициями местного населения. Головин, сторонник жёсткой командной политики, всячески стремился подчеркнуть своё первенство, роль главного воеводы, оттеснить Матвея на второй план. Он не считался с тем, что московские власти наделяли обоих равными правами. Глебов, видимо, сознавал, что его напарник перегибает палку, а это чревато опасными последствиями для спокойствия и безопасности в ленском крае, может вызвать взрыв возмущения со стороны местных народов, якутов и тунгусов. Сознавал это и Василий Поярков, человек умный и опытный, хотя и нрава крутого и жёсткого. Нетрудно было понять, что, привыкший начальствовать в Якутском остроге и теперь лишившийся прежней власти, он тяготился теперешним положением бесправного подчинённого и искал спасительный выход в походе на юг, к великой реке, которую русские назовут Амуром. Этот поход избавил бы его от опеки властолюбивых воевод.
Слезами радости встретила Абакаяда мужа, прижавшись щекой к его окладистой бороде.
– Пошто плачешь, радость моя, – успокаивал её Семён. – Видишь, вернулся живой.
– Беспокоилась за тебя, Сёмушка. Лихие люди могли встретиться на твоём пути.
– Встретились и лихие людишки. Да всех разогнали «огненным боем».
– А почему охромал, Сёмушка? Вижу, припадаешь на левую ногу.
– Пустяки. Ламутской стрелой малость поцарапало. Батюшка твой знахаря-старика пригласил. Знахарь и вылечил меня травами.
– Совсем вылечил? – спросила с сомнением жена.
– Истинный крест, вылечил. Давай-ка о другом поговорим. Как жила без меня? Вижу, округлилась.
Дежнёв ласково погладил Абакаяду по круглому животу.
– Когда младенчика ожидать?
– Скоро уже. К концу лета. Крёстная заходила, справлялась, как я себя чувствую. Пообещала роды принять.
Дежнёв вспомнил, что псаломщица, крёстная мать Абакаяды-Настасьи была ещё и повитухой. Иногда ей приходилось принимать роды у казацких жёнок. Семёну Ивановичу удалось в конце концов успокоить жену, заставить унять слёзы, и он смог выслушать её бесхитростный рассказ.
Жила без особой нужды, только очень скучала по мужу, тревожилась за него. Чтоб не было одной так тоскливо, пустила постояльца, купеческого работника с женой, якуткой с Вилюя. Хорошие люди оказались, степенные, дружные. Отделила им занавеской часть избы. И ей от постояльцев была выгода. Снабжали её дровами, подкармливали копчёной медвежатиной, другими продуктами, покупали у неё молоко, творог, масло. Очень жаль, что съехали недавно. Постоялец построил себе собственную избу. Дважды приезжал отец проведать дочь, порадовать гостинцами. Возрадовался, что скоро станет дедом. Корова отелилась, принесла бычка. А телка, доставшаяся в приданое, стала взрослой. Куры хорошо несутся. Только петух оказался драчливым. Поклевал соседских ребятишек. Сосед всё грозится пришибить драчуна.
– Гостей бы пригласить, Сёмушка, – сказала Абакаяда, завершив рассказ о своём житье. – Вернулся ведь живой. Как это у вас, русских, говорят, надо бы...
Абакаяда запнулась, не подобрав нужных слов.
– Возвращение торжественно отметить, пиршество устроить, – подсказал Семён Иванович.
– Во, во, это самое...
– Что ж, я согласен. Кого пригласим?
– Трофима с Катеринкой, конечно. Мы с Катеринкой подружились. Она каждый день навещает меня. Как-то я занемогла, простыла шибко, так Катеринка не отходила от меня, пищу мне готовила. Трофима чем-то воеводы разобидели. Хочет уехать с семьёй из Якутска куда-нибудь в дальнее зимовье. Жаль, коли уедут.
– Что сделали Трошке воеводы?
– Этого в точности не знаю. Он сам не рассказывает. Но говорит о них плохо.
– Бог с ними, с воеводами. Кого ещё пригласим?
– Надо бы ещё крёстную с мужем пригласить.
– Не возражаю. А я бы ещё пригласил Исайку Козоногова. Он теперь не просто купеческий приказчик, а сам купчина. Мне и спутникам моим услугу оказал. Полезный человек, хотя и большая каналья.
– Что ты сказал, не пойму.
– Я сказал об Исайке, что он большая каналья.
– Что это такое?
– Считай, что великий хитрец, ловкач. Своих постояльцев не хотела бы пригласить?
– Пелагея только что младенчика родила – не придёт. А муж её Донат со своим хозяином и с товарами в дальнее зимовье отплыл.
Стали обсуждать, чем попотчевать гостей. В доме нашлись кусок копчёной медвежатины, десятка два яиц, по крынке творогу, да топлёного масла, да запас кедровых орехов – вот и всё.
– Не густо, – заключил Дежнёв. – Была бы мука...
– Кончилась мука, – сказала, вздохнув, Абакаяда.
– Не горюй, Аба. Что-нибудь придумаем и гостей примем достойно. Пойду-ка к Исайке. Он мой должник.
Дежнёв отправился в лавку Козоногова, приобрёл у него мешок ржаной муки, большой шмат свиного сала, крынку мёда и пару бутылей вина. Исайка взялся за счёты, чтоб подсчитать общую сумму покупки.
– Пока считаешь, Исай, схожу на торжище, – сказал Семён Иванович. – Надобно ещё одну покупку сделать.
– Какую ещё покупку? – спросил настороженно Исайка.
– Понимаешь, какое дело... Петух наш совсем дурной стал, драчливый. Башку разбойнику свернуть надо, да в котёл. Хочу молодого петушка купить, чтоб нравом поспокойней был.
– Правильно поступаешь, Семейка. Только зачем ради петуха на торжище идти? А я на что?
– Ты же курями не торгуешь.
– Кто тебе сказал? Всем, к твоему сведению, торгует мой торговый дом. Федулка! – Последний возглас относился к парню, прислуживающему в лавке. – Мигом беги к Артёмке Дудырину, у которого птичник. Возьмёшь у него серого рябого петушка из прошлогоднего выводка. Понял?
– Понял, батюшка.
– Скостишь, Исай, свой должок на ту сумму, на которую набрал у тебя продуктов. И петушка не забудь, – сказал Дежнёв.
