332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Леонид Платов » Повести о Ветлугине (илл. П. Павлинова) » Текст книги (страница 13)
Повести о Ветлугине (илл. П. Павлинова)
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 17:49

Текст книги "Повести о Ветлугине (илл. П. Павлинова)"


Автор книги: Леонид Платов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 52 страниц)

Глава вторая
НА ТРАВЕРЗЕ МИРАЖА

Туман уходил на запад.

Только низкая голубоватая дымка стлалась над морем, создавая странную зрительную иллюзию. Водная поверхность как бы приподнималась, море парило, как говорят на Севере.

И признака льдов не было на горизонте. Ледовый прогноз, полученный для восточной части моря Лаптевых, был благоприятным и полностью оправдывался.

Краски моря медленно менялись. Вначале оно было зеленоватого оттенка – сказывалась близость реки, – потом появились синие полосы. Чем дальше мы уходили в открытое море, тем гуще делалась его синева.

Жизнь на ледоколе налаживалась. Под ровный гул машин проходило в кают-компании комсомольское собрание – Степан Иванович рассказывал молодым морякам о задачах экспедиции и о выдающемся русском ученом П.А.Ветлугине. Мерный голос его, доносившийся через открытые иллюминаторы на палубу, заглушался по временам сиплым сорванным голосом завхоза, который распекал кого-то у камбуза.

Капитан похаживал по мостику, невозмутимо-спокойный, широкоплечий, заложив руки за спину. Маленькие светлые глаза его щурились, что было признаком хорошего настроения. Капитана радовали чайки.

«Если чайка села в воду, жди хорошую погоду», – такова старая примета поморов. А чайки, которых было видимо-невидимо вокруг, садились на воду. Правда, покачавшись на отлогой волне, они тотчас же снимались и принимались снова кружиться у борта корабля. Это птицы-попрошайки. И голоса у них были какие-то плаксивые, жалостные. «Подайте на пропитание, подайте», – словно бы клянчат они, провожая корабль.

Из штурманской рубки на мостик поднялся Сабиров (на «Пятилетке» он совмещал обязанности штурмана и старшего помощника).

Глядя на него и на капитана, сблизивших головы над картушкой компаса, я вспомнил рассказ Сабирова о том, как Федосеич в свое время вырабатывал в нем характер моряка.

Тогда молодой казах только закончил мореходное училище и служил штурманом на танкере, которым командовал Федосеич. Караван кораблей шел в Архангельск. При подходе к Северо-Двинскому маяку на танкере Сабирова вышла из строя одна из машин, что затруднило маневрирование. Начальник каравана дал семафор: «Рекомендую взять лоцмана». Федосеич ответил: «Мой штурман впервые ведет корабль. Чтобы не портить его характер, прошу разрешения лоцмана не брать». Ответ – «добро», то есть «разрешаю». И танкер благополучно вошел в Северную Двину.

Сабиров любил при случае вспомнить эту историю.

– «Крестным батькой» моим стал! – с гордостью заканчивал он. – Умница! Бывалый! Понимает, как человеку важно начать!

Между тем Федосеич был очень осторожным судоводителем. Я убедился в этом, когда обсуждали вопрос, каким проливом пройти из моря Лаптевых в Восточно-Сибирское море. Проливу Дмитрия Лаптева Федосеич предпочел пролив Санникова, хотя тот был расположен севернее.

– Глубины больше, а значит, и плавание безопаснее, – кратко сказал он.

Потом, видимо решив, что недостаточно обосновал свою мысль, подкрепил ее поморской поговоркой:

– Старики говорят: «Моря не бойся – горы бойся…»

В положенный срок слева по борту остался остров Столбовой, а спустя несколько часов открылся и мыс Медвежий.

«Пятилетка» находилась посреди обширного архипелага Новосибирских островов. На юге за пеленой тумана прятались острова Ляховские. На севере темнела полоска земли. Когда мы приблизились к ней, стали видны полосатые от снега склоны острова Котельный, где я когда-то зимовал.

Это и был пролив Санникова.

Навечно закреплена на карте память об отважном и пытливом русском путешественнике якуте Савинкове, передовщике артели зверопромышленников.

Сам Санников был очень скромен. Он не дал своего имени открытому им острову Столбовому. Имя его получил пролив, а также загадочная земля, то возникавшая, то исчезавшая на географической карте.

Санников, по его словам, видел ее с северной оконечности острова Котельный.

Было это в начале прошлого столетия.

Почти полтора века с той поры спорят ученые о том, правду сказал Санников или ошибся. Несколько известных русских путешественников, отправившись следом за якутом-передовщиком, подтвердили, что земля есть, что они тоже видели землю. Бесстрашный Толль даже погиб во время ее поисков.

В наши дни правдивость Санникова горячо отстаивал знаменитый геолог академик Обручев. Он считал, что земля находится между 78-м и 80-м градусами северной широты и 140-м и 150-м градусами западной долготы. Указывались, таким образом, даже координаты.

Уверенность в существовании земли была так велика, что во время одной советской высокоширотной экспедиции везли на корабле зимовщиков, чтобы «попутно» ссадить на Земле Санникова. Но корабль прошел по чистой воде. Нигде в ноле зрения не было и признака суши.

Сейчас мы пересекали условный меридиан Земли Санникова.

– Знаете ли наше место, товарищи? – спросил я научных сотрудников за ужином.

В кают-компании поднялся разноголосый шум:

– Знаем! Конечно, знаем… Миновали Котельный… Проходим Землю Бунге… Скоро Новая Сибирь…

– Почти верно…

– Как это – почти?

– Вы не назвали еще одну землю. Лежит севернее этих островов.

Наступило молчание. Молодые научные работники недоуменно переглядывались. Степан Иванович усмехался в усы, доедая компот.

– Гипотетическая земля, – подсказал я.

– А! Земля Санникова!… Кто-то пошутил:

– Наш корабль находится на траверзе миража…

– Миража? Ой ли! – задорно ответили ему. – А может, не миража…

Завязался спор. Эти два слова «Земля Санникова» я бросил, как яблоко раздора, и ушел улыбаясь. Неотложная работа ждала меня. Трудно вообразить, какое множество разнообразных каждодневных хлопот одолевает начальника полярной экспедиции!…

Я работаю уже больше часа, но шум спора продолжает доноситься ко мне – моя каюта помещается в том же коридоре, что и кают-компания.

– Мираж! Бред! – авторитетно произносит тонкий, очень знакомый мне голос. У него получается раскат на букву «р», так что «бред» звучит, как «бррэд». – Привиделась Савинкову земля!

– Как же привиделась? Что вы! – возражают ему. – Ведь Санников видел две земли. Одна оказалась на месте. Через полвека наткнулись на нее.

– Остров Беннета?

– Да… А вторая почему-то исчезла, растаяла, испарилась. Почему?

– Вот вы сказали – мираж! – подхватывает второй защитник Земли Санникова. – Но что же это за мираж, который всегда возникает в одном и том же месте?… И Толль видел гористую землю…

– Насчет гор помолчали бы, – прерывает самоуверенный голос. – Толль определил их высоту в два с половиной километра. Каково? Да в этой части Сибири таких гор и на материке нет.

Я слышу, часто повторяются слова: «торосы», «гряда торосов», и догадываюсь, о чем идет речь. Увы! Скептик прав. Скольких путешественников подводили эти торосы – нагромождения льдин, достигающие иногда высоты пятнадцати метров! Издали, особенно в условиях плохой видимости, их легко принять за острова среди льдов.

Упоминается фамилия русского моряка, лейтенанта Анжу.

– С мыса Бережных Анжу видел синеву, совершенно подобную отдаленной земле…

– Ну хоть бы и ваш Анжу…

– Но, спустившись с мыса и проехав по льду около полутора миль, убедился, что перед ним не земля, а гряда торосов…

О, у этого скептика изрядная эрудиция!

– Закрыть двери в коридор? – спрашивает меня старший радист Никита Саввич Окладников, который принес на подпись очередные радиограммы.

– Нет, ничего. Мне не мешает…

– Слушайте, а ведь это, пожалуй, поэтично, – замечает кто-то примирительным тоном. – Мираж – блуждающий дух земли, которой уже пет на свете… Земля Санникова была, существовала, и вдруг что-то случилось с ней. Допустим, землетрясение, вулканическое извержение. Она исчезла, провалилась под воду, но отблеск ее – ну вот, как бывает «ледяное небо» или «водяное небо» – скитается по арктическим морям…

– Бррэд! Бррэд! – говорит скептик с раскатом. – Насчет блуждающего отблеска даже мистика! Ну объясните-ка, почему в девятнадцатом веке видели Землю Санникова, а в наши дни ее не видит никто?

За стуком отодвигаемых стульев не слышу ответа.

– Массовый гипноз! – торжествующе объявляет скептик. – Внушение передавалось от одного путешественника к другому. Землю видели, потому что хотели ее увидеть. Постепенно, год от года, гипноз ослабевал и наконец…

К удивлению радиста, подписывая радиограмму, я делаю раздраженный росчерк и едва не ставлю кляксу.

И все-то ясно ему, этому бывшему первому ученику, зубриле несчастному! Арктику он читает прямо без запинки, как открытую книгу.

Не видя скептика, я очень отчетливо представляю себе, как он сидит в кают-компании, картинно опершись локтем на стол, то и дело поправляя пенсне, чтобы оно не сползало с носа. Черные, гладко приглаженные волосы его блестят, будто Союшкина только что окунули в воду.

Да, это Союшкин! Полного счастья, говорят, не бывает на свете.

Мы с Андреем считали, что Союшкина нам «всучили», и горько сетовали по этому поводу. Однако Степан Иванович держался другого мнения:

– Пусть себе едет, пусть. Пригодится в экспедиции. – Он с задумчивым видом поглаживал усы (в отличие от обвисших усов Федосеича, они были у него вытянуты в стрелку – не моряцкие, кавалерийские усы!). – Ничего-то вы не понимаете! Эх, наивные!… Как раз именно хорошо, чтобы главный «отрицатель» присутствовал при открытии. И на берег его с собой возьмем. Вот, скажем, Земля Ветлугина, в которую ты не верил! И как она тебя только держит?…

Нахохотавшись досыта, он снова становился серьезным:

– Кроме того, это первая его полярная экспедиция. Ведь он, кажется, севернее Сестрорецка из Ленинграда не выезжал?

Союшкин оказался добросовестным, толковым, несколько медлительным работником, отличавшимся любовью к чистоте и порядку, которую мы знали за ним с детства.

К сожалению, на борт ледокола он явился с целым набором маленьких слабостей, подчас довольно смешных.

Так, например, Союшкин ужасно любил фотографироваться.

В Москве нас одолевали фоторепортеры, от которых приходилось прятаться или уходить черным ходом. Одни Союшкин мужественно оставался для объяснений с ними. Фотографировали его обычно в позе непоколебимой решимости, со скрещенными на груди руками. Он увековечился и в Океанске, накануне отплытия, причем пристроился рядышком с капитаном. Пенсне Союшкин снял, так как полагал, что герою Арктики не пристало быть в пенсне.

Все это вызывало только улыбку. Надоедала другое – страсть Союшкина теоретизировать и опровергать. («Наш штатный скептик», – шутливо отрекомендовал его Андрей, знакомя с другими научными сотрудниками.)

Мне трудно понять ход мыслей нашего бывшего первого ученика. Быть может, он считал, что это не порядок, если в Арктике еще столько неоткрытых, загадочных земель?…

Вот и сейчас, расправившись с Землей Санникова, он принялся за Землю Джиллиса – Макарова, а с нее перескочил на Землю сержанта Андреева.

– Подумать только! – ужасается он. – Тринадцать экспедиций на протяжении двух столетий! А каков результат? Где Земля сержанта Андреева?… Выходит, силы были затрачены зря, впустую?

Меня охватывает раздражение. Подмывает пойти и осмеять этот трусливый, никчемный, дурацкий припев – «зря, впустую». В науке не бывает так. Сказать иногда «нет» не менее важно, чем сказать «да». Если результат отрицательный, если опыт не удался – это тоже на пользу общему делу.

Я уже встаю из-за стола, потом сажусь снова. Кто-то из молодых научных сотрудников спокойно излагает то, о чем хотел говорить я:

– Не нашли землю? Зато сколько ценного материала собрали, пока искали ее! Как обогатили науку поиски земель, как раздвинули представление об Арктике!… Нет, это не зря, это не впустую!

Молодчина! Правильно сказал!

Кроме меня, Андрея и Степана Ивановича, в экспедиции участвуют еще три научных сотрудника – в Арктике все впервые.

Союшкин известен читателю. Он едет в качестве гидрогеолога.

Химик и метеоролог – молодые люди, недавно с университетской скамьи. Химик – Вяхирев, круглолицый спортсмен, немногословный и уравновешенный, как большинство спортсменов (кажется, именно он только что так удачно ответил Союшкину). Метеоролог – Синицкий. Уже сейчас никто не называет его по фамилии, а просто Васечкой – такой он застенчивый и беленький, хотя ростом чуть ли не под потолок, и в плечах косая сажень. В споре он участвует главным образом скромным покашливанием.

Зато очень волнуется и негодует на Союшкина второй радист, Таратута, тоже новичок в Арктике. Я представляю себе, каким румянцем пышет его молодое лицо, – воротник кителя расстегнут, и из-под него видна полосатая тельняшка.

Но Союшкин не сдается.

– Мираж, вереница миражей! – упрямо твердит он. – Ну как же не мираж? Мелькнет, подразнит и опять исчезнет… У чукчей есть такая сказка – о Земле Тикиген, которая будто бы перемещается по морю под влиянием ветра. Подует ветер с севера, пригонит к материку – и все видят ее. Подует с юга – уплывает земля…

– Пример неудачен, – слышу я отчетливый и твердый голос Андрея.

До сих пор он молчал, давая возможность высказываться молодежи.

– Пример с Землей Тикиген неудачен, – повторяет мой друг холодно, как бы подводя итог спору. – Вам должно быть известно, что земля из чукотской сказки, якобы передвигающаяся по морю, оказалась островом Врангеля!…

Я выхожу на палубу, чтобы немного освежиться. На баке у обвеса стоят два матроса – впередсмотрящие – и зорко вглядываются в туман впереди. По капитанскому мостику расхаживает Сабиров – сейчас его вахта.

– Земля Андреева, – думаю я вслух. – Земля Санникова… Земля Ветлугина…

Странный этот спор в кают-компании! Каждого из нас он затрагивал гораздо больше, чем хотели показать. Говорили как бы обиняками. Говорили о различных гипотетических землях, не называя ту, к которой мы шли, но думая о ней, подразумевая именно ее.

Как видит читатель, много общего между Землей сержанта Андреева, Землей Савинкова и нашей землей в северо-восточной части Восточно-Сибирского моря. Естественно возникает вопрос: не будем ли мы так же несчастливы в своих поисках, как участники тринадцати экспедиций на Землю Андреева и не помню уже скольких на Землю Санникова?… Я загляделся на пенный след винтов за кормой.

Когда долго смотришь на море, особенно ночью, почему-то думается всегда о прошлом, о жизни.

Весь вечер преследовал меня один мотив.

Ветер насвистывал его в реях над головой. И машины, от ритмичной работы которых содрогалась палуба, отбивали такт: «Мо-лодцу плыть неда-ле-ечко…»

В детстве мы придумали с Андреем биографию своему учителю. Мы не могли поверить в то, что он не выезжал никуда из Весьегонска и «на Севере не бывал…» И что же? Вымысел неожиданно обернулся явью: Петр Арианович был выслан в Сибирь, бежал с места ссылки…

«Старый товарищ бежать пособил.

Ожил я, волю почуя…»

Ожил?…

Заметьте, никто не видел мертвого Ветлугина. Овчаренко видел только, как его товарища уносит в море на льдине. А ведь известны случаи…

Но что пользы гадать об этом?

Не дававший мне покоя мотив я решил вытеснить другим. Промелькнули, не задерживаясь, несколько грустных и веселых отрывков, потом томительной трелью залился соловей, и вдруг давнее, почти неуловимое воспоминание: Нескучный сад, Лиза, Андрей…

Я подумал, что отношения между Лизой и Андреем не выяснены до сих пор. Мой друг так и не решился на объяснение. «Брат подруги» отпугнул его, что ли?

Накануне отъезда из Москвы я взялся за дело сам,

Я был намерен серьезно поговорить с Лизой. Я так и сказал ей, придя к ней вечером без Андрея.

– Лиза, – сказал я, – мне надо с тобой поговорить серьезно.

– Да?…

Она сидела передо мной на стуле и вопросительно смотрела снизу вверх своими ореховыми глазами, аккуратно сложив на коленях руки. Что-то показалось ей странным в моем торжественном тоне – признаюсь, я чувствовал себя стесненно. Вдруг, она начала краснеть, все так же молча, не сводя с меня глаз; медленно заливаясь румянцем от шеи до лба, до самых корней пушистых, рыжих, как бы пронизанных светом волос.

– Послушай, мы же с тобой не дети, – продолжал я рассудительно. – Ведь он неплохой парень! Кому лучше знать, как не мне? Честный, прямой. И как любит тебя! Даже стихи писал. Но плохие…

– Вот как! – шепнула Лиза, опуская голову. – И молчал до сих пор?

– Так ведь застенчивый! Лиза вскинула на меня глаза.

– Ты же его знаешь, – продолжал я. – Просто очень серьезный. И молчун. Иной раз слова не допросишься.

– Да ты о ком говоришь?

– Об Андрее, – удивился я. – О ком же еще?

Но она не стала слушать дальше и почти вытолкала меня за двери – так-таки вытолкала, ни за что ни про что.

– Иди, иди, сват! – приговаривала она. – Тоже мне, сват нашелся!

– Просто хотелось услужить, – оправдывался я. – Чтобы у вас обоих было хорошее настроение…

У нее были грустные глаза, когда она провожала нас на аэродроме. Улыбалась, даже смеялась, но глаза оставались грустными. Почему?…

Проводы вообще вышли неудачные, сумбурные.

Слишком много было помпы, пышных речей и букетов. Один из букетов был вручен Степану Ивановичу, и он таскал его с собой как веник, не зная, куда девать. Союшкин не отходил от меня ни на шаг, учтя то обстоятельство, что на групповых снимках начальника помещают обычно в центре.

Хорошо еще, что мы успели помириться с Андреем перед отъездом.

… Никто не знал, что мы поссорились, и поссорились жестоко.

Можете себе представить – он настаивал на том, чтобы экспедицию отложить!

– Отложить! Да ты в уме? Отложить! Почему?

– Вещество, вызывающее выпадение солей из морской воды, нельзя изготовить так быстро, – доказывал он. – Химики только начали работать над опреснителем по нашему заданию.

– Сколько же времени понадобится, чтобы такое вещество найти?

– Не знаю. Они говорят: год. Может быть, два года… Нет, Андрей решительно сошел с ума!

– Ты взвесь все обстоятельства, – продолжал он убеждать меня. – Хорошо, если подле Земли Ветлугина есть полынья, подобная той, что у острова Врангеля. Ну, а если нет? Вообрази, там сплоченные многолетние льды, барьер льдов. Да так оно, наверное, и есть. Ледокол не сможет форсировать их. Тогда что?

– Дрейфовать. Пусть льды поднесут корабль к Земле Ветлугина.

– Они не только поднесут, но и обнесут. Опишем зигзаг вокруг земли, как Текльтон, и больше ничего.

– А зачем же берем с собой вездеход? Когда начнется зигзаг, сразу же – на вездеход, и прямиком по льдам к земле!

– Так-то оно так, но с опреснителями было бы вернее.

– Ты просто трусишь, Андрей! – сказал я в сердцах. – Мнешься, робеешь, как с Лизой!

Конечно, не надо было бы говорить обидные слова. Я хорошо знал, что Андрей храбр, и не раз имел случай убедиться в этом. Просто он был очень обстоятельный человек, любил действовать обдуманно, наверняка.

Но сейчас это была уже крайность…

Так или иначе, мой друг не разговаривал со мной дня три, пока мы не побывали с прощальным визитом у академика Афанасьева.

Старый ученый, взявший в свое время гипотезу Ветлугина под защиту, принял нас в постели. Перед ним установлен был переносный пюпитр, на котором он быстро писал карандашом.

– Рад, рад, – сказал он, пожимая нам руки. – Садитесь вот тут. Снимите с этого кресла бумаги. Вот так…

У него была наружность доброго деда Мороза: белая борода лопатой и очень ясные, зоркие глаза.

Некоторое время академик пытливо разглядывал нас из-под седых, нависших бровей.

– Ну-с, хорошо, – сказал он. – Как же думаете искать свою землю-невидимку?

– А мы хотим проверить гипотезу на слух. Если землю никак не удастся увидеть, попробуем ее услышать…

– А, эхолот!… Ну что ж, правильно. Кропотливо и медленно, зато надежно… И как думаете: отзовутся ваши острова?

– Должны отозваться. Не могут не отозваться.

– Что ж, буду рад. У меня уж и место для ваших островов оставлено. Вот здесь! – Он показал на рукопись, над которой работал перед нашим приходом. – Задумал новый труд. Называется кратко: «Северный Ледовитый».

– О! И большой труд?

– По плану, шесть томов. Хочу дать полный свод современных знаний об Арктике, нечто вроде энциклопедии…

Я поинтересовался, сколько же лет работы отнимут эти шесть томов.

– Не меньше семи – восьми, вероятно…

Мы молчали. Академик искоса посмотрел на меня и улыбнулся.

– А я знаю, что вы подумали! – сказал он неожиданно.

Я смутился.

– Да, да. Подумали: каков старик! Девятый десяток пошел, а он на восемь лет вперед загадывает, план работы составляет.

Я принялся бормотать какую-то чепуху, потому что Афанасьев угадал – именно это я и подумал. Наш хозяин засмеялся:

– Ну-ну, не отнекивайтесь! Я сам на вашем месте подумал бы то же. – Он энергично похлопал по лежавшей на одеяле рукописи. – Не доживу? Нет, друзья мои, доживу. Именно потому и доживу, что на восемь лет вперед заглядываю!

Задумчиво помешивая ложечкой в стакане (нам подали чай), он продолжал:

– Любимая работа поддерживает, бодрит… Еще Сенека сказал: «Прожить сколько надо – всегда во власти человека». Мне лично надо десять лет, потому что этот труд нужен моей родине! Да, помню, знаю: здоровье, возраст… Но есть, по-моему, нечто вроде рефлекса цели, как думаете? Я вот подметил; если обычная прогулка, без цели, без дела, – устаю, а если впереди цель, что-то очень интересное, – забываю об усталости!

Академик поглядел на меня и Андрея, нагнув голову набок. Приветливые морщинки побежали от глаз.

– А потом, – сказал он, пожимая нам на прощанье руки, – не находите ли, что вообще интересно жить? Мне, например, до крайности любопытно узнать, найдете вы свои острова или нет.

Тогда мы и помирились с Андреем – сразу же, как только вышли от академика, чуть ли не в подъезде его дома.

– Извини меня, Андрей, – начал я. – Бухнул, понимаешь, сгоряча…

– Ничего, ничего, – поспешно сказал мой друг. – С кем не бывает…

И мы заговорили об экспедиции, как будто бы не случилось ничего.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю