Текст книги "Мой летний эротический роман (СИ)"

Автор книги: Лена Лето

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 37

– Три месяца.

– Сколько?! – переспрашивает мама, ладонью отгоняя от меня сигаретный дым. Мы стоим на балконе в ее квартире. Окна нараспашку. Пахнет осенью.

– Три месяца, – покорно повторяю я, хотя знаю, что она услышала.

С тех пор, как я узнала о беременности, злость исчезла. Все исчезло, кроме ощущения этого комочка, пульсирующего у меня под сердцем. Я видела его на узи.

Первый разговор с мамой о моей беременности произошел на этом же балконе.

Мама курила, так же ладонью смахивая дым в сторону. Потом спохватилась, затушила сигарету.

– Давно собиралась бросить курить, а теперь такой повод… Сейчас, когда самое страшное произошло, можно выдохнуть.

– Мам, это не страшное, – убежденно говорила я. – Это чудесное! Чудесное, понимаешь? Я совсем не боюсь. Справлюсь.

– Если решишь рожать, я помогу тебе. Буду нянчить нашу девочку и давать тебе время писать книги. Я же знаю, как для тебя это важно.

Мама прижимала меня к своему плечу, успокаивала и, кажется, плакала. А я – нет. Во мне совсем не было слез.

– Мам, почему девочку? Может, и мальчика.

– Девочку. Точно девочку. Судьба у нас такая.

Но оказалось, у меня будет мальчик. С крохотными пальчиками. Шевелится. Дышит. Сын.

Мама не предлагала мне напрямую сделать аборт. Просто говорила, что поддержит любое мое решение. Любое…

– Посмотри на меня, – требовала она, – я бы жила совсем другой жизнью!

– Ты живешь такой жизнью не потому, что оставила ребенка. Это результат целой череды бесконечных выборов. – Злость ушла, пришла философия.

Я не стала напоминать маме: если бы она сделала аборт, не было бы меня.

Не было бы меня.

Три звонка, одно сообщение.

– Не хочешь ему рассказать? – догадывается о моих мыслях мама. Или у меня определенное выражение лица, когда я думаю о Мэтте. О Матвее.

– А смысл? Он не выбрал меня одну, с какой стати выбирать меня с прицепом? Из жалости?

Мама замолкает, и я пристальнее вглядываюсь в ее лицо. Какое-то странное у него выражение. Будто она хочет что-то сказать, но не решается. Моя мама – не решается. Это что за новость такая может быть?..

– Мэтт приезжал.

У меня вздрагивает сердце только от звука его имени. Рецидивы случаются.

Мама тушит окурок в пепельнице, отодвигает ее подальше – в общем, делает все, чтобы не смотреть мне в глаза. Я просила – ничего о нем. Но мама решила, что из-за беременности можно сделать исключение.

– Сидел под дверью, пока ему не открыла, – продолжает она, глядя на меня наискосок.

– Когда?

– Через неделю после того, как вы расстались. И еще через неделю… Каждые выходные, два месяца подряд.

– И что?

– Все, как ты просила: ничего не знаю, не вижу, не общаюсь. Но вдруг у него что-то поменялось? Вдруг он решил свои вопросы?

Мама очень хочет, чтобы у ее внука был отец.

– Он сказал тебе об этом? Сказал, что развелся, что хочет жить со мной?

– Нет.

– Тогда к чему все это? Все, забыли.

– Но может…

– Что может, мама?! – сквозь зубы говорю я. – Заставить его платить алименты? Или попросить развестись? Или приехать к нему в Москву и заявиться прямо в офис, с животом на показ – вдруг тогда он вернется? Так надо сделать, мама?! – кричу я на нее впервые в жизни. Потом закрываю лицо ладонями. – Прости, прости… Это словно не я. Ты ни в чем не виновата…

Да, злость полностью не ушла. Теперь во мне уживается много сущностей.

Я глубоко втягиваю носом воздух, чтобы удержать слезы, и вместе с этим вдыхаю остатки сигаретного дыма. Мне вдруг очень хочется закурить, хотя не делала этого ни разу в жизни. Одно из сотен дурацких желаний, которые теперь подкидывает мой мозг.

– Хорошо, я перееду к тебе. А ты бросай курить. Все, у тебя ответственность.

Мама улыбается, хватает пепельницу и пачку сигарет и уходит. Окно на кухне тоже открыто, я слышу, как шлепает жестяная крышка мусорного ведра.

Как же все поменялось после того, как я узнала, что беременна! Я стала спокойной как удав (если не считать рецидивы). Удав, мечтающий о манго с солью и сигаретной затяжке… Но это мелочи. Это даже смешно.

Все, чего я достигла, перестало иметь значение. Отдельная квартира? Теперь это неудобно. Работа? Только на пару месяцев, а потом куда я с таким животом?

– Мы переезжаем в Москву, – сказал криптан через неделю после того, как я узнала о беременности. – Поедешь с нами? – А потом добавил чуть измененным голосом. – Поедешь со мной?

И мое сердце, застигнутое врасплох, предательски ёкнуло. Не из-за намека криптана на наши отношения – вот уж точно мне такое не было нужно – а из-за возможности быть ближе к Мэтту. «К Матвею», – поправляю я себя. И нет, мне этого тоже не надо. Просто еще не полностью излечилась. Говорю же: рецидивы случаются.

– Нет, – сказала я криптану, – не поеду. Мне там душно – смог, все дела.

Он мялся, а я едва сдерживала улыбку. Боже, мальчик, не надо. Но, в отличие от Матвея, он не умел читать мои мысли:

– А если я останусь?..

И тут меня снова проняло – до такой степени, что я стиснула зубы.

Какой-то парень, с которым я даже не целовалась, готов бросить все свои планы и остаться со мной, стоит лишь попросить. А Мэтт… После всего, что с нами было…

– Не надо. Я беременна. Я жду ребенка.

Он еще что-то хотел сказать, но я остановила его:

– И папа нам не нужен.

Через два месяца после разговора с мамой на балконе я переехала из любимой съемной квартиры обратно в детскую. Мама при мне ходила на цыпочках. И да, я поставила на двери детской задвижку.

Говорят, у беременных возникает синдром гнездования – они превращают дом в гнездо, все в него тащат, обустраивают. Я же все выбрасывала, удаляла, уничтожала. Пришло время прощаться и с эротическим романом. Если еще недавно я писала его в любое возможное время, в любом месте – на ноуте, рабочем компьютере, в блокноте, на салфетках – то сейчас книга вызывала во мне отторжение. Была бы она на бумаге, даже не сожгла бы – разорвала в клочья. Но эта история сохранена в таком количестве копий, на таком количестве носителей, что их удаление станет не выбросом эмоций, а долгой утомительной работой. Так что я, образно выражаясь, просто закрыла этот файл. Все, с книгой покончено. Для меня она перестала существовать.

А потом, спустя неделю после переезда к маме, раздается звонок на домашний телефон. На него никогда никто не звонит, кроме водоканала и сетевых продавцов косметики.

– Ника, это тебя, – зовет мама.

– Кто это?

– Говорит, твой друг.

Это точно не Мэтт. Его голос мама узнала бы. Значит, криптан. Я когда-то оставляла ему домашний номер как резервный – когда устраивалась на работу, всегда просят. Наверное, в моем мобильнике сел аккумулятор.

Но это не криптан.

Это Лис.

Лис… И сразу перед глазами будто кино.

Лимузин. Бокалы шампанского в руках. «А если вы с ней на брудершафт?» Я чувствую теплые настойчивые губы Мэтта со вкусом шампанского, осторожное прикосновение языка, от которого по телу будто проносится легкий разряд тока…

Лис утаскивает меня за портьеры в ресторане гостиницы. «Надень это, – говорит он неожиданно трезвым, удивительно серьезным голосом и протягивает мне два пакета. – Это для Матвея, потом сама поймешь»…

«Все, Вероника! Все! – яростно произносит Мэтт, дважды ударяет всеми пальцами по клавишам и захлопывает крышку рояля. – Пойдем». «Куда пойдем?» – спрашиваю я, замерев. Мэтт только качает головой. Залпом допивает виски. «Разве не очевидно?»

Ну почему, почему я все это помню?! Почему это до сих пор так остро?!

Лис – не Мэтт, но все равно у меня так стягивает от волнения живот, что я невольно прикладываю к нему ладонь.

– Откуда у тебя этот номер? – сухо спрашиваю я вместо ответа на приветствие.

– Дали в издательстве, где ты работала. Пришлось немного приврать, но я человек театра, справился. В целом недолго ломались. Так вот, – говорит он, – я в Минске. Надо встретиться.

– Не хочу.

– Хочешь-хочешь! Ты даже не представляешь, насколько сильно! – радостно говорит Лис. – Я нашел твоего отца! Да-да! – кричит он в трубку. – Это не мое дело, и, может, я не стал бы вмешиваться. Но он тоже здесь. Мир изменился, теперь все дороги ведут в Минск. И если это не судьба, то во что тогда вообще верить? Ну что, встретимся?

Я опускаюсь на пол. Провод от телефона натягивается, сейчас аппарат рухнет. Так, Ника, дыши, дыши…

– Говори адрес.

Глава 38

Мама почти ничего не рассказывала мне об отце. Известный режиссер из Москвы, гастролировал. Она забеременела, сообщила ему, он ее к себе не позвал и в Минске не остался. Знакомая история.

Я никогда не горела желанием найти отца – ему не было до нас дела, а мне, соответственно, не было дела до него. Может, разве что в детстве чувствовала неловкость, когда дети спрашивали: «А где твой папа?».

Папа-папа… У меня мировая мама! Когда она приходила на школьное собрание в песцовой шубе, с ярко-красными накрашенными губами, даже наша учительница по прозвищу «Танк» затухала и говорила тише.

– И ты совсем, совсем ничего о нем не знаешь? – допытывался Лис, выдувая из горлышка уже вторую бутылку минералки.

– Совсем.

– И что, не искала?

– Ближе к делу.

Он смотрит на меня словно с недоверием – я ли это? Думаю, сейчас во мне мало сходства с той наивной девочкой, которая, раскрыв рот, следила за их игрой на фортепьяно. И это он не знает о главном изменении – я пришла на встречу пораньше как раз для того, чтобы выбрать столик подальше от посторонних глаз и прикрыть скатертью живот. Не дай бог, Матвей узнает. Только одна лишь мысль об этом превращала меня в дикую кошку. Он или из жалости начнет подавать деньги, или, не дай бог, решит поиграть в воскресного папу, или никак не отреагирует. Почему-то последнее задевало больше всего.

– Как ты его нашел?

– Случайно вышло. Просто работали на одном проекте.

Лис не может усидеть на месте: то пустую бутылку на столе раскручивает, то ногой по полу стучит, то одно и другое вместе. Странно, что я не обращала на это внимания в прошлый раз. Хотя что странного – я была зациклена на Матвее.

– …Я все смотрю на режиссера, не могу понять, где видел – лицо знакомое. А потом понял: твои черты. Тот же цвет волос – у него, правда, уже с сединой – и разрез глаз, и линия бровей, и широкие скулы. Я такие вещи подмечаю! И тогда вспомнил о твоей истории. Провел небольшое расследование. Ну и вот. А потом мы отправились с этим спектаклем на гастроли. Минск – один из пунктов. Судьба? Ну, судьба же, скажи?

Я не знаю. Не понимаю, что судьбе от меня надо.

Я до сих пор не уверена, что хочу видеть отца, – человека, который предал нас столько лет назад. Который от меня отказался. Но, с другой стороны, это же интересно – папа. Мужчина с моими чертами лица. Я же на маму совсем не похожа…

В общем, соглашаюсь. Лис радуется – хотя ему-то что?

– Ну все, – говорит, – теперь пока, я полетел. Матвею передавай привет!

У меня кровь отливает от щек. Ну когда я перестану реагировать на это имя?..

– Что с твоим лицом? – Лис замирает, застряв рукой в рукаве куртки.

– Мы с Мэттом больше не вместе.

Против воли, но опускаю взгляд. Чашка чая со следами красной гигиенической помады. Разводы на стенках. Крупица заварки на донце… Черт, не получается отвлечься!

Лис в распахнутой куртке садится напротив меня.

– Не может быть!

– Может, – сухо отвечаю я.

– Но он так на тебя смотрел… Он так себя с тобой вел… Как никогда, ни с одной женщиной.

– Ну он же бросил своих друзей, бросил игру на фортепьяно – ради шикарной жизни. Чем я лучше фортепьяно? – говорю и сама слышу, сколько горечи в моих словах. А казалось, я держу себя в руках.

– Вы помиритесь! – выпаливает он.

– Вряд ли, – огрызаюсь я.

– Ну… ладно. Ваше дело.

Лис поспешно удаляется. Даже не заплатил за себя.

Какое-то время я сижу за столом, верчу пустую чашку. Потом беру себя в руки, разом отмахиваюсь от всех мыслей и поднимаюсь из-за стола. Тянусь за курткой… И тут в кафе возвращается Лис.

Он замечает меня быстрее, чем я успеваю прикрыть живот.

Смотрит на меня во все глаза.

Я сверлю его взглядом.

– Матвей не должен знать.

– Я забыл заплатить… – бормочет Лис, пялясь на живот, обтянутый шерстяным платьем.

– Лис! – рявкаю я, и он, наконец, смотрит мне в глаза. – Не смей. Слышишь?

– Слышу!

– Не смей говорить Матвею. Поклянись!

– Клянусь, – отвечает он, втянув голову в плечи. Бросает купюры на стол и, оглядываясь, сбегает.

Лис оставил мне пригласительный на спектакль. Дата – через три дня. Я сразу предупредила, что смотреть не буду, приду в гримерку по окончанию. Лис информацию принял, хотя и не понял. А мне просто нужно было место без посторонних. Откуда я легко смогу сбежать, если захочу.

Маме ничего не сказала. Потом поставлю ее перед фактом.

И вот наступает этот день. Я волнуюсь, шнурки на ботинках завязываю в два раза дольше – пальцы не слушаются. Когда во мне было много злости, волнение даже не показывалось. Теперь, беременная, раздобрела. Но твердость во мне никуда не делась. Как и уверенность, что я не дам себя в обиду. Ни себя, ни сына.

Спектакль закончился еще полчаса назад. Судя по звукам из соседнего кабинета, все отправились праздновать. Я усмехаюсь: вполне может получиться, что и мой отец тоже. Мне представляется, что это вполне в его духе, – забыть о встрече со мной.

Я почти уверена, что так и будет, поэтому без предварительных терзаний распахиваю дверь гримерки. И в самом деле – никого.

Столы завалены театральной мелочью: сценариями, расческами, косметичками, флаконами. Некоторые полки выдвинуты в спешке. Через спинки советских деревянных стульев перекинуты пледы, свитер. Над зеркалами вовсе не яркие круглые светильники, как в фотостудиях, а просто разнокалиберные лампы. На подставках стоят парики. Дверца старого шкафа-купе прищемила рукав чьей-то черной дубленки. Пахнет таким особым театральным запахом: старого дерева, пудры, лака для волос.

Я внимательно рассматриваю детали. Мой московский папа часто представлялся мне франтом во фраке. А в этой обстановке фрак, скорее, элемент карикатурный. Неужели у них с мамой было все так… прозаично? То есть – нормально, обычно.

Засматриваясь, делаю шаг вперед, выхожу из-за шкафа – и вижу стол, который был до этого скрыт. За ним сидит мужчина. Он замечает меня в отражении зеркала, оборачивается. И я вижу свои глаза, свои скулы, свою форму губ. И даже такой же цвет волос, только с легкой сединой на висках.

Он поднимается со стула. Делает несколько шагов и останавливается.

Я тоже замираю.

Некогда роскошный, а теперь чуть уставший от жизни мужчина. В белой рубашке и черных брюках, гладко выбритый. Наверное, ради премьеры – не ради меня, но я же писательница, могу представить, что пожелаю.

Мой папа… Пробую на вкус – не откликается. Скорее, мой дядя – какой-то неблизкий кровный родственник.

Что-то гложет меня внутри, и вдруг я даю этому определение: жаль, что я столько лет его не знала. Это как-то… нечестно. Я сама должна выбирать, видеться с отцом или нет, – не мама.

– Привет. Вероника.

Кажется, будто имя он называет на всякий случай – вдруг я не дочка, а просто поклонница. Он же может толком не знать, как я выгляжу.

– Привет, папа, – отзываюсь я.

Он сразу словно добреет, протягивает руки.

– Можно тебя обнять?

Иду навстречу. Мы обнимаемся, искреннее. Долго не размыкаем объятий. Потом стоим друг напротив друга – его ладони на моих плечах – пытаемся насмотреться.

– Слушай… Прости за это место… – Он оглядывается, разводит руками. – Просто в моем кабинете сейчас фуршет. Может, сходим куда-нибудь?

– Давай просто прогуляемся.

Он надевает черное пальто, и мы отправляемся в темную влажную осень. Мелкий дождь хлещет по лицу, ветер задувает за шиворот. Я фиксирую это по писательской привычке, толком не обращая внимания. И папа тоже – поднял ворот пальто, сутулится, ладони в карманах, но все внимание сосредоточено на мне.

– Как ты живешь? Чем занимаешься? Как мама?..

Я рассказываю все, что приходит на ум. И про год обучения игры на фортепьяно, и про то, как в детстве болела свинкой, и как выиграла в одиннадцатом классе конкурс сочинений о Пушкине. У мамы все хорошо: подрабатывает, поет с подругами в караоке, бросила курить. Рассказываю совершенную белиберду, а папа внимательно слушает, ему интересно, прямо глаза горят.

Я не понимаю… Мой папа обычный. С такими папами дочки ходят за руку в детский сад. Такие папы носят своих детей на шее. Учат кататься на велосипеде. Почему у меня всего этого не было?..

Мы покупаем в маке чай и бредем дальше, грея руки о стаканчики.

Я спрашиваю папу о его жизни. Оказывается, у него есть жена, они вместе уже десять лет, детей нет. «Жаль, – думаю я, – было бы здорово иметь братика или сестричку».

А потом я спрашиваю, почему он не искал меня, почему не хотел узнать, как я расту, как выгляжу.

Папа останавливается. Смотрит на меня моими глазами, аж сердце щемит.

Но это ничто по сравнению с моими эмоциями, когда я слышу папин ответ.

Он не знал, что у него есть я. Мама ему не сказала.

Мама не сказала, что у него есть дочка… Она даже мне об этом наврала!

Это какая-то ерунда, этого не может быть! Это нечестно!

– Я сам виноват, – говорит папа, сгребая меня в охапку, – сам.

У них был красивый театральный роман, одного драматурга он даже вдохновил на пьесу. Папа подарил маме тысячу роз – ну, почти миллион. Ее фото с признаниями его любви были на половине билбордов на кольцевой.

Потом командировка в Минск закончилась, а гастроли продолжились. Папа обещал забрать маму в Москву, когда сам туда вернется. Но дела так закрутили, что даже не до звонков было: приходил домой, выпивал рюмку коньяка и отрубался. За одними гастролями последовали другие, потом поездка за рубеж… Там у него случился роман с актрисой – ну как роман, просто короткая интрижка, но информация просочилась в прессу.

Папа вернулся в Минск через восемь месяцев, когда гастролировал с новым спектаклем. У него была пара свободных дней. Предлагал маме встретиться, вспомнить былое. Мама не открыла ему дверь.

Больше папа не делал попыток с ней связаться: какой смысл, если женщина не хочет? Насильно? Зачем? Возможно, она просто нашла другого и счастлива. Вот так все и закончилось…

Мы сидим на скамейке на берегу Комсомольского озера. Нет ни прохожих, ни велосипедистов, ни хозяев с собаками. Будто вся набережная принадлежит только нам. Меня легонько колотит: то ли от промозглого ветра, то ли от истории, рассказанной папой.

Как бы он поступил, если бы мама призналась, что беременна? Я не спрашиваю. У меня своя история, я с ней еще не разобралась.

Мне жаль папу. Жаль, что он не знал обо мне, – вижу, что хотел бы, что эти пропущенные десятилетия тяжестью лежат на его сердце. Ведь других детей нет и, возможно, не будет. А он всего этого не переживал: моего экзамена по фортепиано, первого падения с велосипеда, вручения диплома на выпускном балу. Ничего. Потому что так решила мама.

Это было ее решение. Я не могу его изменить. И даже винить ее не могу. Но кое-что все же способна исправить.

Я встаю перед папой, который сидит на скамейке. Беру его руки и прикладываю к своему животу. Незаметный под курткой, он ощутим на ощупь: твердая выпирающая полусфера, это ни с чем не перепутать.

– У тебя не было дочки, пап, но у тебя будет внук. Если захочешь.

Он словно прилип ладонями к моему животу. Потом поднимает взгляд, и я вижу слезы в его глазах.

– Спасибо, – говорит он.

Я шморгаю носом. Железные леди не плачут.

Но сердце приятно щемит. Я поступила правильно. Я знаю.

Глава 39

Потом у меня был долгий разговор с мамой, на всю ночь. С ее истериками и заламыванием рук. Я никогда не видела маму такой. Мою непробиваемую, несгибаемую, самую сильную на свете маму. Впервые в жизни мне было ее жалко.

Она подтвердила, что не рассказала обо мне папе.

Из гордости и упрямства. Из желания наказать. Ну, она его точно наказала. А попутно себя и меня.

Я сидела рядом с ней на кровати в ее спальне, смотрела, как мама всхлипывает, зажав лицо ладонями, и чувствовала себя старше ее. По-матерински обнимала, гладила по рыжим волосам с едва заметной сединой у корней. И у папы седина… Они порознь поседели. Это же целая жизнь…

Не думаю, что мой папа самый добрый, благородный и честный человек на свете. Наверняка совершил много ошибок. И врал, и жене изменял, и поступал не по совести. Но мама тоже ошибалась. И я. Может, даже сейчас ошибаюсь. Но как понять, если это не пройденный этап? Когда еще не получается посмотреть с высоты на все, что натворил?

Вряд ли мама и в самом деле уснула под утро. Наверняка только сделала вид, чтобы меня отпустить, чтобы выспалась я. Но и ко мне сон не шел.

Если верить в судьбу, о которой твердил Лис, то она сейчас говорит мне прямым текстом: позвони Матвею. Но я материалистка.

Ночь рассеивается. Свет фонарей тускнеет. Воздух мутный, как вода в стаканчике с краской. В детстве мне нравилось рисовать. Надо не забыть рассказать об этом папе.

Продрогнув (отопление еще не включили), слезаю с подоконника и в пижаме залезаю под одеяло. Так люблю спать на спине! А сейчас неудобно.

Я расскажу Матвею о сыне, не буду сукой (ой, мам, прости). Но сама выберу место и время. Наверное, когда малыш родится. Когда я увижу в нем знакомые черты, тогда я решусь.

Выползаю из-под одеяла и проверяю «Илонин» телефон. Ни пропущенного звонка, ни сообщения. Хорошо, судьба. Вот и проверим. Больше не буду его выключать.

Потом я все же засыпаю, почти на десять часов. Просыпаюсь от грохота на кухне – судя по звуку, мама уронила, минимум, холодильник. Но, оказывается, лишь сковородку. Хорошо, что не горячую.

Сегодня у нее все как-то не складывается. Забывает просеять муку, когда готовит сырники. Кофе убегает на плиту. Но при этом мне приятно на маму смотреть: она какая-то легкая, юная. Будто сбросила с плеч тяжелый груз.

Завтракаю и иду в поликлинику на осмотр. Как же я не люблю это дело… Очередь, холодный свет, больничные стены, пугающие плакаты, ну и сама процедура…

Еще только вышла из подъезда, а внутренне чувствую себя взъерошенной, как попугай. Хорошо, хоть солнце выглянуло, – уже не так уныло. С неба, словно случайно оброненные, время от времени опускаются снежинки.

Идти неудобно – на мне мамины теплые сапоги (свои старые я выбросила в приступе гнездования, а новые все на каблуках), мамина куртка – я в ней утопаю, зато живот не выпирает, шапочка с помпоном и широченный шарф, заботливо натянутый мамой до самого моего носа.

И тут в моей сумке звонит мобильный «Илоны». Этот рингтон невозможно спутать ни с каким другим. Сердце камнем падает куда-то в желудок.

Матвей. Больше никто не знает этот номер.

Но я все же вынимаю телефон из сумки и смотрю на имя.

Мэтт.

Я же ждала этого звонка, а все равно вмиг становится жарко, душно. До боли сильно пульсирует в висках.

Вот ты и снова в моей жизни. Или нет – если я не отвечу.

– Не ответишь? – раздается его голос.

В первое мгновение кажется, что из телефона.

Потом я поворачиваю голову.

Мэтт…

Сглатываю комок в горле.

На нем джинсы, белый вязаный джемпер и распахнутая куртка цвета топленого молока. Стоит, опираясь на капот серо-салатовой машины каршеринга. Он совсем, совсем не изменился.

Хотела бы сказать – Матвей, но даже мысленно не могу. Это Мэтт – моя первая любовь, мой первый мужчина. Дождь заливается в стаканчики кофе, мурашки тянутся по коже за подушечкой его пальца, горячие губы собирают слезы с моих ресниц… Стоп, стоп. Стоп! Как насчет других воспоминаний?..

– Поставила на меня рингтоном собачий лай? – Мэтт отталкивается от машины, подходит ко мне. – Это потому, что в начале знакомства я часто тебя ругал, или потому, что ты считаешь меня кобелем?

Я от всего этого отвыкла: и от его хитрого прищура, и звука голоса, который до сих пор во мне отзывается, и интонации, подтекст которой не разобрать. От того, что он может быть рядом, – просто сделать несколько шагов…

Снова впускать в себя это так же болезненно, как и отпускать. Не хочу это испытывать. Мысленно выстраиваю между нами ледяную стену.

– Я давно поставила этот рингтон. Не помню, чем именно ты меня тогда разозлил… Что ты здесь делаешь?

Мэтт стоит, улыбаясь, покачиваясь на пятках.

Для него это все игра.

– Приехал пригласить тебя на свидание. Ты обещала мне его, если прогулка по Минску станет для тебя незабываемой. Помнишь?

Ой, все.

Я разворачиваюсь и иду в противоположную сторону.

– Вероника… подожди!

Слышу, как хлопает дверь машины. Мэтт обгоняет меня, протягивает букет белых лилий.

– Так пойдешь со мной на свидание?

Снежинки падают на лепестки и становятся невидимыми – белое на белом.

Я не останавливаюсь, так что Мэтт идет передо мной задом наперед, протягивая букет.

– Мэтт, зачем я тебе? Серьезно – зачем? У нас был красивый, просто невероятный эротический роман. Но все, он закончился. Как раньше, уже не будет. Все изменилось.

– Что именно изменилось?

– Все…

– Это не ответ, Вероника, – теперь он говорит совершенно серьезно. – Ты с кем-то встречаешься?

Он останавливается. Я тоже.

Оборачиваюсь на него.

Сердце колотится: «Бах! Ба-бах!» Мне вообще нельзя волноваться. Но как, черт побери, это сделать?!

– Боже… нет.

– Тогда в чем дело?

Он хочет знать, в чем дело! Сжимаю внутри варежек ладони.

– Ты женат, Мэтт!

– Я подал на развод.

– Мы живем в разных странах.

– Уже нет.

– Ты зависишь от отца.

– Я уволился и открыл свое дело.

– Ты меня бросил. Ты меня бросил! Вот что изменилось! – не выдерживаю я. Чувствую – щеки горят. А внутри холодно так, будто я промерзла насквозь.

– Вообще-то, это, скорее, ты меня бросила! – заводится Мэтт. – Просто исчезла, не найти! И мамаша твоя, как Цербер! Хоть слежку за ней устраивай, чтобы до тебя добраться!

– Так и устроил бы!

– Я придумал вариант получше!

Мы стоим, взглядами метая друг в друга молнии. Раньше прохожие нас обтекали, теперь обходят по кругу.

Мэтт кладет ладони мне на плечи, мягко их сжимает.

– Давай начнем все с начала.

– С начала не получится.

– Ну, с середины.

Мотаю головой.

– Ну почему, Вероника?..

Он ждет ответа. Я молчу, опустив взгляд.

Глубоко дышу.

Я такого не планировала… Не сейчас… Не могу…

– Хорошо, – выдыхает Мэтт. – Давай тогда я. Ты спрашивала, зачем ты мне нужна. Я расскажу.

– Не надо, – хмурясь, прошу я.

– Надо, Вероника! – с жаром говорит Мэтт.

Он откладывает букет на скамейку и берет мое лицо в ладони. Теплые, сильные, хранящие его запах…

– Полгода назад я встретил одну девушку и по уши в нее влюбился. Меня к ней тянуло неимоверно. Крышу сносило! Я временами забывал, что я взрослый мужчина, начальник. Забывал, что моя жизнь вообще в другой стране. Все сосредоточилось на ней. У меня в голове мутнело просто от того, что я проводил кончиком носа под ее ухом и чувствовал, как она замирает от удовольствия. Или когда вдыхал ее запах на подушке, где она только что спала. У меня постоянно щекотало в солнечном сплетении, как у подростка. А секс… я далеко не девственник, но таких ощущений у меня не было ни с кем.

Я пытаюсь вывернуться из его рук, убрать их, но не выходит – только скольжу по ним варежками.

– И когда все эти чувства накатывают – такие сильные, острые, как помешательство, – думаешь: «Это пройдет». И когда каждую неделю мчишься к ней за восемь сотен километров, хотя она видеть тебя не хочет, тоже думаешь: «Пройдет». Но не проходит, не ослабнет.

– Мэтт… – всхлипываю я.

– Мне казалось, это разумно, – с напором продолжает он, – вернуться в Москву, продумать план, что нам с тобой делать дальше. Не ссорится с отцом, не создавать стрессовых ситуаций. Но, Вероника, жизнь без тебя – это одна непроходящая стрессовая ситуация. Я просыпаюсь утром, слышу шум в душевой, – а потом понимаю, что это не ты. Раздается стук в дверь моего кабинета, «войдите», входит девушка – это не ты. В новой квартире, куда я съехал от жены, панорамные окна – как в апартах в Минске, где ты опиралась о стекла ладонями и говорила: «Я доверюсь тебе, Мэтт». И каждый раз это как серпом по сердцу!  .Ч.и.т.а.й. .на. .К.н.и.г.о.е.д...н.е.т.

Я больше не пытаюсь сопротивляться. Просто слушаю его, опустив взгляд, жмурюсь, чтобы перестало жечь в глазах.

Голос Мэтта становится все тише и вместе с этим тверже:

– Ты не просто мне нужна, ты мне жизненно необходима. И если не назовешь реальную причину, по которой мы не можем быть вместе, ты от меня не избавишься. Слышишь?..

Мэтт пробует меня обнять, но я инстинктивно упираюсь в его грудь руками. Нельзя! Живот!

– Пожалуйста, Вероника… – говорит он с болью в голосе, но улыбается и дергает меня за рукав, как ребенка. – Ну соглаша-айся!

– Мэтт… – Я сглатываю комок в горле. Глаза режет от поступающий слез, но я сдержусь, сдержусь… – Подожди. – Отмахиваюсь от новой попытки меня обнять. – Подожди же! Я должна тебе кое-что сказать. Что-то очень важное.

Делаю вдох, еще.

Мэтт замирает, отступает на шаг. Вглядывается в меня с тревогой.

Медленно снимаю варежку и тяну за молнию куртки.

Язычок, сопротивляясь, тяжело ползет вниз. На животе и вовсе приходится вцепиться в него изо всех сил и тянуть.

И вот показывается мой живот. Я распахиваю полы куртки и разматываю шарф, чтобы он не закрывал обзор.

Сердце трепещет.

Мэтт все смотрит и смотрит на мой живот… Затем медленно поднимает взгляд. Не могу понять, что он выражает, но шок в этом сплетении эмоций есть точно. Значит, каждый, кто обещал, сохранил мою тайну.

Я невольно прикладываю ладонь в варежке к животу. Ничего, малыш, мы справимся. Мы со всем не свете справимся.

– Вероника…

Мэтт делает резкий шаг ко мне, запахивает мою куртку. Присаживаясь на одно колено, поспешно застегивает молнию, будто хочет побыстрее скрыть живот со своих глаз. Потом заматывает на моей шее шарф. Натягивает на ладонь варежку, бормоча себе под нос:

– Вот глупая, ты же простудишься…

И осторожно притягивает меня к себе.

Обнимает крепко и бережно.

– Вероника… Ну почему ты не сказала?..

И вот теперь я реву, отчаянно, беззвучно. Носом втягиваю поглубже запах Мэтта, и слезы катятся сильнее. Я не переживу все это снова… Не смогу… Это слишком… И все равно пытаюсь надышаться им на годы вперед, на десятилетия. Впитать в себя его запах и носить в себе, как ношу нашего ребенка.

– Пойдем. – Он за руку тянет меня к машине. Усаживает на переднее пассажирское сиденье, потом садится на водительское. Поворачивает ключ зажигания, включает обогреватель. Но никуда не едет. Смотрит перед собой, сжимая руль. Вижу, как быстро поднимается и опускается его грудная клетка.

– А если бы я не приехал?.. – Мэтт поворачивается ко мне, и в его взгляде столько упрека! – Если бы я решал свои вопросы год? Два? Вероника?.. Ты же говорила со своим отцом, понимала, каково ему было узнать, что дочка выросла без него. И все равно мне не сказала?..

От его голоса сжимается сердце.