Текст книги "Пароль: чудо (СИ)"
Автор книги: Лена Ковальска
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)
– Да, ее предостаточно, – съязвил я. Потом начал вести себя так, как она велела и закричал в трубку:
– Ты никогда меня не любила! Плюешь на меня, твои дела тебе важнее, ты мерзкая, равнодушная сука! Они же убьют меня!
Бандиты забрали телефон, двое из них скрутили меня, кинув грудью на пол. Один из них начал ломать мне пальцы на левой руке, я закричал. Сил в теле оставалось все меньше. Вдруг Лестер остановил их:
– Я знаю, что нужно делать, и что я сделать хочу. Метод, проверенный временем, и действующий на всех матерей без исключения. После этого все четверо ушли.
Я выправил пальцы – к счастью, их лишь вывихнули. Через час снова впал в сон.
На следующий день Збигнев и Лестер явились с другими людьми. Снова с камерой.
– Прости, приятель, это была моя идея. – Усмехнулся Лестер, и я возненавидел его в этот момент.
Двое из них схватили меня за руки, поставили на колени и держали. Я попытался сопротивляться, но уже слишком ослаб от голода и побоев. Третий схватил меня за лицо и силой открыл рот, замкнув мои челюсти в одном положении. Один из них включил камеру. Внезапно я понял, что они задумали. Я попытался вырваться, стал отчаянно сопротивляться, в ужасе, понимая, что к подобным унижениям я готов не был. Я делал все, что мог, чтобы спасти себя, но они держали профессионально.
– Владислав, – произнес Лестер, – ты видишь перед собой трех отчаянных, грязных насильников, которые не пощадят тебя, ведь я им уже заплатил. Даже если твоя мать внезапно передумает, увидев нашу прямую трансляцию из нашей временной студии, они все равно не остановятся и доведут свое дело до конца. Уж прости нас, и получай удовольствие. Ты же любишь парней…
Я до сих пор вспоминаю об этом с ужасом. Я упущу грязные детали, сказав лишь, что эти твари насиловали меня два часа. Потом меня рвало их спермой. Когда я понял, что прочистил желудок, я выпил воды, прополоскал горло и умыл лицо. Я лежал, глядя в потолок. Когда мои часы отсчитали следующий день, меня прорвало: я тихо плакал часа два или три, не мог уснуть. Моя мать не приедет – я понимал это изначально. Появилась мысль о том, что она спровоцировала эту ситуацию сама. Терпеть побои ради секретов мира проще. Совсем непросто стерпеть такое бесчестие. Казалось, от произошедшего получил удовольствие только Лестер. До утра я думал, как мне использовать его слабости. Я окончательно осознал, что теперь я сам за себя: мать не станет меня спасать.
Через несколько часов лицо отекло: оказалось, они порвали мне губу. В углу рта до сих пор остался едва заметный шрам.
На следующий день у меня уже был план. Как только бандиты вошли, я попросил Лестера о разговоре. Я собрался с силами, говорил эмоционально, изображая страх. Попросил больше не отдавать меня этим грязным подонкам, сообщил, что на многое готов и предложил ему обмен: он прекратит насилие надо мной, а я за это сам отдам ему себя и сделаю все, что он захочет. Пообещал поговорить с матерью так, как было нужно и убедить ее сдаться. Лестер подумал и принял мое предложение.
Таким образом, в этот раз я избежал страшных групповых сцен. Но Лестер приехал за мной ночью, меня вывели, обмотав в одеяло. Я успел заметить гигантский пустырь за одиноким зданием. Мы поехали в город, видимо, в его квартиру. Приехали в тот же Сент-Джеймс Вуд. Он позволил мне принять ванную, отмыть многодневные нечистоты со своего лица и предупредил, что делает это, не уведомив Збигнева. Он сообщил, что в его доме находятся шесть человек охраны и при любой попытке бежать, они застрелят меня. Я впервые за 8 дней поел. Затем я попросил его о кратковременном отдыхе, потому что мой организм не был готов к действию.
Он отвел меня в свою спальную комнату и закрылся там вместе со мной. Мы поговорили о том, почему он принял мое предложение, почему решил увезти меня. Затем он велел раздеваться. В зеркале, у стены, я увидел, как я похудел за эти дни. Следы побоев еще не прошли. Порванная губа, тем не менее, уже не портила моего лица, только слегка обвисла. Разве что измождение и глубоко осевшие глаза добавили драмы. Лестер довольно смотрел на меня.
– Ты красивый человек. – Сказал он мне, – Я хотел бы иметь тебя среди своих любовников. Их у меня много – разных, строптивых. Ты был бы там очень кстати. Таких мажоров, как ты, у меня еще не было.
– Все в твоих руках, – ответил я. – Поможешь мне – сделаю, что захочешь.
Под дверью дежурили его парни, я бы не смог сбежать. К тому же, чтобы оказать сопротивление, нужны были силы, а я очень ослаб. Лестер угостил меня виски, и алкоголь немного отпустил напряжение. Он молча сделал знак, и я понял, что настала расплата за мое "спасение" от “шестерок” Збигнева.
Это. Было. Ужасно. Вот и все, что я скажу.
После он собирался отвезти меня обратно, но я выпросил у него возможность спать с ним, в его постели. Для меня это был профессиональный ход, для него – вывод, что я "на крючке". Он поддался моему шарму, поверил в то, что я подавлен и покорен и позволил остаться. Утром он отвез меня обратно. Мне нужен был тот самый случай, когда противоречивое чувство создаст сомнение в его голове, ослабит бдительность.
Но я обещал ему запись. Однако Лестер организовал видеосвязь, видимо, в надежде, что во время живого разговора они выжмут больше. Я бросил на Лестера испуганный взгляд, попросил не бить. И он пожалел меня.
Когда мать ответила на вызов, я начал говорить с ней по-английски, умолял ее выслушать меня и сделать, как я скажу, а закончил свою речь на русском, попросив послать их всех на х** и уничтожить.
Так и случилось, потому что на следующий день они получили от нее жесткий ответ: она наняла убийц и разрушила до основания офис Збигнева в Варшаве. Играла с огнем. Эти мерзавцы могли запросто убить меня, но мои слова внушили ей мысль, что я придумал способ обезопасить себя.
Конечно, Збигнев снова прислал отряд. И когда они начали избивать меня, я не сопротивлялся, а внимательно смотрел на Лестера. Он сломался, сам заставил их прекратить побои, сказал, что всем займётся лично и увез меня к себе. Я лгал так искусно, что у него не возникло сомнений в собственном контроле над ситуацией. В этот раз я был внимателен к нему, даже нежен и направил на него все свое очарование, на которое был способен, и утром он сообщил мне, что теперь он сам будет за меня отвечать. Збигнев как раз выехал на встречи, Лестер считал, что у нас есть время до утра следующего дня. Он не хотел отправлять меня обратно, а потому я, соблазнив его повторно, уговорил остаться дома до вечера.
Все парадоксальное в природе человека лежит на поверхности, а не скрыто в его недрах. Самое простое сладострастие может открыть практически любую дверь. А ложь, как инструмент, я освоил уже давно. Я уже достаточно пришел в себя, чтобы оказывать сопротивление. Из окна его спальни я оглядел все прилегающие к дому площадки, парк и понял, что через парк сбежать легче всего.
Вечером Лестер сказал, что обещал Збигневу сегодня смешать на моем лице кровь и слезы для видео, поэтому я обязан проявить артистизм. Ещё они сообщили, что запись в этот раз будет отправлена также и моему отцу. Расчет на то, что он "продавит" мать, был ошибочным. Я усмехнулся и попросил его снять это видео, но не проявлять жестокости, обещал подыграть, убедил его, что лично мне не важен результат. Он поверил.
Позднее я осторожно попросил Лестера пойти в парк, дать мне возможность подышать хвоей, потому что чувствовал себя очень плохо: ещё с вечера я начал "кашлять", ссылался на слабость и сказал, что переживания этих дней подточили мой организм. Загодя я незаметно кинул в карман моей рубашки тяжелый каменный именной сувенир, что стащил с письменного стола.
– Ты же знаешь, я никуда не уйду, я и трех шагов не могу сделать без тебя, сообщил я Лестеру. – Пожалуйста, пусть твои шестерки подождут здесь. Я уже достаточно был унижен, и не хочу тратить последние силы на то, чтобы уговаривать себя не смотреть в их сторону, когда мы с тобой занимаемся сексом. Зачем они смотрят на нас?
И Лестер пошел на поводу у моей лжи. Я просил его больше не отдавать меня скотам, не возвращать моей равнодушной матери и однажды подарить мне свободу, сделав своим любовником. Он, казалось, был растроган, горячо и с чувством пообещал – я ликовал.
Я сделал вид, что собираюсь с силами, протянул ему руку. Он накинул на меня свое пальто, и мы вышли в парк. Изображать надлом оказалось нетрудно. Мы дошли до ближайшей скамейки, и я, расстегивая рубашку одной рукой, делая вид, будто проветриваю тело, быстро достал припрятанный груз. Лестер расслабился, и я ударил его по голове. Он тут же потерял сознание, – а я, придерживая его тело на скамье, придал ему сидящий вид. Сумерки сгущались, и, зная, что его парни иногда смотрят на нас, я сперва сел рядом с ним, приобняв. Потом просмотрел траекторию побега и, улучив момент, когда они отвернулись, бросился через парк, легко перелез через забор и выбежал на улицу.
Людей было немного, мне было нужно быстро добраться до дома, взять документы, деньги и укрыться. Я поймал такси, пообещав кэбмену свои золотые часы, и тот довез меня до дома за 5 минут. Часы он все же не взял. Я бросился вверх по ступеням, намереваясь выломать дверь, но дверь передо мной открылась. На пороге стояла моя мать.
– О, Мадонна! – воскликнула она.
– Нет, мама, это я. – сказал я по-дурацки спокойно.
– Владислав!! – Она бросилась ко мне, заперев дверь, обняла меня. Я освободился от ее объятий, все еще находясь в плену своего плана. Глаза лихорадочно искали мой кейс. И вдруг я увидел на столе папки.
– Ты приготовила это Збигневу? – спросил я.
– Да. Я жду его.
В одно мгновение мы оба поняли, что тот может оказаться здесь с минуты на минуту.
– Мои документы, где они? – спросил я.
– У меня! – ответила она
– В машину!
Мы быстро вышли во двор, я сел за руль и рванул со всех сил, несмотря на то, что был очень неопытным водителем. Уехали в Риджентс, сняли отель на наши имена, оставили машину на парковке и пешком отправились в специально подготовленную конспиративную квартиру.
– Как ты ушел? Как ты смог? – спрашивала мать все время.
– Потом!
Я расслабился только тогда, когда мы дошли до укрытия. Когда за нами закрылась дверь нашего убежища, я понял, что спасен, и мое тело мне изменило. Я осел на пол, выдыхая, а моя мать опустилась ко мне, и, приподняв мою голову, прижала к себе.
– Влася! Влася о боже, боже…
Я мягко оттолкнул ее, почувствовав закипающую ярость, встал и пошел в ванную: разделся, включил душ, набрал воду, рефлекторно выжал в воду весь тюбик мыла – оно вспенилось и потекло на пол. Я погрузился в тепло и сидел так долгое время, пока вода не стала остывать. Я ушел глубоко в себя, был не в силах даже пошевелиться. Должно быть, я сидел так слишком долго. Я почти ничего не видел перед собой, чувствуя только пульс и нервную резь в глазах.
Мать вошла в ванную, не постучав. Она села рядом, на пол.
– Если бы с нами был твой отец, вошел бы он. Но его нет. Поэтому это делаю я. – Сказала она.
– Уйди, мама, – произнес я. – Тебе здесь быть нельзя. Я хочу быть один.
– Нет, Влади, тебе нельзя быть одному сейчас. – Она ответила спокойно и даже ласково. – У тебя срыв, и я не дам тебе упасть.
– Ты уже многому позволила случиться, – почти безучастно сказал я.
– Не вини меня в этом, Владислав.
– Я не верю тебе.
Внезапно во мне поднялось все пережитое, я испугался что могу убить ее, меня затрясло, я захотел разрушать, чтобы выместить свою боль. Она взяла меня за руку, но я отпрянул, а она, внезапным движением перекрыв горячую воду, схватила душ и направила на меня струи ледяной воды, другой рукой прижав меня за шею к стенке ванны. Я не понимаю сейчас, как она смогла меня тогда удержать. Ледяная вода на лице вдруг вывела меня из оцепенения, и я, схватив ее руку, попытался освободиться, но сил не было совершенно.
– Влася! Влася, слушай меня! – крикнула она. – Послушай меня сынок, слушай мой голос и не отвлекайся!
– Да пошла ты! – закричал я, – пошла ты со своей жизнью! Уходи! – Меня захлестнул гнев, тело заколотила дрожь, а она все держала меня, обливая лицо холодной водой.
– Я ненавижу тебя, ненавижу тебя! – кричал я. – Ты сама отправила меня в Лондон! Ты знала, что Збигнев в Англии! Это твой мерзкий план – проучить меня, признайся!
Это был первый в моей жизни приступ дереализации: я слышал ее голос словно издалека, и этот ледяной голос, разбиваясь на десять разных голосов, говорил мне: «Я горжусь тобой! Ты молодец! Ты лучший! Но сейчас, даже сквозь ненависть, ты должен довериться мне. Владислав, ты смог больше, чем кто-то другой. И ты сможешь больше, потому что ты сильнее их всех. Ты сильнее, и ты знаешь это. Мы оба это знаем. Я буду рядом. Позволь мне исправить все. Будь рядом, и я буду рядом. Обещаю. Что прошло не исправить, но ты можешь стать сильнее и крепче. Вспомни, как ты думал ТАМ, что ты делал. Ты молодец, мой мальчик, молодец! Теперь я горжусь тобой ещё больше. Я знала, ты сможешь.»
Я долго кричал на нее, обвиняя в случившемся, а она держала меня, выводила из меня произошедшее, как гнилостные стоки в открытые шлюзы. Потом я вконец обессилел и уже не мог ни говорить, ни сопротивляться. Нечто вышло из меня окончательно, и я молчал, сидя под потоком воды, обхватив колени. Сказал:
– Все, я пришел в себя, ты уже можешь уйти, мне нужно одеться.
Она вышла.
Я еле встал. Смывать с себя остатки мыла не было сил – тело почти не слушалось. Я надел халат.
Мать приготовила мне ужин. Мы сидели на кухне, друг напротив друга.
– Я не идеал матери, сынок, я знаю. Я в чем-то плохой человек, и есть люди, которые делают сложные дела, как делаю это я. Но я не могу жить иначе, Владислав. И тебе не дам, потому что ты другой. Ситуация это доказала. Ты хочешь, Влади, я вижу, что ты хочешь жить иначе. Но не сможешь. Ты МОЙ сын, я хорошо знаю тебя. Ты способен выдержать такую жизнь, которая убьет любого другого.
– Я не могу. И никто не может. Ты погубишь меня, вот и всё, – ответил я. – Посмотри, что ты сделала. Именно поэтому я не хочу так жить. Я хочу держаться от тебя подальше.
Вдруг я вспомнил про Сашу.
– Саша в Перми?
– Да. Я прилетела в Лондон на следующий же день после звонка Збигнева и нашла твоего друга в нашем доме. Он недоумевал, куда ты делся. Я купила ему билет на самолет и отправила домой, сказав, что ты занят. Влади, а я предупреждала, что это опасно – быть с непроверенными и глупыми людьми.
– Ты видела их записи? – спросил я.
Она утвердительно кивнула.
– Ты досмотрела их до конца?
– Не все. Я не смогла.
– За что, мама? За что!?
– Киплинг, будучи искусным дипломатом своей страны, говорил: по праву рождения. – Она тяжело вздохнула, сходила до бара, налила мне в бокал виски, кинула туда льда. – Выпей и пойди, поспи.
Я машинально выпил виски, поднялся, но дошел только до гостиной. Ноги стали слабеть, тело отказалось работать. Мать усадила меня на диван, погладила по плечу, и сказала, что все время испытывала ужасную боль.
– Ты мне опий подсунула? – спросил я, она улыбнулась, силой укладывая меня на диван, а я провалился в наркотическую тьму.
Она еще два дня говорила со мной, адаптируя к возвращению, но я и сам все понимал. Мы задержались в Москве: меня обследовали, почистили кровь, провели курс восстановления и зашили губу. Я быстро вернул себе форму.
Я вернулся домой к середине декабря. Когда я приехал к себе, там был Саша. Я замешкался на пороге, не понимая, как реагировать на любовника.
«Только не кричи на меня», – подумала я. Это было все, о чем я тогда подумал, глядя на него.
Саша бросился ко мне, схватил за плечи и спросил:
– Влад! Где ты был? Что случилось?
– Саша, – ответил я, – из-за того, что ты мне не поверил и убежал тогда, меня поймали, сделали предметом шантажа и вымогательства, били и даже насиловали. Большего я тебе не скажу, невозможно об этом говорить.
Саша испуганно посмотрел на меня, а я вошел в гостиную и сел на диван. Саша не знал, верить мне или нет, но интуитивно повел себя правильно: принес плед, укрыл меня, налил виски, принес ноутбук, включил мне какое-то кино и примостился рядом, сев на пол, положив свою голову ко мне на колени. Я улыбнулся, погладил его, и он, прижавшись к моим ногам, ничего более не говорил.
Ночью я не мог уснуть. Должно быть, Саша тоже. Ближе к часу, он два раза тихо позвал меня по имени, и, думая, что я сплю, поцеловал меня и беззвучно заплакал. Когда он успокоился и уснул, я повернулся к нему лицом и обнял. Так я пролежал до утра. Потом встал и пошел встречать рассвет на улицу. Я очень люблю встречать рассвет. Это начало нового дня, новой надежды.
Утром мне позвонил отец. Он пригласил меня в кафе, мы поговорили. “Сынок, я ушел от твоей мамы.” – сказал он. Он также признался, что призвал мать сразу же дать моим мучителям все, что требуется и немедля вызволить меня. Мать отказалась, сообщив ему, что я попал в ситуацию, из которой вполне способен выйти сам. Они несколько дней скандалили из-за меня.
В Косово зависли и ждали своей отмывки миллиарды долларов, которые упомянутая выше "Свободная партия" Евросоюза получила от НАТО. Вся эта геополитическая суета не внушала отцу доверия. Моя мать изменила их планы, совершив кражу этих денег, нагло прекратила оплаченное вмешательство в дела бывшей Югославии. Она перешла дорогу серьезным людям. Когда меня похитили, отец искренне уверял ее, что неважно всё, кроме меня и моего благополучия. Она просила дать ей время, искала варианты. Через четыре дня скандалов отец поставил ультиматум – или она вызволяет меня сегодня же, или он уходит из дома. Югославские миллионы не принадлежали ни ей, ни ее соратникам. За что она вела борьбу, было неясно. Она отказалась, объясняя ему, что нам обоим – и ей, и мне, в плену, нужно дать время. Последнее, что я услышал от него тогда: «Ты справился, Влад, а она нет». Простил ли он ее впоследствии, я не знаю.
Я быстро вошел в привычный ритм своей жизни: захватила учеба, выпивка, тусовки. В рамках обучения стало необходимо найти педагогическую практику, и мы втроем – я, Саша и Нил собрались открыть неформальное учебное заведение, на базе чего писали бы свои дипломные работы. Я охотно предложил свою квартиру в качестве классов, а мы с Сашей на время переехали в съемные апартаменты на Советской, поближе к центру города.
Поначалу клубом руководил Нил. Он получил разрешение директора ближайшей школы, что к нам будут отправлять обожающих классическую литературу, и тех, кто совсем ничего не понимает, чтобы мы могли их обучать. В педагогической практике Нила была задача на удачном примере вовлечь в изучение предмета тех, кому литература дается нелегко.
Но я увлекся деталями. Этот период моей жизни можно смело оставить на суд участникам. Наши отношения с Сашей по-прежнему представляли собой череду невыносимых его истерик и очередных примирений.
Мы работали над клубом любителей литературы уже полгода, был сентябрь 1994-го. Нас с тобой разделяли какие-то дни. Саша увлекся преподаванием в средней школе, приходил к нам реже. Но затем Нил серьезно заболел, попал в больницу и ему снова прочили операцию. Я попросил Сашу помочь мне с клубом. Тогда же Саша серьезно увлекся актерским мастерством, уехал на пробы съемок рекламного ролика для Nescafe, и я впервые за долгое время ощутил мир уединения. Я писал стихи, глядя на улицу из своего окна на Советской. Скучал по нему, но не так сильно. Отец в это время уже жил в Екатеринбурге, окончательно бросив свою профессию переговорщика и остался при УАГС лектором и экспертом. Они с матерью так и не помирились.
Я помогал матери с охотой, когда дело касалось внешнеполитических переговоров, вопросов международного сотрудничества. Меня однозначно привлекали чистые политические дела, интересовала европейская политика. Порой я любовался, как легко, дерзко и авантюристично, у всех на глазах, моя мать вершила судьбы стран. Когда она работала честно, была истинным Маршалом Польши, я не мог не ценить, не мог не уважать ее профессионализм. Но я знал о ее склонности к авторитарности, ее беспринципности в вопросе получения денег и полностью отрицал ее путь. Гигантские откаты за торговлю оружием, занятие контрабандой на высшем государственном уровне я принять не мог никогда.
Глава 6. Ты
Я мог бы и не описывать странный период нашей с тобой дружбы, Лия, если ее так можно было назвать. Но мою любовь не разглядеть без них. Был октябрь. Мне только что исполнилось 20 лет. Мать, по-своему глубоко переживая разрыв с отцом, всё-таки решила вернуться в Польшу. Я подумывал принять ее предложение и уехать учиться в Европу, получить степень в области международной деятельности. К тому времени наши отношения с Сашей тяготили меня совершенно. Душа просила праздника, попоек с Нилом становилось все меньше. Я все чаще гулял в компании «золотой» уральской молодежи и до одури напивался на богемных дискотеках. Я был травмирован произошедшим, стал много пить.
Мне очень помогала литературная практика, потому что ко мне приходили люди, сильно и страстно любящие литературу, а я разделял их страсть. Ребята привязались ко мне. Грех было бы жаловаться. Я преподавал, получал от этого удовольствие, жизнь текла ровно. Но вскоре Пермь стала давить на меня сильнее, чем, когда бы то ни было. Я возненавидел этот серый, унылый город. Я стал задумываться об эмиграции. Ехать с матерью в Польшу я отказывался. Порвать отношения с Сашей я мог в один момент. Нужна была база, и я стал рассылать письма во все университеты Европы, которые могли бы принять меня на стипендию. Я был уверен, что смогу справиться сам. Женевский университет одним из первых пригласил меня на экзамены и 15 октября я успешно их сдал. Мне сообщили, что университет готов принять меня. Я решил доучиться в ПГУ.
Я рассказал о Женевском университете, чтобы ты поняла. Моя мать была ни при чем. Это было мое желание. Обучение в их заведении проходит с полным вовлечением в среду. Мне обещали погружение в политические системы, в системы работы над телом, над способностью оценивать себя в плену и тяжелых жизненных ситуациях. Иными словами, я выбрал обучение по направлению в специальной политической деятельности и работе в "полевых" условиях. Тогда же я решил, что мне нужно научиться защищать себя и пошел обучаться рукопашному бою. Я никому об этом не сказал.
Саша вернулся из Москвы и был доволен. Он был принят в один из роликов статистом. Какое-то время мы жили мирно.
*****
День 24 октября 1994 года принес мне тебя. В этот вечер за главного оставался Саша. Именно он встретил тебя в моей квартире. Я подошел позже, и мы сразу стали обсуждать главные романтические образы в литературе XIX века. Я оглядел аудиторию – все те же, плюс две новые девочки. Одну я сразу пропустил мимо глаз, а на тебе мой взгляд остановился. Я обратил внимание на твои кудри и острый взгляд.
Речь зашла о Раскольникове.
– Апофеоз его мыслительной деятельности пришелся на монолог с самим собой о возможности преступить законы бога и посягнуть на человека. – Говорил я. – Ум юриста, очень сильный ум толкнул Родиона на преступление…
– Не соглашусь. – внезапно прервав меня, вдруг высказалась ты. Я не ожидал такого обращения. Обычно в период моих рассказов все слушали, а дискуссии мы начинали после.
– Почему? – спросил я. – Кто вы?
– Лия, – представилась ты и продолжила. – Не соглашусь, что исключительно сильный ум юриста повлиял на его решение. Мне кажется, если человек не ест нормально уже три месяца и вообще не ест неделю, питаясь подношениями соседей, ему изменит всякий разум. Он сделал это от отчаяния, потому что в его бедности унижение, которым он был предан процентщицей, показались ему апогеем его бед. В ее лице он объединил все свои несчастья и зацепившись за ее образ, вот так выразил протест против своей жизни.
– Вы мыслите социально, Лия, но у нас есть слова автора. Достоевский пишет прямым текстом, а также словами других героев говорит о мотиве Раскольникова. К тому же, представьте, что вы страдаете от голода. Неужели вы убьете другого? Случай, описанный Достоевским, скорее представляет исключение из правил, болезненное восприятие чувствительного ума, горячо мыслящего и горделивого человека.
– Да, я говорю о том же, – ответила ты. – Только я не согласна, что убил он от ума. Скорее от безумия.
– Вы считаете, голод может способствовать такому решению? – Спросил я.
– А вам, должно быть, сложно представить, что такое – голодать неделю? – Саркастично произнесла ты.
«Эта девочка мне язвит.» – Подумал я и удивленно захлопал глазами. Ребята посмеялись, но к счастью, я вовремя собрался, и мы продолжили беседу.
Ты подошла ко мне после лекции и сообщила, что пришла по совету своего учителя литературы, который отправил тебя ко мне поправить плачевное состояние сочинений. Я обещал помочь.
Какой я увидел тебя в тот вечер: растрепанные, длинные, светлые волосы до пояса, пытливые глаза-искры, спрятаны под очками, очень крепкое спортивное тело и какой-то любопытный задор. Я помню, что на тебе был странный фиолетовый свитер. Щеки горели эмоциональным румянцем. И твоя улыбка. Улыбка, которая никак не увязывалась со всем обликом. Ты рассуждала как взрослый человек, а хохотала как девчонка. Мне захотелось снять твои очки, чтобы посмотреть прямо в глаза. Ты мне кого-то напоминала, а я никак не мог вспомнить, кого. Ты бы снова сказала, что я "зацепился" за твой образ, потому что повстречал значимого человека из прошлой жизни.
На следующий день мы обсуждали Паратова. Блестящий барин, говорили о нем критики. Я провел параллель между Паратовым и Печориным, призывая аудиторию поверить в романтизм образа, но ты вновь прервала меня и вступила в спор, заявив, что при несомненном романтизме Печорина, мои слова Паратова не касаются. Он представлялся тебе заносчивым молодым повесой, корыстолюбцем и блестящим лишь в манерах и внешнем виде. Я парировал тем, что в романтический образ в литературе вкладывали больше, чем влюбленность и высшую одухотворенность персонажа. И что Паратов, вне всякого сомнения, имеет общие с Печориным черты. Черты блестящего барина, все также стремившегося им быть во всем, получая желаемое.
– Как же так? – Спросила ты – Печорин Бэлу любил, а Паратов Ларису не любил.
– Печорин пылал страстью. Паратову страсть была не чужда, но был еще тот самый холодный расчет, который в присутствии Ларисы сходил на «нет».
– Эти двое попросту эгоистичные мужчины, властвующие над ущербной женской судьбой! – Ты сопротивлялась моему мнению. – Почему вообще нужно стараться сравнивать всех блестящих баринов всех времен? Зачем это нужно в литературе?
– Должно быть, в сравнении психологический портрет становится четче. – Предположил я. – Давайте попробуем взять пример попроще. Возьмем Паратова и…
– …Вас, например.
– Меня?!
– Представим, что вы – блестящий барин современности. Представим, что вы однозначно далеки от серого люда и повадками, умом, манерами – ни дать, ни взять – барин. Найдутся ли у вас одинаковые черты? Можете ли вы в наше время также бесчестно поступить с женщиной?
Я не мог понять, эпатируешь ты или высмеиваешь. Я подумал тогда, что ты очень заносчивая девочка. Я силился понять, что тебя так во мне зацепило, и чего ты хотела достичь. Ты говорила спокойно, но критично.
– Я только что заметил в вас такие черты. – Ответил я, и ты удивленно подняла на меня глаза.
– Послушайте себя, а не напоминает ли вам это сцену паратовских реплик, в присутствии Ларисы, когда тот утонченно издевается над Карандышевым? Без излишеств, но стреляя барскими остротами в Карандышева, не чураясь присутствия других лиц? Кто из нас двоих сейчас проявляет высокомерие?
Ребята засмеялись. Ты тоже.
– Я ждала этой реплики, – ответила ты, и я окончательно перестал понимать, что происходит. Ты же продолжала:
– Что в ответ на эти реплики Паратова бросает другой «блестящий барин» Карандышев? Он отвечает ему тем же. Однако «блестящество» и уж тем более «баринизм» в них различны.
– Лия, почему у вас проблемы с сочинением? Вы отлично рассуждаете! Вы, вне всякого сомнения, любите русскую классическую литературу, – произнес я, вглядываясь в твое лицо, – и, вне всякого сомнения, знаете ее лучше некоторых ваших одноклассников.
Я увидел, как в углах твоих губ мелькнула едва уловимая дрожь, и ты зарделась довольным румянцем. Твоя амбициозность была обнаружена, теперь оставалось понять, чего ты хочешь. Я продолжал.
– И я не без радости скажу вам, что всякий раз я «снимаю шляпу» перед теми, кто умеет увлечь меня своим мнением. – Я отметил триумф в твоих глазах, но также едва уловимое холодное разочарование от того, что ты заметила, куда я веду.
– Я также хотел бы сказать, что не всякая девушка вашего возраста может поспорить с преподавателем, или просто с мужчиной…
– Как будто мужчина не может быть оспорен! – Ты бросила мне эту фразу в лицо с такой гордостью за свой пол, что я всё понял. "Бинго!" – я так и думал: в семье, вероятно, умный отец, и ты стремишься соревноваться с мужчиной по – мужски.
Я успокоился и продолжил занятие. Но именно тогда мы с тобой объявили друг другу негласную войну за лидерство и начали полемику о мотивах. Я всегда от этих споров много смеялся, как и ты.
Это странное, мирное противостояние, как правило, проявляло себя неожиданно. Я отметил, что ты была очень демократичным и толерантным человеком, но в твоих словах часто проскальзывала обида, а я не понимал ее мотивов. Ты только встала на свой путь. Я видел мощный процесс движения ума, но ума, очень ограниченного рамками своих предубеждений. Жажда мудрости была очевидна. Я помню, впервые обнаружив в тебе это свойство неделей позже нашей первой встречи, я невольно подумал, что ты мыслишь политически, как моя мать. А жесткость слова и самоуверенность придавали твоим выступлениям шарм, который видел и оценил в те времена, пожалуй, только я. Остальные считали тебя слишком заносчивой.
*****
Проходили месяцы. Я все больше узнавал тебя. Я любил устраивать различные мероприятия, пользуясь возможностями семьи. Часто организовывались активные игры на даче, компанией мы выезжали на Губаху. Я аккуратно наблюдал за тобой. Ты была как два человека враз: смешливая жизнелюбка, но с болью в сердце и меланхолической печалью в глазах. Мне хотелось ее разгадать.
Однажды мы были на даче. Я рано встаю. Тем утром я увидел, как, выйдя из дома, пока все спят, ты улыбалась солнцу, радовалась каждому вдоху, и смаковала тот самый вкус свободы, который до боли в голове обожал я сам. Для тебя было нормой разговаривать с рекой, лесом, с соседскими собаками – как с людьми. У меня никогда не было животных, в то время мне это казалось странным, даже одиозным. Я с трудом мог понять, что может ответить тебе сосна или ель. Позднее я отметил, что ты была внимательна и добра к людям, поддерживала их в каждой мелочи. Я удивлялся твоей способности сочувствовать и сопереживать каждому, но при этом в чем-то быть высокомерной.
