Текст книги "Пароль: чудо (СИ)"

Автор книги: Лена Ковальска

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

*****

Вот и последние факты, которые я изложу в этой тетради. О чем я хотел бы рассказать, Ли – мое крушение, моя трагедия. Когда я писал эти строки в дневнике, стараясь честно запечатлеть мои переживания, я хотел, чтобы рано или поздно ты о них узнала. Чтобы ты поняла, каково мне было. Я знал, что не смогу сказать об этом при встрече.

Я приехал к нашему дому, поспешно поднялся по крыльцу, но дверь была закрыта снаружи. Я подумал, что, должно быть, срок родов настал, но тут наступил на ключи, которые кто-то (возможно, ты) положил под коврик у двери. Я открыл дом, побежал наверх, но в спальной никого не было. Я обежал все комнаты – никого. Зачем-то решил, что ты у матери, или в больнице.

Я прошел на кухню, но обнаружил лишь пыль и наспех брошенные в умывальник чашку и блюдце. В сердце закралась тревога. Я огляделся и на кухонном столе увидел конверт. Взял его, открыл – оттуда выпало и со звоном покатилось по полу твое обручальное кольцо. Я схватил его, сжал в ладони и дрожащей рукой развернул письмо.

Ты писала его своей рукой. Почерк был неровный, словно ты спешила.

"Владик, когда ты вернёшься домой, если вернёшься, то меня там уже не будет. Это не ошибка, это мое решение.

Клянусь, я бы всё отдала, чтобы не знать, что было со мной потом, после твоего отъезда. Я предчувствовала все это, но ты убедил меня, что я защищена. Ты обрёк меня на то, что я не смогла вынести.

Тебя нет уже три месяца. Все вокруг говорят, что ты жив, но почему тебя нет рядом со мной?

Не в моих правилах говорить о боли, скажу одно: если захочешь что-то выяснить – не надо, не ищи меня. Забудь обо мне, забудь обо всем, что ты помнил. Отныне все будет иначе. Не ищи меня, слышишь? Не приближайся ко мне. Никогда.

Лия."

Голова сделалась чугунной. На ватных ногах, утопая в собственном сердцебиении, я дошел до дивана и упал на него. Перечитал все снова. Не веря, читая и перечитывая, я, словно через туман, через ускользающий разум, силился понять каждое слово, подыскивая ему иной смысл. Но всякий раз письмо заканчивалось фразой «Не приближайся ко мне. Никогда». Вконец осознав произошедшее, я дополз до бара, открыл виски и сделал пару больших глотков. Затем ещё.

Вспомнил про мать и Патрика, и, в надежде понять дурацкую шутку, раскрыть в этом письме лишь твою придуманную месть за моё отсутствие, надеясь найти тебя у матери, я поехал к ней.

Напрасно я стучал – дом был закрыт, но Патрик жил по соседству. Я бросился к нему, перелез через забор, вбежал в дом и громко позвал его по имени. Меня встретила Тереза. К этому моменту воля и самообладание мне окончательно отказали: сорвавшимся голосом я попросил Терезу позвать Патрика, остолбенело встал посреди гостиной, стеклянными глазами уставился на неё, и по моему лицу потекли слезы.

Откуда-то выбежали их сыновья, они начали разговаривать со мной, но Тереза, быстро усадив меня на диван, и забрав детей, крикнула в сад: "Патрусь, он тут! Скорее! Скорее!"

На пороге показался взволнованный Патрик. Я только лишь бросил на него свой взгляд и понял – это правда. Правда, что ты ушла.

– Не может быть, не может быть… – прошептал я, протягивая дяде твое письмо. – Она не могла…

Патрик посмотрел на меня глазами, полными боли, и ничего не сказал.

Я встал, вложил письмо прямо ему в руки, попытался что-то разъяснить, собраться с силами и задать вопросы, но не смог. Патрик обнял меня и прижал к себе, приговаривая: "О, Влади, Влади!". Я попытался взять себя под контроль, но эмоции последних месяцев как водопад хлынули в открытый канал моего разрывающегося сердца: боль, напряжение от пережитого и чудовищная эта развязка сломали меня.

Патрик привел меня в свой кабинет, усадил в кресло, и, видя, что мне становится лишь хуже, громко позвал жену. Я, впадая в дереализацию, будто бы через воздушный пузырь, слышал, как десятками голосов, они говорят о матери, о докторе Коваче. Затем Патрик говорил по телефону. Вскоре прибыл врач.

– Посмотри, Яци, у него сейчас случится припадок! Пульс около трехсот! – сказала Тереза.

Сознание мое колебалось – это был один из тех моментов, когда психика, не выдерживая накал, повергла меня в катализирующий сердечно-сосудистый криз. Судорогой сжало грудь, я начал задыхаться. Патрик схватил меня за руки, силой разводя их в стороны, а доктор поставил мне укол прямо в грудную клетку.

– Это всегда помогало, – сказал Ковач дяде. Через несколько минут я обмяк, почувствовав дурман. Патрик перетащил меня на диван и уложил.

– Влади, я позвонил твоей матери, она вчера вернулась из России, сейчас в Варшаве. Она выехала к нам.

– Где Лия? – спросил я немеющими губами и впал в полузабытье.

*****

Патрик не отходил от меня ни на шаг. Я, освобождаясь от действия наркотика, лежал, завернутый в плед, и думал. За это время Патрик успел рассказать мне, что последний месяц ожидания ты была совсем беспокойной: постоянно просила его помочь сбежать, организовать выезд в Россию.

– Она была в отчаянии, никого не слушала. Ее постоянно атаковали мысли, что ты не вернёшься, ей было страшно и она просила нас отправить ее домой. Без тебя мы такое её решение поддержать не могли. Мы с Режиной не понимали, что с тобой произошло. Твоя мать три раза звонила в школу, но ректор сообщал ей, что ты решил остаться и закончить обучение, а по правилам школы вы не имеете права общения с родными. Этого ни я, ни Режина сообщать Лии не хотели. Поэтому мы решили, что роды и хлопоты о ребенке немного отвлекут ее, нужно лишь потянуть время. Я часто приглашал ее к нам, она играла с детьми, много гуляла с ними. Мы старались ее отвлечь, мы очень старались быть с ней все время. Альмира прожила у нее неделю, до отъезда, но мы не могли смотреть за ней круглосуточно: Режина вынуждена была работать, я тоже. Лия тайно уехала в двадцатых числах февраля. Больше я ничего не знаю, Влади, прости.

– Патрик, они держали меня силой. Это не было моим решением. Они не выпускали меня. Я сбежал.

– Ты говоришь какие-то немыслимые вещи, Влади. Сейчас так никто не делает!

Я лишь горько усмехнулся.

Мать приехала к вечеру и сразу же забрала меня домой. В эти дни она была очень внимательна ко мне и проявляла материнскую заботу.

Я попросил ее рассказать всё, что она знала.

Также, как и Патрик, мать сообщила, что ближе к родам у тебя развилась паранойя, атаковали страхи, ты стала все чаще говорить о том, что я никогда не вернусь, несмотря на разъяснения, что это не так, и не верила, что у меня всего лишь возникли сложности с возвращением. Мать пыталась разобраться со школой, но ее звонки ректору и меценатам ничего не дали. Она сообщила мне, что ты собралась и сбежала в Пермь, пока ее не было в городе. Она также сообщила, что в Перми ты родила сына.

Услышав это, я снова попытался убедить себя, что произошло недоразумение.

– Мама, где они? Скажи, что с ней? Я должен поговорить с ней, все объяснить.

Мать тяжело вздохнула.

– Влади, я расстрою тебя: я ездила к ней. Сын, мужайся. Она отказалась от ребенка и оставила его в роддоме.

– Отказалась? – Я вновь почувствовал, как проваливаюсь в эмоциональную пропасть. – Отказалась?!

– Она бросила его. Ушла из роддома одна, написав отказную. Я говорила с ней. Она ненавидит нас и не хочет тебя видеть: сказала мне, что отныне с нами покончено и запретила тебе являться к ней.

Я остолбенел.

– Нет, мама, нет, она бы так не сделала. Неправда! Она любит меня!

– Но она сделала страшное, Владислав. Ребенок сейчас в одном из медцентров Перми для новорожденных.

– Мой сын? – Я почувствовал слабость, головокружение и еле успел добежать до ванной – меня вырвало, из носа потекла кровь.

Мать позвонила Ковачу.

– Нужно что-то делать с этими припадками, Влася. У тебя может случиться инсульт. Ты слишком нервический.

Доктор снова поставил наркотик. Под его действием я вновь отупел, ночь пролежал в своей детской комнате, в доме матери – она была подле меня.

– Мам, ты получала телеграмму от ректора?

– Нет. Если бы я её получила, все было бы ясно. Но мы все оказались в ужаснейшем положении.

– Нет, в ужаснейшем положении осталась только Лия… – я отвернулся к стенке, мои глаза вновь наполнились слезами.

– Господь с тобой, сын. Ты, действительно, ее любишь, – произнесла мать, – это невероятно. Вот что я скажу: ребенка мы вернем. Вернём с ее согласия и воспитаем. Не переживай, я займусь этим вопросом.

– Я сам, – еле выговорил я. – Я должен сам.

– Посмотри на себя! У тебя злость в руках! Ты же убьешь ее при первой встрече. Что ты будешь делать? Как ты себя поведешь? Не говори глупостей, сын, боже тебя упаси от этого.

Злость в руках? Сквозь дурман я осознал, что действительно начал винить тебя в своей боли, а также в бесчеловечном, чудовищном поступке.

Мой мир был разрушен, моя идиллия была жестоко отобрана у меня. Поначалу в моей голове зародилась и прочно обосновалась мысль, что ты виновата в моем несчастье. Внушили ли это мне слова родных, и или я сам придумал, но я все-таки начал винить тебя.

Позднее я «остыл» и разъяснил себе, что был слишком самонадеян, попал в ловушку ситуации; ты была слишком испугана и повергнута в отчаяние – мы стали жертвами своих эмоций и обстоятельств. Чего я не мог понять и никак не оправдал – мысль и убеждение, что никакое отчаяние не могло довести тебя до того, чтобы отказаться от собственного ребенка – так можно было поступить только из низости. Моя боль тихо подтолкнула меня к ненависти и презрению. Любовь к тебе не отменяла мою уверенность в том, что ты проявила жестокость к беззащитному существу, которую я так быстро приписал тебе. Следующие дни я обдумывал произошедшее, впадая то в самобичевание, то обвиняя во всем тебя.

Однажды, все ещё находясь в доме матери, я нашел старые фотографии. На одной из них был запечатлен мой дед с маленьким Патриком на руках. Дядя выглядел взъерошенным, глазастым воробьем, но дед… В эту секунду я понял, кого ты мне напоминала: его лукавый прищур, голубые глаза – на этом фото добрые, с уклоном в центр носа – очень походили на твои. Только при этом ракурсе, слева, форма лица, подбородок – было нечто общее. Я удивился этой схожести. Ещё раз посмотрел на деда. "Мягкосердечный добряк" – так его можно было бы охарактеризовать, глядя на эту фотографию. Однако все мы знали, каким жестоким и тяжёлым отец моей матери был в жизни. "Вот так-то, Влад. – сказал я себе. – Внешность, должно быть, обманчива."

Доктор Ковач прописал мне транквилизаторы и провел попытку реанимировать пошатнувшуюся социальную структуру личности. Еще какое-то время я оставался у матери. Мы окончательно обговорили с ней сценарий действий касательно ребенка. Мать сообщила мне, что после роддома и вашего с ней безуспешного разговора, ты уехала в Екатеринбург, к подруге, чтобы укрыться от меня.

Я втайне от матери позвонил в Пермь, сестре, позвонил нашим общим друзьям. Они узнали для меня, что тебя нет в городе уже около полугода, никто не знает, где ты. Сестра сообщила, что ни она, ни ее муж информацией не владеют.

Картина сложилась жестокая: из-за происшествия со школой, я оказался вдалеке от тебя. Ты, не справившись с переживаниями, совершила отчаянный побег, и, не веря в наши отношения, отказалась от нашего сына. Подтверждением твоей записки и слов матери были слова Патрика, что в последние дни ты обвиняла всех во лжи, в насилии и уже никого не слушала. Твое нежелание общаться я мог угадать лишь по тому, что ты выбросила сотовый, который я купил тебе, и он был недоступен. Я ещё несколько раз посылал друзей к тебе домой, но твои родители неизменно говорили – она на теннисных сборах. Мать, видя мои попытки разобраться, на словах все более укрепляла мою уверенность в том, что ты поступила подло и низко.

*****

Я потерял надежду. Я злился, почти ненавидел твое решение, твой поступок, ненавидел и тебя, и себя. Как зомби я бродил по нашему пустому дому и не понимал, как мне дальше жить.

Шатов был далеко, ехать в Пермь я не мог из-за отсутствия документов и внутренних сил. Слишком страшила меня встреча с этим городом, насквозь пронизанным воспоминаниями о тебе. Слишком пугала мысль о том, к чему может привести наша встреча. Я сомневался в своей адекватности.

В спальной я нашел бутылку "Леро вье милленар". Я выпил её содержимое за пять минут. Затем выпил всё спиртное, что было в доме, и остаток дня находился во власти блаженного бессилия и алкогольной атонии.

Так я стал алкоголиком. Именно в этот период, пытаясь пережить твой побег и твой поступок, я стал самым обычным алкоголиком: пил литрами, не просыхая, без остановки, пока не падал на пол и не замирал в ожидании временного паралича.

Как ни странно, алкоголизм помог справиться с припадками и сердечной судорогой.

Через некоторое время я понял, что если не остановлюсь, то умру. Я поехал к матери, уточнил у нее, как идут дела в Перми. Она сообщила, что все держит под контролем. Спросила, что я планирую делать.

Я не знал, как быть, но все чаще думал об Адельмаре, как об единственной опоре последних дней. Я понял, что возвращение в школу будет для меня равноценным замещением и алкоголизму, и постепенному омертвлению моей молодой души. Чувства притупились, жизнь стала скупой и черствой. Я принял решение.

– Мама, я решил вернуться обратно в женевскую школу. Могу ли я попросить тебя заняться пермским вопросом? Я понимаю, что я должен сделать это сам, но я без сил, без прав, я не могу. Я не способен. Мне с этим сейчас не совладать. Могу я доверить тебе получение прав на ребенка?

– Конечно, Влася, конечно, сын. Я все сделаю. Ты уверен, что хочешь вернуться?

– Да. В моем нынешнем состоянии я по достоинству оценю весь комплекс незаконных методов этого заведения. Я хотел их уничтожить, но передумал и закончу обучение. Моя жизнь здесь разрушена. Все, ради чего я двигался в выбранном направлении, утеряно. Я пойду вперёд как могу. Там посмотрим.

Мать улыбнулась.

– Ни о чем не сожалей. Ни в чем не сомневайся.

Я внимательно посмотрел на нее. В эту минуту она виделась мне матерью – такой, которой, в сущности, никогда не была на самом деле.

– Не подведи меня. – Попросил я. – Спасибо тебе за то, что решаешь этот вопрос за меня.

Она улыбнулась и обняла меня:

– Иди, живи свою жизнь.

*****

Я уехал в тот же вечер. Был конец марта. По пути я заехал к моему новому другу, рыбаку Генте, и заключил с ним соглашение – я оставил ему крупную сумму денег, продав пару своих дурацких злотых часов, подаренных матерью в разные годы, и попросил его один раз в неделю привозить алкоголь к той самой насыпи, где мы встретились впервые. Он обещал.

Я вернулся в школу, переговорил с ректором, получил похвалу за побег и тут же наказание за эту дерзость. С этих пор ко мне относились с особым уважением и закрывали глаза на трехдневные отлучки раз в неделю, во время которых я ездил за спиртным.

Мы с Аделем напивались так, что часто не могли стоять ровно на построении. К концу обучения я отточил свое мастерство стоять по струнке даже будучи мертвецки пьяным.

О том, что произошло, я рассказал только Адельмару.

Годы протекли быстро. Я почти не думал о тебе. О том, что жизнь полна сюрпризов, я узнал чуть позднее, а пока я возвратился домой с дипломом одной из самых престижных школ мира, "купаясь" в предложениях о работе от самых влиятельных работодателей Европы. Я не знал, что ждёт меня дома и поначалу решил вернуться к вопросам, связанным с нашим ребенком. Я немного винил себя в том, что за два года его жизни я на него даже не взглянул.

На этом я закончу первую часть повествований. Понимаю, какой пустой она кажется без твоего дополнения, без твоей правды, Ли. Мы обязаны написать правду и раскрыть ее потомкам: наш сын, а также все мои дети должны понимать, кто мы и как мы пришли к тому, что имеем сейчас.

Я продолжу рассказ позднее. Прошу тебя, Лия, напиши мне.

Вместо послесловия

Джино закрыл ноутбук и устало посмотрел на часы – было пять утра. Несколько раз за ночь он прекращал чтение этого эмоционально перегруженного, но вместе с тем невероятно искреннего и открытого повествования.

«Болек был прав – жизнь отца никогда не была простой. Как же я ошибался!» – подумал он. До начала дня он размышлял о прочитанном: судя по всему, отец очень доверял матери. Молодость – пора беспредельной искренности в отношениях.

Днём, улучив момент, он подошёл к Болеславу и попросил его сообщить пароль от папки с продолжением.

Болеслав улыбнулся.

– Видишь ли, я его не знаю. Поговори с отцом.

Весь день Джино сгорал от желания узнать, как сложилась судьба отца после этих ужасных событий. Тайна собственного рождения, хоть и была раскрыта ему отцом, и, частично, матерью, так и не была принята им до конца. Косвенно он понимал, что родители стали жертвами не по своей воле, но за свои детские потери все равно винил обоих. Он никогда не видел свою мать, но очень много слышал о ней. А первые письма, которыми им удалось обменяться за спиной Влада, когда они узнали друг о друге, почти ни о чем не говорили. Он знал, что это была не первая тайна и далеко не последняя авантюра его бабушки, с которой пришлось столкнуться и отцу, и многим членам семьи. Клан хранил много секретов.

Джино волновался, что если намекнет отцу о прочитанном, то навсегда потеряет доступ к устройству. Он решил дождаться приезда брата. Генюсь – хакер, он взломает папку. Он был уверен, что брат поможет.