Текст книги "Пароль: чудо (СИ)"
Автор книги: Лена Ковальска
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
Ты открыла ей дверь.
Она холодно поздоровалась с тобой, и бросила на меня испепеляющий взгляд. Я не понимал, к чему готовиться.
– Сбежал как трус, не предупредив? – Горько усмехнулась она.
– О, нет, я выиграл время. Конечно, я знал, что ты приедешь. Я не думал сбегать.
– Молодец!
– Благодарю. Мама, надеюсь, ты принимаешь эту ситуацию, и мы поговорим конструктивно.
– Да, мне нечего сказать и я ничего не смогу изменить. Я принимаю эту ситуацию и попрошу выслушать меня. Я хочу вам помочь, я не хочу конфликтов.
Должно быть, я с огромным удивлением и недоверием посмотрел на нее, она рассмеялась.
– Ну, полно, полно, сын. Я не хочу зла. Вы вскоре станете семьёй. Уже все запланировали? Выбрали врача?
Мы с тобой переглянулись.
– Нет, с врачом не решили, – ответила ты. – потому что нет документов.
– Влади, обратись к пану Кшиштофу. Важно найти врача без промедления. Лия, ты готова пойти к моему гинекологу?
Ты утвердительно кивнула, и я почувствовал некоторое облегчение.
– Я понимаю, что вы все равно захотите отделиться, потом сами определите своих специалистов, а пока нет документов, наблюдайтесь у моих. Я настаиваю! К тому же, лучше всего зафиксировать отца в медицинских документах с самого начала. При регистрации ребенка без брака могут быть проблемы. Глупцы, заправляющие страной, не умеют делать свою работу.
– Мама, мы поженимся.
– Когда?
– Еще не решили.
– Это весьма легкомысленно – жениться в вашем возрасте.
– В каком возрасте вы вышли замуж? – Вдруг спросила ты.
– Мне было двадцать три. – Ответила мать.
– Почти как мне, – добавил я. – Мама, мы разберемся сами и без обсуждений.
– Патрик вас поддерживает. Брат всегда был странным.
– Патрик редко ошибается.
Мать встала.
– Влася, мне сложно принимать такие быстрые изменения в твоей судьбе. Да, я не всё готова принять, но, сын, я хочу с тобой мира, я буду стараться. Примите и вы меня, мое участие и мою помощь.
Она подошла ко мне и обняла. Никогда так не делала. Я растерялся. Затем она подошла к тебе, протянула руку и сказала:
– Лия, добро пожаловать в нашу семью и нашу страну.
Ты подала руку и поблагодарила ее.
Мать улыбнулась мне и ушла. Позднее она позвонила и предложила сотрудничество: я продолжаю работать на неё ещё полгода, а она в качестве вознаграждения, отдает мне дом в полное владение. Минуту я сомневался, помня данное тебе обещание, но затем согласился. Дом был нужен. У нас должен был быть свой угол.
Я поверил матери. Я понимал: пусть не сразу, но она должна будет принять всю ситуацию. Я знал, что она долго привыкает к изменениям.
*****
Организовать женитьбу оказалось не так просто. Конечно, не обошлось без помощи дяди, и документы тебе на подпись я принес прямо домой.
Ты вдумчиво попыталась прочесть их, но понимала не всё. Задумалась над графой фамилии.
– Владик, ты здесь написал, что после заключения брака у меня будет твоя фамилия. Верно?
– Да, Лия. Тебе что-то не нравится?
– Да. Я хочу оставить свою.
Я удивился.
– Не нравится моя?
– Нет, нет, что ты! Нравится, но она твоя. У меня другая. Понимаешь?
– Что же, придется всё переписать. – задумчиво произнес я, и снова позвонил дядюшке.
Мы поженились 24 октября. Рано утром пришли в мэрию, взявшись за руки. Мэр уже знал, кто мы и что делать. Собственно говоря, он и был моим дядюшкой. Он произнес торжественную речь, мы подписали документы и вышли из мерии уже мужем и женой.
– Пойдем в Вавель? – Предложила ты.
– Куда захочешь, Лиюша.
Мы долго гуляли, шутили, смотрели друг на друга горящими глазами. Не было ничего особо романтичного в наших поступках или этом дне, но, без сомнения, это был наш лучший день.
*****
Как же мы были счастливы! Мы вместе работали над переводами, вместе бывали на встречах, когда я работал на мать, вместе обсуждали ее дела, и часто бывали у Патрика. Вы с ним всегда сходились в интересах, подолгу обсуждали достопримечательности Кракова. Он даже свозил тебя в музеи и усадьбы три раза, пока я работал. Мне нравилось, что вы сблизились.
Беременность развивалась хорошо. В итоге ты приняла предложение Терезы пойти к ее врачу, и мать донимала беднягу расспросами. Тереза, однако, так хорошо умела прикинуться слепоглухонемой, что долгое время у вас получалось оставлять мою мать в неведении.
Разумеется, мы приезжали к ней на званые ужины. Она постоянно заводила разговор о том, что смена фамилии – обязательный аспект женитьбы. Выдумывала мифические причины и аргументы, пока однажды ты не сказала ей, что никогда не слышала, чтобы к ней обращались по фамилии моего отца.
– Разве когда вы поженились, вы не взяли фамилию своего мужа?
Мать вспыхнула.
– В моем случае это было продиктовано политической необходимостью. – Зло ответила она.
– Не уверен. – добавил Патрик. – Ты, видимо, забыла, что уехала с Александром против его воли, и отец отлучил тебя от дел, лишил наследства и проклял. К счастью, потом он смягчился. Ты всегда была его любимицей.
Матери это не нравилось. Не нравилось наше счастье, твоя дружба с Патриком, наши планы. Но она терпела и принимала. К нам она была внимательна, и я видел, что она старается.
Глава 12. Finale finsternis
В конце ноября я получил письмо из Женевской школы, куда должен был прибыть на обучение ещё в начале сентября. Они сообщали, что, согласно подписанным мною документам, на мое образование, обучение и содержание государством были выделены средства, но я не прибыл. Министерство образования Швейцарии оштрафовало их за неприменение бюджетных средств и теперь я обязан компенсировать им потери суммой в 500 000 швейцарских франков. Они ссылались на подписанный мной договор предварительного согласия. Тщательно изучив дополнительные условия и поняв, что они правы, я тут же позвонил ректору заведения и попытался решить вопрос по телефону.
Ректор в категоричной форме предложил мне два варианта – заплатить или приехать в учебное заведение, оформить документы задним числом и пробыть в учебном заведении три недели под видом студента. Юристы школы подадут апелляцию. В течение двух недель явится комиссия Министерства образования, подтвердит факт моего обучения и отменит штраф.
Я рассказал обо всем тебе.
– Владик, не уезжай! Отдай им деньги! – встревожилась ты, – не оставляй меня!
Я поспешил тебя успокоить.
– Лиюш, у нас таких денег нет. Просить у матери я не хочу. Патрик столько не зарабатывает. Может быть, версия с тремя неделями обучения разумна.
– Я готова сама попросить их у твоей матери, только не уезжай! Это неправильно! Это плохая идея! Я видела сон, в этом сне ты уезжаешь и не возвращаешься!
– Лия, Ли, любимая, что с тобой? Вот как ты встревожилась! Да что же ты? Раскраснелась! Успокойся! Не верь каждому своему сну! Хорошо, я поговорю с матерью. – Я обнял тебя, и долго успокаивал.
Мать отказалась помочь мне с деньгами. Я предполагал это.
– Владислав, ты игнорируешь международные договоры, а потом хочешь платить такие штрафы? Нет, поезжай и реши вопрос достойно! В конце концов, ректор предложил разумный выход.
– Моя жена очень волнуется. Я не могу оставить ее в таком состоянии.
– До родов долго. Мы здесь ее не оставим. Если она захочет, может временно жить у меня или у Патрика.
Мы долго обговаривали этот шаг, я также долго убеждал тебя. Ты и слышать не хотела про расставание и мой отъезд, но мы втроём, а более всех Патрик, убедили тебя довериться и успокоиться.
*****
Накануне моего отъезда ты не спала, долго ходила по комнате, долго повторяла, что чувствуешь подвох.
Я был спокоен и не тревожился, никаких сложностей не предвидел. Обещал тебе, что все будет хорошо. Ты слушала, долго слушала меня и вдруг заплакала.
Ты никогда не плакала при мне, я растерялся, но потом обнял, прижал к себе крепко, и горячо, эмоционально обещал, что все будет в полном порядке. Ты злилась, зачем-то оттолкнула меня и ушла в ванную, закрылась там. Через час ты открыла дверь и, минуя меня, отправилась в кровать.
Я молча лег рядом, обнял тебя, положил руку к тебе на живот. В этот же миг я ощутил под ладонью сильный толчок. Я изумился и улыбнулся:
– Он так активно движется?
– Нет, обычно спокойнее. Но я встревожена, и он почувствовал это. Он уже час очень беспокойно себя ведёт. Он тоже не хочет, чтобы ты уезжал.
Я поцеловал тебя, обнял и снова почувствовал толчок: ребенок действительно очень сильно шевелился. Должно быть, на моем лице возникло очень глупое, радостное выражение – ты улыбнулась. А я приблизился к животу, поцеловал его и сказал: "Успокойся, малыш, все будет хорошо!" Затем я положил обе ладони на живот и через некоторое время наш ребенок действительно успокоился.
– Наверное, заснул. – Сказала ты.
– Он там спит?
– Ну, конечно! – засмеялась ты, – все люди спят.
– Кроме тебя, Ли Че Гевара! Сегодня ты очень взволнована.
Я лег на спину, ты положила голову мне на плечо. Я крепко обнял тебя.
– Влад, ты собираешься совершить большую ошибку, а я бессильна уберечь тебя от нее. Бессильна уберечь нас.
– Спи, Лиюша, спи. Всё у нас будет хорошо! – Я гладил тебя по спине, пока ты не уснула. До утра я слушал твое тревожное дыхание: ты видела сны, в которых всё было совсем не так мирно, как в нашем доме этой тихой ночью.
*****
Я уехал рано утром. Обнял тебя на прощание и пообещал, что буду дома через три недели. Патрик остался с тобой на ближайший день. Моя мать сообщила мне, что не оставит тебя без помощи. Я также заручился поддержкой Терезы и взял с Патрика клятву не спускать с тебя глаз. Он успокоил меня, сказав, что будет рядом.
Если бы я послушал тебя тогда…
По-настоящему я понял, что ты права, и деньги – самый простой способ откупиться, ровно через три недели.
Расскажу о школе. Чтобы добраться до нее, я долетел до Женевы. Меня встретили представители заведения, и первые сутки мы провели в поезде, который мчал нас по бескрайним, заснеженным холмам. Я спросил, в каком направлении мы движемся, но мне было заявлено, что объект считается сверхсекретным, и данных у меня не будет. На последней станции этого неизвестного направления нас ждал вертолет. Мы летели 4 часа. При посадке у меня изъяли сотовый телефон. Я был очень напряжен, но понимал, что учебное заведение придерживалось самых строгих порядков.
Мы садились за огромным бетонным забором, на специально расчищенном поле. Территория напоминала скорее тюрьму строгого режима, чем высшее учебное заведение.
Ректор, однако, был дружелюбным, принес мне сто тысяч извинений, пообещал решить проблемы в указанный срок и взял мои документы для оформления. Юристы уже подали апелляцию и комиссию ждали со дня на день.
– Из давнего расположения к семье вашего уважаемого отца, пан Данн, я предлагаю вам провести это время у нас не праздно, но с пользой. Участвуйте в учебном процессе с остальными.
– Я хотел бы позвонить жене. – Попросил я.
– Извините, но у нас нет телефонов, радиосвязь также отсутствует. Всё, что необходимо, есть здесь, в этих стенах. Даже реацентр и хирургия.
– Но…
– Пан Данн, мы занимаемся не обучением, а вовлечением. Попадая сюда, человек оказывается полностью отрезанным от внешнего мира. Все эти навыки, которые студенты осваивают за два года жизни в таких условиях, становятся большим и ценным преимуществом. Мы слышим благодарности всех – и студентов, и их родителей, и работодателей. Наши учредители и спонсоры, каковыми являются и ваши дальние родственники, располагают особой юридической базой, и мы особенно защищены высшими слоями общества и судом нашей страны. Мы здесь – государство в государстве, и не подчиняемся законам Швейцарии. Наши протекторы из Валленбергов, конечно. Мы уже три десятилетия снабжаем их лучшими специалистами по защите бизнеса и работе в полевых условиях. Право сказать, мне очень жаль, что вы отказались обучаться.
Я сдержанно поблагодарил его за слова и мысленно похвалил себя за то, что сразу предупредил тебя о том, что я не смогу звонить. Затем отправился в выделенную мне комнату, пребывая в напряжении и неприятных чувствах.
Апартаменты здесь были двухместные. В моей комнате уже проживал один студент. Когда я вошел, он лежал на кровати и подбрасывал вверх пару носков, свернутую в шар. Я поздоровался.
Парень встал, улыбнулся и коротко представился:
– Привет, я Адель.
– Имя женское? – На всякий случай я решил уточнить.
– Хуже – шведское, – рассмеялся тот и протянул мне левую ладонь – в правой держал носки. – Я – Адельмар Кельц.
– Владислав Данн. – Я пожал его руку.
– Постой, я же знаю тебя! Ты из ТЕХ самых Даннов! Ты должен был жить здесь с начала обучения.
– Верно. Вместо этого я женился.
– Хо-хо, влип!
– Что ты, я очень счастлив!
– Значит, ты романтик. По мне, женитьба – тюрьма.
– Сколько тебе лет? Ты выглядишь на 17, не старше!
– Мне 19.
– Не рано для такого заведения?
– Отец не спрашивал. Меня привезли насильно.
Я оторопел.
– Насильно? Что ты натворил?
– Пытался убить свою мачеху.
– Я думал, за попытку убийства отправляют в тюрьму, а не в университет.
Адель с грустью посмотрел мне в глаза.
– Ну, брат, ты, похоже, не понял, куда попал. Сюда просто так не приезжают и отсюда просто так не выбираются.
– Не соглашусь. Со мной иначе. – Я поведал ему всю историю. Он рассказал мне свою. В разговоре мы выяснили, что являемся дальней родней по линии Валленбергов: мой отец был сыном дочери Рауля, рожденным без брака, от российского дипломата Александра Ильина-Женевского. Отца забрали на воспитание в семью Ильиных, но кровное родство с одной из самых влиятельных семей Европы никто не скрывал. Валленберги нас не любили.
Адельмару "повезло" меньше: он был младшим сыном одного из трёх наследников семьи Валленберг и имел родовое обозначение в паспорте. Он был рожден от женщины из незнатного рода, его отец всегда напоминал, кто он по матери – "никто" и "челядь". Мы подружились в тот же день.
Я с интересом присутствовал на занятиях. Кратко их можно было описать так: военная муштра, усиленная физическая подготовка, география, история, политология, международные отношения, дипломатические дисциплины, искусство переговоров, самооборона, и обязательная часть – выживание в экстремальных условиях.
Первая вылазка за стены школы стала для меня испытанием: два человека, имея в оснащении палатку, спальник, спички и сигнальную ракету, доставлялись на вертолете прямо в заснеженные горы. Необходимо было выживать два дня при температуре около – 20. В этих снегах не было связи, не было животных и птиц. У нас не было оружия и карт, не было древесины. С непривычки задача казалась непосильной, приходилось много думать и двигаться. Первую ночь мы с Адельмаром спали в одном спальнике, вдвоем. К счастью, мы оба были жилистыми и стройными. Я предложил не стоять лагерем на одном месте, а передвигаться в поисках лучшего расположение для стоянки и охоты, искать редкие деревца или безветренные склоны. Однако вокруг были лишь суровые, промёрзшие горы.
Я изнывал от тоски по тебе, Ли. Я постоянно думал о тебе, и лишь занятия помогали мне отвлечься.
*****
Комиссия Министерства образования приехала через десять дней после моего прибытия. Они проверили документы и вызвали меня на допрос.
– Знаете ли вы, что обучение в этой высшей школе оплачивается из бюджета Евросоюза? Члены их специальной комиссии проводят строгий аудит на соблюдение правил. – было сказано мне.
– Да, я знаю.
– Мы неукоснительно соблюдаем международные законы здесь, в Швейцарии. Бюджетные учреждения имеют высший уровень контроля. То, что ваши документы были сданы с опозданием, в нарушение Устава и Правил, настораживает совет школы и нас, представителей Министерства. Ректор Ульме уже несколько раз привлекался за нарушение штатных норм. Мы будем вынуждены запросить отчёты о том, как продвигается ваше обучение: вы лично и ректор будете писать по форме, а охрана школы перенаправлять нам фото и ваши отчёты ежемесячно.
– Что за бред? – вскричал я. – Что ещё за правила? Никакой международный закон, принятый Евросоюзом, не может принуждать к этому. Я уверен, что это лишь правила внутри организации.
– Как хорошо вы изучили организацию? – Ректор положил передо мной Устав. Я решил, что нужно дождаться ухода комиссии и следовать нашим договоренностям.
Когда они ушли, я задал Ульме вопрос:
– Когда я смогу покинуть заведение?
– Через два года. – Ответил тот.
– Нет. – твердо произнес я. – Сегодня же. Верните мне мои документы и вызовите вертолет.
– Простите, пан Данн, но этого не будет. Я вынужден призвать вас подчиниться. Законы нашей страны, законы этого ВУЗа и конкретно система воспитания наших студентов заключает в себе суровые условия. Ни один из них не покинет школу до ее окончания. Но покинете ее вы уже всесильными. Поверьте мне…
– Вздор! – выкрикнул я, чувствуя, как гнев и тревога одномоментно наполняют мою грудную клетку, – мы с вами условились на три недели. У меня беременная жена, она в доме совсем одна. Вы хоть понимаете, о чем вы говорите, херр Ульме? Вы понимаете?
– Ваше обучение началось, Владислав. Желаю вам мужества и сил. Кстати, постарайтесь их экономить. Я вынужден принять условия Министерства под угрозой увольнения. А этого я не хочу. – Он позвонил в звонок.
Вошла охрана. Я понял, что они призваны сдержать меня, сшиб одного из них с ног и бросился к выходу. Дверь была закрыта, но я помнил код замка ещё с первого дня, открыл ее и выбежал наружу. Слепящее солнце, снег и огромный пятиметровый забор.
– Что дальше? – закричал мне в спину ректор, – вернитесь сейчас же!
Гнев, злость и старое, забытое чувство плена охватили меня. Я дрожал от страха, а не от холода. Я побежал вдоль стены, проваливаясь по колено в снег. Ни лестницы, ни намека на выступы я не нашел. Охрана следовала за мной. Едва я стал приближаться к воротам, они набросились на меня и, скрутив, повели в здание.
"Не может быть, этого не может быть! Только не это!"
Я снова вырвался и побежал. Да, это было бессмысленно – добежать до ворот, увидеть автоматизированную систему затворов, быть пойманным вновь, оказать сопротивление, быть избитым… и возвращенным в мою новую тюрьму.
Они посадили меня в камеру, вроде карцера. Всего на несколько часов, чтобы я успокоился. Я бил в двери и стены, кричал, угрожал, снова бил, снова угрожал, пока не потерял свои последние силы. Там я провел ночь. Утром двери открылись, и "тюремщики" проводили меня до моей комнаты.
Я без сил упал на постель, закрыл лицо руками и, как в трансе, пролежал весь день. Адельмар, вернувшись после лекций, сел рядом со мной, положил руку на плечо и никуда не уходил. К вечеру я еле встал и пошел к ректору.
– Херр Ульме, прошу вас позволить мне совершить звонок. Я должен поговорить с женой. В нашем мире, ещё пока действуют законы, защищающие права и свободы человека, я очень настаиваю на своем праве позвонить.
– Здесь нет телефона, Владислав.
– Верните мне мой сотовый.
– Не могу. Я отправил ваши вещи в хранилище, на большую землю, как мы здесь говорим.
– Что за мракобесие? Вы преступник, похищающий людей! – вскричал я.
– Что вы! Вы здесь с собственного согласия. Вами подписано соглашение с условиями обучения!
– Я подписал их лишь для того чтобы помочь вам избежать штрафа, с условием на три недели имитации обучения!
– Вот вам первый урок – не подписывайте бумаги, если не готовы на каждый пункт этого договора.
Я вскипел.
– Спокойно! – ректор усмехнулся. – Только имея расположение к вашей семье, я сделаю исключение. Я напишу телеграмму вашей матери. Уверен, она сможет все объяснить вашей жене. Вас устроит такая помощь?
– Да. Но я попрошу вас разъяснить мне всю ситуацию в полной мере. Где я, что здесь происходит, каковы условия и чем я располагаю. Разъясните мне, по какой причине и на каком основании меня не выпускают?
– Что же. Наши протекторы, заказчики, клиенты предпочитают выбирать методы обучения самостоятельно. Это, так сказать, наша фишка. Мы проговариваем это перед поступлением опекунам, родителям и иным заинтересованным лицам. Так как вы сами изъявили желание, мы отправили вам ознакомительное письмо.
– Я его не получал!
– Идите, пан Данн. Завтра вас введут в курс дела ваши наставники. Идите и выспитесь как следует.
Я вернулся в комнату, и долго говорил с Аделем. Я узнал, что мы находимся на плато меж холодных гор. Вокруг, на сотни километров, пустынные промерзшие вершины. Зима здесь снежная, снег не тает даже летом. Из всех коммуникаций – собственная система канализации, очистных сооружений и водоснабжения. Провиант и оборудование доставляют военными вертолетами один раз в месяц. Адель рассказал, что ещё никому не удалось сбежать за все годы существования школы.
– Ты пробовал?
– Трижды. Возвращали. Один раз чуть не замерз. Вернули, ещё и в карцер посадили на двое суток. Окоченевшего. Пропащее дело.
Я отвернулся к стене и стал думать. Не школа – тюрьма. Когда я писал письмо о приеме, это место представлялось мне другим. Я предполагал всё: сильный преподавательский состав, свободу выбора, конечно же, я был уверен и в программах специальной подготовки. Место, в котором я оказался, действительно было высокотехнологичным, преподаватели – сильными практиками. С некоторыми из них я уже встречался "в полях". Но дисциплина здесь была армейской, а порядки можно было сравнить лишь с концлагерем. Мягко сказать, я был в ужасе от ситуации, в которую попал. Я понял, что означало то самое пресловутое "вовлечение" в среду. Слишком жестоко.
Я решил, что единственный способ ухода – побег, и стал готовиться. Договориться с тьюторами не удалось: они тут же сдали меня ректору, и я получил три часа карцера за каждую попытку подкупа.
Адельмар рассказал, что в первую же попытку побега он обнаружил вполне пологий склон к югу от школы, по которому легко пройдут электросани или снегоход. Но и то, и другое было заперто в ангаре и охранялось. Ключи были лишь у ректора.
Не проходило ни дня, ни ночи, Лия, без мыслей о тебе. Сильнее всего меня угнетало чувство вины за то, в какой ситуации ты оказалась вследствие моей слепоты и неопытности. Отчаяние сменилось решимостью, и первую попытку сбежать я предпринял уже через три дня. Мы совершали вылазку, я ушел в первый же день. Адельмар отдал мне спички, фонарик, аккумуляторы, свой термокостюм в дополнение к моему, оставшись в палатке.
Я прошел за три дня более 150-ти километров, но на исходе третьего дня меня догнали охранники на снегоходах. Сил сопротивляться у меня не было, меня вернули обратно. День в карцере и ещё два в медпункте, и я вернулся к обучению.
Подготовка к следующему побегу была более грамотной. Я поговорил со всеми студентами, добыл компас, нарисованную от руки карту местности, флакон коньяка, одеколон для розжига и пару украденных книг для костра. Мне отдали кислородный баллон и маску, а также украденную верёвку для спуска со склона. Студенты – все как один – поддержали меня.
Подготовка заняла более месяца: во время тренировочных походов я брал с собой по одной-две вещи, обернутые в термопластик, и зарывал их в определенных местах, отмеченных на моей карте. Оставалось лишь выкрасть некоторые запасы провианта, достать алкоголь (мы крали его из медпункта – чистый спирт) и пару бинтов на всякий случай.
Адельмар всегда прикрывал меня в палатке, выходя под бинокли наблюдения то в своей, то в моей одежде. А я, в белом, камуфляжном костюме, совершал вылазки ночью, прорабатывая свой маршрут шаг за шагом.
Однажды, уже в январе, мне не повезло. Во время очередной вылазки, я сорвался со склона, мой случайный крик вызвал небольшое движение на датчиках, меня обнаружили и, решив, что я пытался сбежать, подвергли жестокому наказанию – избили до потери сознания, плюс в процессе сломали предплечье.
Аделю также досталось за содействие в побеге: он лежал в медпункте вместе со мной. От переохлаждения и стресса у меня развилась пневмония, я серьезно заболел.
Я поправил здоровье только к середине февраля. За это время я стал не только злым и беспощадным к себе, но и к окружению. Я не осознавал, что система изменила меня: я озлобился, стал агрессивным. Об этом мне однажды сказал Адельмар: он, приводя доказательства моих перемен к худшему, очень эмоционально попросил меня быть внимательнее к тому, что со мной происходит. С этого момента я выработал систему фильтров и стад следить за собой.
Каждый день я клялся себе, что разнесу в клочья это чудовищное место, разорю его меценатов и уничтожу эту грубую, милитаристскую систему. Я не был благодарен за навыки, не был согласен с изменениями. Отчаяние, мысли о том, что я подвёл тебя, что теперь ты меня ненавидишь, будили меня по ночам. Я тосковал как зверь в клетке, как пойманный дельфин в аквариуме аквапарка, как… еще пока несостоявшийся отец, который, однако, уже принял свою ответственность за маленькую жизнь. Я душевно истощался, как обманутый человек, вынужденный мириться с беспомощностью. Я сходил с ума в те минуты, которые мое сознание внезапно вырывало из ленты дней и бросало в открытое поле моих эмоций. Я выживал и оставался собой благодаря твоему образу, нашей семье, своей любви к вам и чувству долга, которое с момента нашей женитьбы стало для меня превыше всего.
День моего последнего побега настал. Для спуска по склонам первой группе, ушедшей до нас, выдали лыжи. Я тут же понял, что это мой шанс обогнать снегоходы. Рюкзак мой уже давно был собран. Сухари, компас, оборудование, приспособления и прочие полезные вещи были спрятаны ещё в декабре. К этому моменту я уже неплохо представлял себе, где мы находимся. Один из моих друзей какое-то время назад переоборудовал пистолет-ракетницу в боевое оружие. Я забрал его, пообещав, что в долгу не останусь. Пули были отлиты нами на огне мусоросжигателя, из ложек и вилок.
В назначенный день мы с Адельмаром вышли на пост. Ночью я переоделся в камуфляжный костюм, дополз до соседнего лагеря и забрал лыжи у одного из студентов.
Затем я вернулся в палатку, передохнул, попросил Адельмара сыграть маленький спектакль в день, когда нам нужно будет возвращаться, и пустился в путь.
Я отыскал компас, сухари, коньяк, верёвку, но так и не нашел фонарь.
В указанный день Адельмар выстрелил из ракетницы. По плану он должен был скинуть с горы заготовленный для этого мешок с нашей одеждой и сообщить, что я сорвался вниз. Охрана потратила бы день на спасательную операцию. Так я выигрывал ещё немного времени.
Я добрался до пресловутого склона за два дня – частично бегом, иногда сменяя его быстрым шагом. Я никогда не спускался по склону, риск разбиться был высоким, но выбора не было. Я встал на лыжи и начал спуск. Я падал пять раз, и единожды – очень опасно – получил удар по голове, однако, адреналина во мне было столько, что я не остановился ни разу, пока не достиг следующего плато. Здесь моя карта обрывалась, и я пошел по компасу, на юг. Ночью я без сил упал на краю какого-то склона, и, боясь, что усну и замерзну, полез за книгами и спичками. В углублении, в снегу, я развел костер, осмотрелся – в темноте виднелись смутные очертания – я понадеялся, что это деревья. Так и вышло – это был малорослый кустарник. Я наломал сучья, подкинул в костер – и, только сняв перчатки, понял, как я замерз, несмотря на дневное солнце и постоянное движение.
По равнине я двигался два дня – до ближайшего населенного пункта по моим расчетам было 500 км. Я составил карту движения, руководствуясь лишь своими воспоминаниями о моем единственном перелёте на вертолете.
На шестой день я дошел до горной реки, понял, что шел верно – однако встал вопрос переправы – направо и налево виднелись лишь голые обрубки гор. Река зияла пустой черной линией меж двух белых холмов. Я спустился к берегу и понял, что придется плыть.
Я разделся догола, связал свои вещи и одежду веревкой в большой тюк, взял его в травмированную недавним переломом руку, поднял над головой и вошел в ледяной поток. Я быстро переплыл реку – повезло, что течение было слабым. Едва я вылез на берег, как ноги и корпус скрутила судорога. Я с трудом стал одеваться. Руки не слушались. Надев на себя всё что было, я попробовал бежать на негнущихся ногах. Через некоторое время почувствовал, как подскочила температура, тело нагрелось и обмякло. Я шел ещё какое-то время и потом упал, почувствовав полное бессилие. Лыжи я бросил ещё у реки. Оставались лишь сухари и спирт. Была не была – ничего не оставалось: я открыл спирт и сделал два глотка – живот обожгло пламенем, но в теле потеплело. Запил всё растопленным снегом и еле разжевал один сухарь. Энергия каким-то образом появилась. Я лег на спину и пролежал так час. Небо постепенно светлело – начинался седьмой день моего побега. Я встал и пошел по компасу, строго на юг, откуда прилетел. К вечеру я был так измучен ходьбой и холодом, что начал постоянно проваливаться в сон. Засыпал на ногах, стоя, привалившись к камням, но не допускал потери контроля и заставлял себя двигаться.
*****
Были сумерки – я упал у края какого-то обрыва, уже не в состоянии встать. Я был готов сдаться, но тут послышался звук мотора. Я испугался, что это снегоходы. Мне не пришло в голову, что снегоходы не смогут пройти по моему пути. Звук становился все чётче, и вскоре я понял, что это трактор. При слабом свете его фар я сумел разглядеть, что нахожусь не на краю обрыва, а на вершине дорожной насыпи. Я встал и скатился вниз, прямо на дорогу. Затем поднялся и перегородив путь, замахал руками.
Трактор остановился, из него выглянул пожилой мужчина. Я попросил его помочь мне, сделал ещё два шага навстречу и упал на колени. Почувствовал, как задрожали губы, как по лицу потекли слезы.
Тракторист оказался рыбаком-экстремалом по имени Генте. Он долго и с изумлением расспрашивал меня, как я оказался в нивальном поясе, и какого же Одина катаюсь на лыжах в таких одичалых местах. Я сообщил, что затерялся, и он поздравил меня с тем, что я выжил. Я попросил его довезти меня до ближайшего города. Мы обменялись телефонами, я обещал навестить его в деревне, и он высадил меня у почтовой станции в поселке Кольмштих. Я попросил у него мелочь, позвонил в Посольство Польши в Швейцарии и попросил защиту. Сообщил, что был похищен и моей жизни угрожает опасность. За мной на вертолете службы спасения вылетели консул и юридический представитель.
Ещё два часа, и, хвала всем богам, я был в посольстве. Меня отпоили зубровкой, накормили ужином, вызвали врача и организовали трансфер в Варшаву, по справкам, выданным о пропаже документов. Я убедил их пока не инициировать разбирательство, пообещав передать все детали юристам в Польше. Меня ещё раз допросили, записали данные, и следующим же утром отправили на самолёте в Варшаву. Там выдали новые временные документы. С ними я побежал к Анджею Д., моему однокласснику и другу, взял у него автомобиль и помчался в Краков.
