Текст книги "Ася (СИ)"
Автор книги: Леля Иголкина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 36 страниц)
Вот и хорошо!
Ничем не примечательная церемония, стандартный протокол, обычная история. Это, на секундочку, мой третий к ним сюда заход. Странно, что я еще не получил по случаю торжественного события какую-нибудь поощряющую на новые начинания-свершения суперскидку. Государственный регистратор произносит важным тоном торжественную, затертую до дыр, немного пафосную речь, затем, естественно, обращается к нам, просит каждого ответить на вопрос о добровольном желании вступить в непростой союз и создать новую семью. Без лишнего кокетства на все согласием отвечаем. А вот когда дело доходит до традиционного поцелуя уже «обвенчанных» законом молодых супругов, я почему-то застываю ледяным болваном перед улыбающимся мне простым лицом и не решаюсь запечатать алый и манящий рот сочным и очень жадным поцелуем.
– Горько! – шипит откуда-то Фролов. – Красов, ты чего?
– Можно? – провожу костяшками по покрасневшей женской щечке. Кольцо блестит и обжигает кожу. Ася вздрагивает, но не отстраняется. – Ты согласна?
– Да, – взмахом ресниц все подтверждает…
«Объявляю вас мужем и женой» – засело прочно на подкорке. Простое предложение я целый вечер на повторе в голове гоняю и кручу. Теперь нас трое: я, она и маленький сынишка. Последний, между прочим, очень плодотворно провел этот праздник: успел поесть, потом естественно опорожнить и мочевой пузырь, и маленький кишечник, затем погулить и попеть, степенно рассказать парням о том, что видел, вцепиться Ромке в воротник рубашки и засандалить пяткой во Фроловский бок…
– Уснул? – сейчас смотрю на высокую фигуру в коротеньком белом шелковом халате, стоящую перед вытянутым по вертикали зеркалом возле моей кровати. – Ася? – обращаюсь к той, кто не считает нужным мне ответить. – Ты как? Всё хорошо?
– Угу.
Она вдруг низко опускает голову и, подцепив дрожащими пальцами запАх, опускает лиф домашнего платья, обнажая спрятанную в просвечивающий лифчик налитую, большую грудь.
Приглашает? Хочет? Или желание неумело изображает?
– Не надо!
Подхожу вплотную к ней и останавливаюсь в точности перед женским носом.
– Не надо, слышишь? – возвращаю на то же место тряпку.
– Я… Что-то не так? – хрипит в мое плечо.
– Я сам! – сглотнув, от неприятного осадка сильно морщусь. – Давай чуть-чуть помедленнее.
– Хорошо, – шумно, словно обреченно или безнадежно, выдыхает.
– Если тебе неприятно, то это необязательно. Будет тогда, когда почувствуешь, что готова.
– Уже жалеешь, да? – вскидывает голову, задирая высоко свое лицо. – Я хочу, хочу, хочу, – выставляет подбородок и кривит губы, боится, видимо, случайно расцепить сведенные крепко зубы, чтобы случайно не пропустить удар, которого с огромным нетерпением ожидает.
– Идем в кровать, – целую в основание прохладной и покрывшейся роем маленьких пупырышек тонкой шеи, мягко разворачиваю ее и уверенно приложив ладонь к упругой заднице, подталкиваю к уже разобранной постели. – Выбирай сторону, – хочу добавить «Юля», но мгновенно осекаюсь и, захлебнувшись именем, закашливаюсь и хриплю, – ж-ж-ж-жена!
Это перепутье? Трудный выбор, сверхважная дилемма? Сложное условие и разветвляющийся итог, полученный в результате громоздкого решения? Пока она мнется и крутит головой, подбирая край, я, стоя за ее спиной, нервными и рваными движениями стаскиваю с плеч рубашку, откидываю в сторону и прикасаюсь пальцами к ремню.
Поторопился? Напугал? Сглупил? Или резко что-то снял? Девчонка поворачивается ко мне лицом и опускает взгляд, при этом точно попадает в то сволочное место, которое определенным образом голосит о том, как сильно:
«Я тебя хочу!».
– Ты сказал, что брак не будет фиктивным и предупредил, что намерен спать со мной…
Мне бы поправить то простое предложение на что-то из разряда:
«Я любить тебя хочу!».
– … когда захочешь. Это значит, что я…
– Ничего не значит. Настроение тогда было не очень. Грубо высказался. Не каждый день мне сообщают приятную новость о том, что я стал папой.
– Но потом ты сообщил, что хотел бы узнавать меня. Однако все это возможно и произойдет исключительно после росписи. Я тут подумала и…
– И? – сощуриваюсь и внимательно за ней слежу.
– Мне нечего рассказать о себе.
– Но ты все-таки начнешь, – зачем-то зажимаю между пальцев мочку с дырочкой и отсутствующей там сережкой, придавливаю мякоть и, потирая медленно мягкий хрящ, направляю к ней свое лицо, – а я продолжу. Идет? – кончиком языка пробую на вкус розовое ушко и сразу же дурею от того, что делаю.
– Идет, – поджимает плечико, задушенно и чуть-чуть кокетливо смеется. – Щекотно.
Наверное, это означает, что ей со мною хорошо? Надеюсь, что с последним не ошибся, иначе рискованное наше предприятие на незамедлительный провал с самого начала обречено.
* * *
*Иван Купала (7 июля) – народный праздник восточных славян.
Глава 7
Долгая ночь
– Ни за что не поверю, – смеется Костя, прикрывая рот рукой. – Извини, но это или совсем бессмысленно, и ты бравируешь, или хочешь произвести на меня неизгладимое впечатление. И знаешь…
– Ничего я не хочу и это правда! – вращая тазом, отползаю от него назад и чуточку подальше. – Не веришь?
– А что тебя смущает? – внезапно прекращает смех. – На язычок сейчас напрашивается «докажу»?
– По-твоему, я придумываю, кокетничаю и ломаюсь, чтобы казаться лучше, слабее, мягче или, может быть, глупее, чем я есть?
– Тебе, конечно же, виднее.
– Еще бы! – я сильно надуваю губы.
– Почему всем, без исключения, женщинам идет к лицу бешеная ярость и адский гнев? – куда-то в воздух то ли спрашивает, то ли авторитетно заявляет.
– Это не так, – к перечисленному надо бы добавить мои скрежещущие зубы и испускающие молнии глаза.
– Так, так! Ты изменилась в лице и даже стала старше. Но это тебя совершенно не портит, скорее, наоборот. Так бесит-злит моя реакция? Или я раздражаю? Черт! Мы ведь еще и дня, по-моему, не женаты.
– То есть ненависть и злость, как показывает практика, привлекают мужиков? – теперь я дергаю ногами. – Ничего не злит и ты меня ни капельки не раздражаешь, но я…
– Докажу, да? – а он почти катается от смеха. – Черт! «Мужиков»? О-о-о! Я однозначно наступил на чересчур больной мозоль. Ты моментально растеряла нежность, но стала наконец собой, когда решила доказать, что способна смотреть страху в глаза, ни разу не моргая?
– Я ничего не боюсь.
Но с некоторыми, конечно, оговорками. Если наш разговор и дальше будет продолжаться в таком тоне, то до этих оговорок мы вряд ли с ним когда-нибудь дойдем.
– Страх – это что-то чисто женское. Это истинно ваша среда обитания. Вы, девочки, постоянно чего-то боитесь: то тараканов, то мышей, то темноты, то отсутствия внимания с нашей стороны, то установленного лимита на кредитной карточке, то распродаж, на которых устраиваете самый настоящий цирк с кровавыми соплями, то… Короче, я думаю, что у тебя много подобных пунктиков, но ты прячешься за маской сверхсильной жрицы.
– Мне жаль, Костя, что тебе попадались исключительно такие женщины, – натягиваю простынь на постоянно обнажающееся левое плечо, съеживаюсь, как будто мерзну, и подтянув к груди колени, продолжаю говорить. – Я не боюсь темноты…
– Юль… – он снова, что ли, путает?
Хотелось бы заметить, что это очень неприятно, к тому же сильно напрягает и начинает жутко раздражать! Чем эта Юля так запомнилась и влезла ему в душу, что при каждом удобном или неудобном случае я как будто слушаю о том, что:
«Как жаль, как жаль, как жаль… Что мы нехорошо расстались, золотко, с тобой!».
– Однако я боюсь всего того, что прячется или приходит вместе с мраком, – не моргая, заканчиваю мысль, которую случайно начала до этого момента.
– Послушай…
– Я не боюсь высоты и не боюсь состояния падения, но меня до чертиков пугает неудачное, всегда болезненное и иногда смертельно опасное приземление. Удар о твердую поверхность, который я не смогу проконтролировать, потому что…
– Давай о чем-нибудь другом поговорим? – касается моей дрожащей шеи.
– Зачем? – демонстративно отклоняюсь.
– Наверное, затем, что у нас первая супружеская ночь, а мы тратим ее на философствование, от которого ни ты, ни я не получаем удовольствия. Я смеюсь – ты бесишься. Не спорь – ты точно в раздражении. При других обстоятельствах это бы меня порадовало, но точно не сейчас. Иди ко мне…
– Тима проснулся? – встрепенувшись, приподнимаюсь и упираюсь оттопыренным локтем в едва пружинящий матрас.
– Нет.
– Я далеко и почти его не слышу. Нужно проверить, как он там, – пытаюсь встать, но тут же останавливаюсь. – Он просыпается по ночам для кормления. Плюс я загодя удостоверюсь, что его не нужно переодевать.
– Для этого есть отличнейшая вещь. Кстати, из батальона навороченных технических приспособлений, с которыми ты грозилась разобраться в весьма короткий срок. Обещание в голове всплывает? Позволь тебе представить. Сей предмет называется детская рация, маленькая электронная няня в помощь беспокойной маме, – берет с прикроватной тумбы, стоящей возле его стороны, какой-то темно-серый прямоугольный пластиковый предмет. – Оттуда, – его подносит к уху, – не доносится ни звука. Молчит аппаратура – хоть убей, а это значит, что сын очень сладко спит и ни о чем не беспокоится. Наеденный, сухой, а стало быть, довольный! Тимофей – спокойный ребенок?
Как сказать!
– Иногда, под настроение. Не знаю…
– Это он в меня! – я вижу, как сильно Костя задирает нос, когда гордится тем, что мальчик способен жестко оттретировать нам нервы.
– Я боюсь не услышать его голос, – замедленно бухчу под нос.
– Ася, хватит! – мне чудится или он сейчас порыкивает? – Ты все услышишь, если доверишься этой маленькой штукенции из двадцать первого века.
Я больше не боюсь людей вокруг – сейчас меня пугает отвержение. Я не боюсь еще разок попробовать или всё заново начать – страшит та боль, которую испытала в первый раз и вполне возможная неудача в далеком или близком будущем.
– Тебе знакомо выражение: «Твой злейший враг – нестабильная нервная система», женщина?
Я отрицательно мотаю головой.
– То напряжение, которое ты испытываешь в любой непонятной ситуации, мгновенно отражается вот здесь, – осторожно прижимает пальцем вспотевшее место между бровями и спускается плавно по переносице к углублению над моей верхней губой. – Теплая и влажная. Красивая ложбинка и бархатный пушок. Боишься?
– Нет.
– Волнуешься?
– Я внимательно слушаю, что ты говоришь, поэтому…
– Полностью сосредоточена на ощущениях?
Уверена, что долго так не выдержу. Он напугает и размажет, как податливое масло, мой дикий страх. Я не боюсь любви – пугает только невзаимность и недопонимание. Страшит глубина того, что я испытываю к этому мужчине. Чем чувство ярче и сильнее, тем безответнее и ощутимее боль. Такое невозможно прекратить, купировать, не выскоблив из оболочки собственную личность.
– Твой любимый цвет? – подложив под щеку молитвенно сложенные руки, муж приближается ко мне.
– Не знаю, – плечами пожимаю.
– Не может быть. Сосредоточься!
– А твой?
– Черный, – молниеносно, без запинки отвечает.
– Почему?
– Нет, женщина, это так не работает. У нас с тобой игра «вопрос-ответ», а объяснения не предусмотрены регламентом. Либо «да» и «нет», либо «кратко» и «по делу». На первом свидании, когда партнеры истощаются в темах обсуждения, то для того, чтобы не замолкать и не терять с трудом установившийся контакт, настоятельно рекомендуют задавать так называемые простые вопросы, то есть те, которые не предполагают развернутого обоснования. Я не прошу писать сочинение на какую-либо тему. Просто играй со мной. Своеобразная викторина, но только без вариантов для правильных ответов. Итак, кошка или собака?
– Не знаю.
– Не желаешь придерживаться правил? Бастуешь?
– Мне просто не с чем сравнивать. У меня не было домашних животных. Я видела их только на картинках или бегающими по двору.
– Это ты сейчас так пространно намекаешь, что будешь рада даже хомяку? – он осторожно дует мне в лицо.
– Пожалуй, кошка. Хомяки не нравятся. Я крыс не люблю.
– Почему? – застревает диким взглядом на том месте, где моя грудина плавным образом встречается с тонкой шеей.
– Э-э-э-э, они противные. По-моему? – я собираю вместе руки и крепко сжатыми кулаками прикрываю незащищенный авангард. – Ты не мог бы?
– Расскажи о себе.
– Нечего, – сглотнув слюну, спокойно отвечаю. – Я предупредила, ты сказал, что с этим не будет проблем. Костя, я не готова. Прошу тебя.
– Как ты жила? – это, по всей видимости, означает «нет»? – Надеюсь, ты понимаешь, что отговорки и увиливания сейчас не прокатят. Вместе по жизни и до гробовой доски? Мы одновременно, как по команде, утвердительно кивнули, обменялись кольцами и поцеловались. Мне понравилось целовать тебя. Хочу еще раз повторить.
Должна ли я сказать «спасибо», поблагодарить за знак оказанного мне внимания, проигнорировать, расстроиться, обидеться или просто промолчать, в закат из объективного молчания, не оглянувшись, отойти? Или дать себя поцеловать и предоставить собственное тело для полного использования?
– Да-да, но я не помню и, откровенно говоря, тяжело такое вспоминать, – глубоко вздохнув, прижимаю подбородок, затем смотрю на мужа исподлобья и, по-моему, неслабо злюсь. – Мне неприятна эта тема. Зачем ты поднимаешь то, чего я предпочитаю не касаться? Это не одно и то же. Что было, то прошло.
– Ась? – он, что, мне корчит рожи?
Ах, да! Как могла забыть? Ему ведь доставляет удовольствие наблюдать за тем, как я жутко нервничаю и завожусь. Гнев, ярость, злость, агрессия и, возможно, ненависть – пять составляющих женской привлекательности для среднестатистического парня.
– Уверен, что мы в чем-то с тобой похожи. Ты не находишь, что здесь, – он прикрывает левую половину своей груди, – как будто нечто отзывается?
Увы, но нет! К тому же, я убеждена, что он ошибся! Как можно сравнивать жизнь в семье, пусть и не полной, с ежедневным пребыванием в детском доме, где каждый из его обитателей норовил живьем сожрать соседа по детскому столу, за которым три раза в день лишенное опеки грязное отребье – по-другому и не скажешь – принимало пищу, когда из вонючего пластилина мир своей мечты на деревянных досках не лепило.
– Над тобой издевались, Костя, потому что ты был самым маленьким в группе? Тебя отталкивали, выпихивали из очереди, в которой ты всегда стоял по стойке смирно, затаив дыхание, в надежде, что тебя здоровые уроды не задавят, потому что просто не заметят, когда с тобою рядом будут проходить? Высмеивали твои карикатурные, только-только начинающиеся, формы? Щипали за грудь, били по ногам-рукам и животу?
– Над тобой… Это ведь не тюрьма. В такое тяжело поверить.
– Меня уничтожали. Морально и, слава Богу, не физически, а заступиться было некому, там каждый сам за себя. Такой закон, такие правила. Хочешь жить – умей вертеться. Эту поговорку я понимаю, как никто. В том месте нас учат за жизнь бороться и по-звериному отстаивать свои права. Все эти возрастные группки похожи на стайки, сформированные с учетом темперамента и способностей к приспособленчеству. Детский дом – это настоящее ристалище, на котором маленькие души сражаются за предполагаемый или обещанный случайными умиляющимися посетителями уют. Меня не выбирали, Костя. Ни разу! Не подходила по параметрам.
Поэтому я в точности знаю, что такое пресловутое ТЗ!
– Что это значит?
– Во-первых, я девочка. А во-вторых, – запустив руку себе в волосы, цепляю пальцами уже немного слипшиеся локоны и вытягиваю, демонстрируя ему, – безжизненный белый цвет. Это не такая уж и редкость, конечно. Но «родители» – натуральные шатены или жгучие брюнеты вряд ли смогут объяснить своему любопытному и невоспитанному окружению, как у них получился не совсем форматный ребенок. Голубые глаза, светлая кожа и такие же по цвету волосы, как это ни странно, играли против меня и не прибавляли соответствующих очков и возможностей в обретении маленького счастья.
– Ты очень легко об этом говоришь и так спокойна. А кто-нибудь об этом знал? Знал, что с тобой нехорошо обращались, что тебя терзали, что издевались? Жалобы, например? С кем можно было это обсудить?
Тепличный… Тепличный, хоть и сильный человек!
– А это не секрет! – выставляю подбородок, при этом, по всей видимости, транслирую слишком грубый вызов на лице, потому что Костя немного отстраняется. – Когда ты предоставлен сам себе и дела никому нет до того, сможешь ли ты отстоять себя, приходится быть сильным и не сдаваться на милость страху. Тактичность – не твое положительное и выдающееся качество? Буду знать, буду знать, – качая головой, бормочу и бегаю глазами по обнаженной мужской груди.
– Спрашивай! Твоя очередь.
Он выдает карт-бланш? Не сглупить бы и не пропустить удар. Вот я, собравшись с духом, и задаю, по моему мнению, простой вопрос:
– Ты долго был в браке со своими женами?
– Ты действительно наивна или просто зла? Не хочешь что-нибудь другое узнать? О бывших ведь не говорят. Считается плохой приметой и характеризует того, кто об этом спрашивает, как очень неуверенного в себе человека.
А я этого и не скрываю. Но все-таки ни то, ни то и даже не вот это. Но он, похоже, немного вышел из себя.
– Что ты заряжала про бестактность, когда отбрыкивалась от моих вопросов о своем сиротском прошлом?
– Ты постоянно оговариваешься, вот я и подумала…
– Недолго, – на этом, видимо, откровенный разговор закончен. – Но этого хватило, чтобы называть впоследствии тебя чужим именем.
– У меня и своего-то нет, – хихикнув, тут же затыкаюсь.
– В каком смысле? – Костя тянется ко мне, а когда его рука касается моего лица, мужские пальцы начинают приятно щекотать подергивающиеся нервной судорогой щеки. – Рассказывай уже. Пришло время исповедоваться. В конце концов, муж должен знать, кто есть эта женщина. Что там по скелетам, Ася?
– Так лихо распорядилась судьба. Асей меня назвала одна замечательная женщина, от юбки которой я ни на шаг не отходила. Такой, знаешь, маленький хвостик, в скрупулезной точности повторяющий за своим объектом обожания каждое его движение и неуклюже вписывающийся в траектории, описываемые этим человеком. Я была преданна только маме Ане, Костя. Первая буква ее имени совпадает с заглавной моего. Анна Яковлева…
– «А» и «Я»? – транслирует слабое предположение, при этом попадает точно в цель.
– Да. Семеновна – ее отчество. Вот тебе и недостающая «С». Ты спрашивал про полное. Его нет, – недовольно хмыкаю. – Просто Ася. Кошачья кличка, кажется? Да?
– Почему? – он с небольшим нажимом водит подушечкой пальца по моему лицу.
– Что почему? – отмахиваюсь в намерении сбросить его руку. – Не надо!
– Неважно, не отвечай.
– Временами я люблю свое имя, но чаще хочется вырвать ту страницу в паспорте, на котором пропечатаны прОклятые данные. Февраль – месяц моего рождения. Потому что эту девочку нашли одним очень непогожим днем, который случается по астрономическим причинам только раз в четыре года.
– Двадцать девятое февраля?
– Угу. Мне нравится считать, что я становлюсь немного старше только лишь тогда, когда планету посещает високосный год. Но, скорее всего, я родилась на несколько дней раньше. Плюс-минус! Кого это, в сущности, волнует? Но каких-либо сведений о биологических родителях я не имею…
– Ты хотела бы о них что-нибудь узнать?
– Намекаешь на свои возможности? – по-моему, я ему подмигиваю и таким легким поведением к чему-то призываю. – Способен на многое, можешь всё? Не знаю. Хочу? Не хочу? Скорее нет, чем да. И потом, зачем? Я ведь выросла, уже стала мамой и несколько часов назад вышла замуж за тебя.
– Считаешь, что устроилась? Это все, о чем мечтает женщина? Никаких желаний, возвышенных идей, почти недостижимых целей? Ты не стремишься, например, завоевать весь мир?
– Нет, не стремлюсь. О мечтах не люблю распространяться, потому что, вероятно, суеверна. Расскажу о планах – Бога рассмешу. Это тайна…
– От мужа?
– В том числе!
– Ты не проста, Ася Олеговна, – Костя цокает языком, покачивая головой.
Это комплимент? Он радуется, доволен, что у его женщины в жизни, помимо шмоток или чего подобного, есть то, что недоступно ни для понимания, ни для осязания. Конечно, я к чему-то сокровенно важному стремлюсь. Безусловно, опаздываю и хожу окольными путями. Продвижение к счастью, к сожалению, не проходит по короткому пути. Так сложилось, что уже целый год я больше не принадлежу себе:
«Сынок, сынок, сынок…».
– Но у меня нет таких возможностей. В поисках родителей я вряд ли смогу что-то раскопать. Всего лишь интересуюсь твоим мнением. Итак?
– Не стоит об этом даже беспокоиться, поскольку я не вижу смысла в теплых встречах с тем человеком, который выкинул меня в картонном ящике на свалку. Скажи… Ответь! Но только честно. От меня воняет?
– Что? – он широко распахивает глаза и, кажется, недоумевает. – Нет. Что ты несешь?
– Ты знаешь, иногда кажется, что тот противный запах намертво забрался мне под кожу, въелся, заполнил полости, проникнул в каждую вену и артерию, просочился в сухожилия, навечно отравил жуткой гнилью кровь и сделал непригодным для использования мое тело.
– Что с тобой?
– Я не люблю разговоры на такие темы – слишком рана глубока, но ты настоял и вынудил. Всё, всё, всё!
– Эта Анна Яковлева… Лучше расскажи о ней. Эта женщина тебя любила? – обхватив меня за плечи, он вдруг силком подтягивает к себе. – Не упрямься, иди ко мне.
Не знаю, но она была всегда внимательна и очень терпелива.
– Ты плохо себя вела? Капризничала и строила неприступную царицу?
– Мне тяжело об этом судить. В конце концов, я была ребенком, жалкой подопечной, случайно вылупившейся человеческой личинкой, получившей супершанс на жизнь. Понимаю, что говорю о себе в негативе и с пренебрежением, но с правдой трудно спорить. Такие дома – живые язвы на теле добропорядочного общества в цивилизованном государстве.
– Это грубо, жена.
– Значит, я грубая и злая, – произношу, почти не раздвигая губ. – Однако я точно помню, что всегда хотела ласки и любви. Вероятно, это жалкий остаток, возможно, атавизм, настойчиво взывающий о спасении тела и души. Я их, сейчас мне кажется, выпрашивала, клянчила, просила милостыню, как маленькая попрошайка. Думаю, что подобной беспривязностью многих раздражала. Еще бы! Представь, что рядом крутится малявка, заглядывающая тебе в лицо. Как бы ты поступил?
– Не знаю, – прикрыв глаза, мне отвечает.
– Накричал бы?
– Зависит от того, как ты просила. Если продемонстрируешь, то я смогу конкретнее ответить на поставленный вопрос.
Нет уж! Хватит! Я в той жизни хорошо напресмыкалась. Он не дождется того, о чем просит, скрывая темный взгляд.
– Всего лишь хотела по вечерам скручиваться в жесткий бублик у теплого бока, слышать только низкий, но мягкий и спокойный, голос, смотреть на мир глазами этой женщины, дышать с ней в такт. Она была мудрым, но глубоко несчастным человеком…
Своих детей, как, впрочем, и мужа, у доброй Яковлевой не было. В ответ на все вопросы о семейном положении «мама» загадочно улыбалась и глубоко вздыхала, и выдерживая определенную паузу, обычно резюмировала тем, что у нее слишком много непослушных воспитанников, каждому из которых она хотела бы уделить максимум своего внимания. А будь у нее, например, полноценная семья – муж и выводок непоседливых детей – заветное желание обнять всех страждущих никогда бы не исполнилось. Так что:
«Все только к лучшему, цыпленок» – с улыбкой отвечала и гладила меня по голове.
– У тебя были мальчики? Поклонники или ухажеры? Наглые козлы?
– Мне кажется, ты определенно знаешь на свой вопрос ответ.
– И все же?
– Нет.
– Почему? – целует в плечо и вместе с этим стягивает простынь, которой я спасаюсь от него.
– Не знаю. Наверное, я им не нравилась.
– Не нравилась ты или они тебе не нравились?
Есть существенная разница?
– Все вместе.
– Хм! – обводит контур обнажившегося полушария, ногтем царапая и потирая вздыбленный сосок.
– Я… Я… Наверное, не хочу. Вернее, не готова. Ты сказал, что с этим можно подождать. Передумал?
– Вот ты и боишься, трусиха. Этот ужас, по всей видимости, тебе не по плечу?
Костя целует мою шею, а я вместо погружения в сладостное наслаждение, прислушиваюсь к звукам, которые не доносятся, как я не стараюсь, напрягаясь, из детской рации, подмигивающей ярко-голубым светлячком маленького индикатора.
– Я сейчас приду. Прости, – выворачиваюсь из его объятий, подбираю свой халат, и на ходу пропуская руки в рукава, вылетаю пулей из нашей спальни, перед этим зайцем выпрыгнув из супружеской кровати…
Сынишке уже немногим больше, чем три месяца, но он все так же просыпается по ночам с банальной просьбой о кормлении, которое я ему, приставив руку к голове, естественно предоставляю. Тимка причмокивает и крякает, пока мусолит соску на бутылочке с теплой смесью, которую уже любит и даже ждет. С закрытыми глазами, малыш активно двигает губами, проглатывает и тут же хлопает ручонкой по моей груди, требуя добавки. Такой вот маленький обжора и хитрый обормот.
– Всё? – губами трогаю детский лобик и отставляю в сторону рожок.
Я должна быть очень счастлива? Сегодня самый лучший день? Я вышла замуж за прекрасного человека, получила теплый кров, уверенную помощь и надежную поддержку. Но какой ценой?
Гоняю мысли, пока размешиваю ложкой горячее какао в огромной белой чашке и прячусь в пустой и полутемной кухне. Переступаю с ноги на ногу, танцую, вращая бедрами, выписываю нижней половиной тела четкие восьмерки, затем немного отклоняюсь и тут же упираюсь задом в чей-то бок.
– Что ты делаешь? – интересуется подкравшийся незаметно Костя.
– Ничего. Я люблю какао, – к нему лицом не поворачиваясь, приподнимаю чашку, будто демонстрируя свой ночной «улов». – А ты?
– Предпочитаю теплое молоко. Что тебя задержало? Я заходил к Тимофею, он сладко сопит. Наелся?
– Да, – быстро отвечаю и сразу наобум высказываю предположение. – Молоко с медом?
Надеюсь, что попала, потому как неоднократно замечала открытые банки с полезным содержимым на кухонном столе.
– Да.
– Сделать?
– В чем дело? – хрипит мне в ухо, расставив руки по обеим сторонам от моего тела.
Муж упирается ладонями в скошенный край столешницы, к которой предусмотрительно прижал меня. Золотой ободок на его безымянном пальце подмигивает блеском и тепло переливается, играя разноцветным спектром на приглушенном свете лампочек, выстроившихся в четкий ряд на нижней части подвесных ящиков, в которых я до этой встречи единоличницей копалась.
– Ты от меня сбежала?
Он подошел впритык, впечатался, почти размазался и точно слился с моим телом.
– Извини.
– Извиняться не нужно, Ася. Помнишь это?
На стол, в точности перед моим носом укладывается ярко-зелёная купюра со словами благодарности, написанными моей рукой.
– Мы обговорили… – пытаюсь что-то там начать, но получаю своеобразный удар под дых.
– Это поведение, как минимум, детское, а как максимум, глупое. Последнее определение, между прочим, никак не связано с возрастом. Поэтому я спрашиваю еще раз: «В чем дело, женщина?».
– Прошу отсрочку, – поднимаю голову, безумным взглядом стопорюсь на магнитном держателе для ножей, расположенном как раз на уровне моих глаз.
– Отсрочку? – его рука встречается сама с собой у меня на животе. – Ася, ты боишься?
– Нет.
– Мы уже были вместе, – шепчет где-то рядом, предусмотрительно уложив подбородок на мое плечо.
– Мне было больно.
– Потому что это был наш первый раз. Маленькое возбуждение и, вероятно, эгоистичное бешеное желание. Признаю – моя вина. Но…
– Все не так! – трезвоню, пытаясь в чем-то оправдать его или просто оправдаться.
– Смотри!
Еще один, теперь уже большой, листок проскальзывает между нами и с небольшим пружинящим подскоком укладывается рядом с тем номиналом, который муж, словно в назидании за что-то, бережно хранит.
«Красов Тимофей Константинович» – четкий черный шрифт разрезает напичканную водяными знаками гербовую бумагу. Я вижу дату и место, страну и город, рождения нашего с ним сына. Все четко, аккуратно и надежно выверено.
«Отец, Красов Константин Петрович» – соответствующая графа заполнена мужскими данными, которые я с недавних пор выучила наизусть.
«Мать, Красова Ася Олеговна» – это я? Я? Я, утратившая девичью фамилию, но получившая статус молодой жены и матери его ребенка.
– Все законно, синеглазка. Сын мой, а ты моя жена. У нас в этом документе одна фамилия и общий интерес.
– Я понимаю, – еле слышно произношу.
– Не нужно бегать, прятаться, скрываться. Давай договоримся, как говорят, на берегу, что будем действовать в согласии и только в интересах камерного общества, нашей собственной семьи.
– Но… – повернув голову, вполоборота говорю, о чем-то начиная.
– Будем обсуждать всё! Ты слышишь? Всё, без исключения.
– Да.
– Ничего не станем скрывать друг от друга, отбросим недомолвки, начнем общаться и прекратим использовать язык головоломок и загадок. И прятаться не надо. Я все равно найду, девочка. Прояви почтение и сделай скидку на мой возраст. Я уже не так силен в разгадывании этих милых ребусов, шарад и гребаных кроссвордов. Более того, я мужчина. Не то чтобы я не люблю флирт и не тащусь от вашего женского кокетства, но есть вещи, например, семья, в которых я хотел бы слышать четкую и выразительную речь, чтобы знать твою позицию. Мы, мужчины, Мальвина, предпочитаем не эзопов язык или общение посредством жестов и перемигиваний через плечо. Что-то не нравится, говорим об этом прямо и стараемся исправить то, что всем мешает жить. Ты согласна?
– Да.
– Научимся доверять друг другу.
– Я понимаю. Я не ребенок.
– Любви нет, Ася. Не нужно строить воздушные замки. А я предпочитаю жить в реальности и улучшать то, что есть. Поверь, пожалуйста, так будет проще для всех. Мы несем ответственность за маленького парня. Я, вероятно, снова накосячил и не сказал тебе, как сильно благодарен за того, кого ты неожиданно мне подарила. Сейчас исправлюсь. Сейчас-сейчас. Итак, жена, спасибо за сыночка. Спасибо, синеглазка.
– П-п-п-пожалуйста, – основательно теряюсь, поэтому немного заикаюсь и задушенно хриплю.
– Я не доверяю словам, но меня заботят характер действий и адекватность восприятия. Я ведь не юный принц и белого коня, к тому же, у меня нет. Однако я умею зарабатывать, в стремлении улучшить общее финансовое положение, могу горы свернуть. В данный момент у меня появился стимул. Мой ребенок – это все! Но любви нет…
– Я не верю, – жалобно скулю.
– Ее нет. Но! – Костя вдруг обхватывает мою шею, подложив под подбородок пальцы, сильно задирает голову и с нажимом гладит проступившую гортань. – Но есть работа и верность клятве. Не нравится слова «клятва», «обет» или «зарок», тогда заменим их на что-то более рентабельное. Ликвидное по смыслу. Например, «обещание». Как ты на это смотришь? Возражения есть?
