Текст книги "Ася (СИ)"

Автор книги: Леля Иголкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 36 страниц)

– Нет.

– Туда лучше не ходить. Там пусто и необжито. Бриз со свистом гуляет. Фьюить! Фьюить! Если честно, то лишние неэксплуатируемые квадраты нагружают общий вид и делают его массивным. Этот дом – тяжеловес.

А хочется свободы!

– Здесь просторно.

Похоже, девочка не догоняет, о чем я говорю.

– Для одного – вполне достаточно, – мгновенно осекаюсь. – Так белое или красное? – ей снова предлагаю. – Выбрала или…

– А можно чай?

– Конечно.

– Спасибо. Костя?

– Ага? – с дребезжанием выставляю чашки.

– А где я могу помыть руки? Могу я воспользоваться ванной комнатой? Она там?

– Конечно, – «веснушка» добавляю про себя. – Дай мне, пожалуйста, минутку, и я провожу тебя…

В чем дело? Ванная и что? Что дальше? Я, кажется, застыл? Стою, не двигаюсь, боюсь пошевелиться, считаю пульс, гоняю вхолостую кровь, отшвыриваю наваждение. О чем-то, видимо, мечтаю? О том, про что уже два года как забыл?

«Прозрей и возродись, козлина, и проводи юную и романтичную Мальвину туда, куда любезно предложил» – что замер, словно привидение увидел?

Она уйдет, как говорится, до захода солнца. При этом потеряет греческую туфельку, когда начнет по лестнице чесать, удирая от заколдованного принца, чей внешний вид под утро будет волосатым, мерзким и звериным. Сначала мы, вероятно, выпьем чай, затем поговорим о том о сем, порадуемся мирной жизни, с экспрессией обсудим новости, поспорим ни о чем и обо всем, договоримся о возможной новой встрече, поблагодарим друг друга за чудесный и незабываемый вечер, чувственную ночь, а после о том, что было позабудем и сделаем интеллигентный вид, что определенно незнакомы…

И на этом… Всё?

«Однозначно всё!».

Ну что ж, такое мне подходит, тогда:

– Я уже готов. Идём? Что скажешь, Ася?

– Да.

Глава 1
ФИО

– Ступина, прекрати! – Валерик впивается острыми ногтями в мой голый локоть. – Ну, хватит! Блин! Чего ты завелась?

– Пора и честь знать. Я съезжаю. Дай мне полчаса. Постараюсь не задерживать.

– Гордая? – змеей шипит подруга.

– Нет, – спокойно отвечаю.

– Врешь?

– Не выходит.

– Что у тебя не выходит? Выскажись или ударь, но не действуй сгоряча. Зачем так круто-то?

– Круто? – неспешно распрямляюсь и обращаюсь к ней лицом. – Считаешь, что я не права?

– Да, считаю. Ты не права! – она подпрыгивает на месте и то же повторяет. – Не права, не права, не права, – звонко взвизгивает, а после убавляет пыл и усмиряет нервы за тем, чтобы еще раз жалко попросить. – Аська, пожалуйста, прости меня. Прости дурочку. Ты ведь прекрасно знаешь, какой жирности мое масло в голове. Мы с тобой уже семь лет знакомы. Да, блин! Я не подумала, зато вспылила, а ты, такая рассудительная, внимательная, здравомыслящая, моральная, мгновенно усекла и за глупость зацепилась. Хочу тебе напомнить, что все без исключения имеют право на ошибку. Ступина, услышь меня. Да, все! Так вот, я ошиблась. Сглупила, понимаешь? Мне жаль тебя. Невозможно без слез и содрогания смотреть на то, что происходит. От злости так и сказала. Мир к таким, как ты, несправедлив. Я продолжаю настаивать на этом. Однако ничего ведь не случилось. Можно считать, что я из-за природной недалекости просто сотрясла эфир, но результата все равно не добилась. Ни на йоту не сдвинулась, а ты по-прежнему настаиваешь на своем. Мы все еще подруги, Ступик?

– Да.

Взяв аккуратно упакованные в целлофан футболки, укладываю их в свой «чемодан».

– Тебя не злит, малыш, что в этом мире нет порядка и слабенького равновесия?

– Буддисты с тобой бы не согласились, Миллер. Все дело в восприятии. Я, например, ни на что не жалуюсь. Или я опять неправильно все поняла? Итак, что ты имеешь в виду? – с улыбкой мягко спрашиваю, уточняя. – День и ночь, мужчина и женщина, хищник и жертва, смерть и рождение, молодость и старость. Хм! По-моему, все просто-таки в идеальном порядке в нашем мире.

– Господи, ты точно не в себе.

– Вот снова…

– Нет уж! Ты! Ты! Ты видишь, к чему привел тот разговор? Ступина, я так не считаю. Что-то определенно происходит! Никто не желает вдаваться в подробности, потому что всех подобное устраивает. Так вот, белое перестает быть белым и становится любым, а черным мы с некоторых пор вообще не пишем. Мы в ней – в черноте – живем! Так тебе понятнее? Доходчиво?

– Вполне, – засунув палец в ухо, прокручиваю специально, настраивая слышимость. – Не кричи, пожалуйста, подруга.

– Вот ты, – толчком пинает мой незащищенный бок, – и я, и все на месте – и всем как будто хорошо. Была ссора, а теперь мировая и извинения. Что буддисты по этому поводу говорят?

– Мне нужно съехать, Лер. Не обижайся, малыш, но я должна. Не упрашивай, я не останусь. Простая необходимость и соответствующее настроение. Пока запал не пропал…

– Как же ты не понимаешь, Ступина, что здесь у вас и комната отдельная, и теплая кровать, и современная своевременная кухня, – которой я, как на грех, не умею пользоваться, но об этом лучше никому не знать, а уж тем более моей сейчас всполошенной подруге, – и чистый санузел, и… Скажи, но только честно-откровенно. Мой Данька, что ли, приставал к тебе? Лез ручонками, на чем-то настаивал, к чему-то принуждал? Он тебя обидел? Смотри сюда, подруга.

– Нет, – хладнокровно отвечаю. – Ты не доверяешь парню?

– Доверяю и не ревную, ты ничего такого не подумай. Но ты… Из-за меня, да? Все из-за того, что я сказала. Как откатить-то назад? Я так не считаю, Ступик. Не считаю. Поняла? Мне больно смотреть на то, что происходит. На то, что происходит с такими девочками, как ты, солнце. Такое объяснение устроит? Что думаешь?

– Не знаю, – пожав плечами, отвечаю.

– Думаешь, что этого заслуживаешь. Самогазлайтингом занимаешься?

– Я вообще не думаю. И к тому же я не знаю, что это означает. И да, Валерик, твоему Дане только тебя подавай на блюдце с голубой каемочкой. Определенно на громкой ярмарке он вытянул наисчастливейший билет в твоем лице. Вы идеальная пара и очаровательные ребята. А я вам здесь зачем? Только мешаю. Поэтому… Короче, все как нельзя лучше разрешилось. Прекращай канючить.

– Ты не обижаешься?

– Нет.

– Опять!

– Что?

– Врешь, говорю, опять.

– Мало времени, – глубоко вздыхаю. – Разговор окончен.

– Упрямая и своенравная! Подруженька, ты не мешаешь, не мешаешь. Ты моя красавица и умница, Ступина! Ты настоящий ангелок. Но, извини, пожалуйста, слишком странный Божий воин. Мне кажется, что к тебе подходит эпитет, – подкатив глаза, Валерик похлопывает по своим искусанным губам указательным пальцем с ярко-розовым ногтем, – старомодная. Допотопная, что ли? Твоя коса до пояса, например.

– Что не так? – не торопясь, вальяжно перекидываю волосы через свое плечо, уложив на грудь и зажав прихваченный волною кончик, раскачиваю шерстяным хлыстом, как мягким маятником.

– Сделай красивую стрижку. Приведи себя в порядок.

– Я и так в порядке. К тому же, я не хочу их резать. Стрижка – не мое, а длинные волосы – это женское богатство, – подкатив глаза, торжественно ей заявляю, припоминая мудрые слова одного прекрасного человека, которому я всем обязана. – Мне не пойдет короткая прическа.

– Откуда ты знаешь, если ни разу этого не делала.

Стоит, видимо, начать? Потом не выйдет быстро отрастить то, что по настоянию отчекрыжила, когда услышала слова:

«У тебя ведь идеальные черты лица. Тебе пойдет предубеждение моды, а если надоест, то нарастишь… Густой шиньон! Всего делов, подруга!».

– Нет, Лера. Тем более я помню себя…

– В младенческие годы с пушком на нежной попе? Ася, Ася, Ася… Неподдающаяся настырная девчонка. Скажи, пожалуйста, ты хоть раз в салоне красоты была?

– Была, – безбожно вру, но все равно ей отвечаю.

– Хорошо. Проехали – забыли! А эти платья…

– Платья новые, Лера, а вся моя одежда модная.

– Кто бы спорил, Ступик? Кто бы спорил? Новые, потому что переделанные? Но старые по составу? На возраст ткани ты не сможешь повлиять. Неоднократные стирки, химическая обработка и окраска нанесли ощутимый урон тем шмоткам, которыми ты оперируешь словно дефиле устраиваешь. Дефиле, на которое не приходят даже на лавках лузгающие семки бабки. Это что, например? – двумя пальцами приподнимает воздушную юбку в красно-белый меленький горошек. – Аська, ты восхитительная молодая женщина, а пасешься в комиссионках, разыскивая вторичный ходовой товар. Тебя не смущает, что это уже кем-то было ношено? Запах не настораживает? Пробег и собственная история шмотки не отталкивает?

– Нет. Тем более что после первой стирки пыль, грязь и даже посторонний, так раздражающий тебя, призрачный дух стопроцентно выполаскиваются. Сейчас о гардеробе станем говорить?

– Черт! Да на тебя все мужики на кухне засматривались и засматриваются. Мотя даже с ума сходит, а ты хоронишь свою фигуру под тряпками из журналов мод восьмидесятых годов и корчишь неприступную девицу. Эксклюзивно, но топорно! Почему ты не дала парню шанс, а вместо этого шустренько смоталась на курорт? М? Что скажешь, Ступик? – оттопыренным большим пальцем в отличном жесте показывает в другую комнату позади себя. – Увидела море, развеялась, загорела и обжилась проблемами. Как впечатления? Не хотела вспоминать, подруга, но ты вынуждаешь. Почти год прошел, а ты словно в рот воды набрала, – она вдруг наклоняется ко мне и шепчет прямо в ухо. – Тебя там изнасиловали? Ась, ты можешь мне довериться. Почему молчишь?

– Ты опять?

– Он примет тебя с прицепом, солнце. Матвей – твой самый лучший шанс, счастливый случай, и зоркий взгляд в уверенное будущее.

– Шанс?

– Именно!

– Низкорослый официант, у которого нет носового платка и расчески? Это его ты называешь лучшим, счастливым, выигрышным и зорким? – ловлю ее кивок в качестве скупого подтверждения. – Парень с грязными ногтями и постоянно шмыгающим носом? У него закисшие глаза, Валерик. Ни разу не замечала? Или для Ступиной сойдет? Она его отмоет, приведет в порядок, потому что… Старомодна, топорна, допотопна и постоянно посещает магазины с уцененными б/у товарами?

– Он не Аполлон, солнце, но…

– Между прочим, Матвей никогда не сходил с ума – к твоему сведению, подруга. Я убеждена, что это его обычное состояние. Он привык страдать, привык придумывать препятствия, потому как их преодоление – одно-единственное важное делом его никчемной жизни. Он по гороскопу – «ходячая неприятность и рассеянность». А я не хочу так! У меня другие планы, цели, идеалы. Ты достаточно меня обидела, Валерия. Надеюсь, что ты отдаешь в том себе отчет, – надуваюсь, в попытках выдернуть из ее рук дорогое сердцу платье, сильно вздрагиваю, грубо упираюсь, потом подпрыгиваю, но не солоно хлебавши на то же место возвращаюсь. – Верни туда, откуда взяла, и не трогай уже уложенные вещи! – рычу довольно глухо, насупив грозно брови.

– Ты самая лучшая, Ступик. Подруженька, остановись! – расставив руки, пытается меня обнять, но я почти мгновенно делаю зеркальный жест – сделав только шаг, спокойно отхожу назад и в то же время сильно отклоняюсь.

– Спасибо за комплимент, – лениво бормочу. – Но моя внешность, Лерочка, не имеет никакого отношения к тому, что происходит. А твои надуманные романтические этюды а-ля «пастушка-пастушок» совершенно не впечатляют и, уж тем более, не заставят меня изменить свое решение. Я намерена уехать и освободить комнату. Кстати, я что-то по деньгам вам с Данечкой еще должна?

– Аська, прекрати цепляться к словам, – теперь она топочет ножками. – Иногда полезно выключать слух и доверять инстинктам. Слушай сердцем. Значит, на мои замечания относительно внешности, а также слова извинений ты не обращаешь внимания, а на той глупости зациклилась? Избирательно, чрезвычайно избирательно. Где сердце? Почему оно не слышит?

– Все слышит и даже понимает. Я сейчас тебя, вероятно, пренеприятно удивлю и огорчу, но я все время им и слушаю. Хотя надо бы и рациональность подключать, но…

– Ася-я-я-я! – теперь подруга на повышенных тонах скулит, а я зажмуриваюсь в желании прикрыть руками уши. – Я извиняюсь, умоляю, и дергаю тебя. Хочешь, чтобы на колени встала?

– Нет.

– Господи, куда ты пойдешь?

– А тебе не все равно? – возвращаюсь к своей дорожной сумке, чтобы продолжить укладывать те жалкие вещички, которыми за семь лет самостоятельно и честно обросла. – Кому какое дело? Все будет хорошо, Лерочка.

– Послушай! – подруга цепляется пальцами, как длинными баграми, за мои снующие в пожитках руки. – Остановись. Выдохни. Успокойся. Давай подумаем. Последний раз. Проговорим ситуацию? Ты должна мне разговор, считай, что я решила долг с тебя взыскать. Итак, зачем ты продала квартиру?

– Деньги были нужны, – здесь нечего скрывать.

Теперь стою, как тычка, негнущимся стручком дебильно пялюсь в стенку, плавно проплывающую у меня перед глазами. Моргаю жалкой куклой и на автомате что-то повторяю. А Лерочка, по-моему, своего добилась.

– Роды – весьма дорогое мероприятие, подруга. Сначала я растратилась, пока собирала приданое для сына, затем старательно и дисциплинированно оплачивала внушительный перечень назначенных мне анализов. Видимо, этого было недостаточно и мне в довесок к перечисленному любезно выкатили бесполезные обследования. Уж больно ревностно врачи схватились за меня. А на анестезию, увы-увы, полученного от продажи все же не хватило. Представь себе, но эта мизерная часть, к сожалению, не спасла. И черт с ним, с тем обезболиванием. Правда, пришлось немного потерпеть, тужась и потея, – замечаю, как подруга удрученно качает головой. – Считаю, что вела себя достойно. Знаешь, Лерик, я ведь не кричала, только лишь постанывала, впиваясь острыми зубами в собственную плоть. Вот сюда! – вращаю перед ее носом той рукой, которая два месяца назад в городском родильном доме от меня же сильно пострадала. – Старалась не раздражать других девочек и акушерок. Этого не любят.

– Не придумывай.

– Мне не хватило на послеродовый бокс или хотя бы на двуместный номер. Я не жалуюсь, но ты спросила: «Зачем?». Вот я и ответила. Спасибо вам с Даней, что приютили голодранку.

– Я с этой планеты, Ступик. То есть ты считаешь, что стоимость небольшой по габаритам однокомнатной квартиры, пусть и не в центре, соизмерима с тремя сутками, которые ты провела в больнице? Не заскучала бы в том изоляторе? Отдельный бокс…

– Родишь – узнаешь. Мне, малыш, в тот момент хотелось немногого: тишины и полной изоляции.

Мой мальчик плакал и не мог пристроиться к груди, которая фактически орала от молока, которое почему-то слишком быстро прибывало. Специалисты по грудному вскармливанию в недоумении пожимали плечами и расчесывали затылки, спрятанные под медицинскими светло-голубыми шапками. Сынок лишь хныкал, старичком кряхтел и резко акал, стеснялся и тихонько – вторая странность, между прочим, – плакал. Ребенок как будто чувствовал, что слишком скоро пришел в жестокий свет.

– Ась…

– Еще больничный! – поднимаю голову, при этом гордо задираю нос. – Два месяца – до, и вот остаток – после. Я не работаю, а кормить его и себя ведь чем-то нужно.

– Больничный оплачивается государством, солнце.

– Цена вопроса – мизер, Лера. Чем мой Тима хуже других малышей? К тому же нас ведь только вот выписали…

У крохи совсем не заживал пупок: гноился и не подсыхал. Две недели мы провели с ним в частном стационаре, где каждая кривая тетка с напяленными на нос очками, выступающими в роли старомодного монокля, считала своими долгом и обязанностью устыдить меня, и сделать замечание о том, что я из рук вон плохо слежу за физическим состоянием грудничка-сынишки. Трясусь над тем, что должно по факту выходить само собой. Никому не объяснишь – да я и не пытаюсь, – что эта кроха – единственное дорогое существо, благодаря которому на белом свете я больше не одна.

– Еще бы! У тебя же сын болел, – поставив руки себе на пояс торжественно Валерия провозглашает. – Тима, Тимоша, Тимка, Тимочка, Тимофей. Все для него? Стоп! – внезапно прекращает умиляться.

– Да-да?

– Ты подмазывала врачам? Давала взятки? Золотила карман халата? До меня только дошло. Ася Ступина, ты чокнутая. Что с тобой?

– Да, – блаженно улыбаюсь. – Тебе этого не понять, Миллер. Но ты все осознаешь, когда появится живое существо, полностью зависящее от тебя: от твоей улыбки, слов, действий, наконец.

– Он ведь даже не зарегистрирован. Ась… – как будто чем-то поперхнувшись, мгновенно затыкается, а после словно родовую тайну всем вещает. – Ты грубо нарушаешь закон. Медицинское свидетельство о рождении давно пора обменять на обыкновенное, стандартное. У парня нет социальной карточки и полиса. Он не гражданин?

– Гражданин.

– Смеешься?

– Нет.

– Это административка, Ступик! Напрашиваешься? Денег и так нет, а там штрафы, между прочим. Поэтому и минималку получаешь. Я, похоже, пошутила. Это уголовка! Взятки и укрывательство ребенка. Думаю, что это не одна статья. Тебя лишат прав! Приди в себя, солнце. Пожалуйста… Молю-ю-ю-ю-ю-ю!

Мне оплачивают больничный. Но о том, что мой диагноз – новорожденный сын, знают единицы: подруга Лера Миллер, ее парень Даниил, и некоторые доверенные лица там, где я работала простой посудомойкой:

«Официантка в ресторане»? – серьезно, «Ступик»? – «А соврала зачем?».

– Ему третий месяц, а у тебя на руках нет свидетельства о рождении. Талдычишь, что не хватает денег, но при этом не подаешь документы на выделение гарантированных выплат по уходу за младенцем. Зато расправилась с жилплощадью, на которую имела право. Как же так?

– Не было времени.

– Даня мог это сделать. Почему ты…

– Я успею, – грубо отрезаю.

– Это беда, понимаешь? – вкрадчиво мне говорит. – Ты перегнула, Ступик. Стеснялась?

– Нет.

И, конечно, да! Предположим на одно мгновение, что я посетила ЗАГС и заявила о рождении сынишки. Какой первый вопрос мне там зададут?

«Родители?» – «Мне известна только мать!».

«Вы же понимаете, что это смешно, противоестественно и глупо?» – «Да. Очень сожалею, но у Тимофея есть только я!».

«Отец Вам неизвестен?» – «Да!».

Ложь номер один, за которую можно крепко зацепиться.

– Давай мы подсуетимся. Согласна?

Нет. Потому что:

– Сделаю сама.

– У него ведь есть отец?

– Унизительно, Миллер. Прекрати! – хриплю.

– Я спрашиваю, а ты увиливаешь. Сколько можно держать интригу? Мы взрослые люди. Ты без конца называешь меня будущей потенциальной матерью. По ощущениям, ты яростно этого желаешь. Я не буду извиваться ужихой на сковороде и поговорю с потенциальным папой, если вдруг он начнет уклоняться от своих обязанностей…

– Потому что Данька сделает все за тебя?

– Ася! – она, по-моему, звереет и разбрызгивает яд. – Виртуозно, но очень глупо. У Тимы есть отец? Что ответишь?

– Ах, черт возьми. Так это был вопро-о-о-о-с? – скривившись, уточняю.

– Понимай, как знаешь. Кто он?

– Мужчина.

– Ступик, перестань. Он в курсе, что должен нести такую же ответственность за маленькую жизнь, которая дрыхнет на кровати, раскинув руки?

– Да.

– Замечательно! Значит, совершеннолетний. Это часом не Матвей?

– Нет.

– Значит, все-таки курортный. Когда мы познакомимся с ним?

Никогда!

– Я не отдам его, Лера. Не отдам сына на государственное обеспечение. Как бы туго мне ни пришлось, уверена, что справлюсь и ни разу эту голову, – придавливаю пальцем свой висок, – не посетит подобная мысль. Не та ситуация и человек, то есть я, не тот.

– Господи! Да о чем тут речь? Об этом не прошу. Я сколько раз перед тобой за это извинилась? Чего тебе еще? Тем более что мы с тобой все выяснили, – рукой указывает на почти собранную сумку. – Ты упрямо продолжаешь укладываться из-за того, что я опрометчиво брякнула непотребство. Ну, блин, и характер!

– А как же «ангелок»? – подмигиваю ей.

– Беру свои слова назад. Ничего в тебе хорошего нет, Ступина.

– Благодарю на честном слове! Помнишь, как предложила отдать Тимошу? Подкинуть, что ли? Сдать его, как ненужную вещь?

– Но-но-но! Тихо-тихо, солнце. Не передергивай. Устала повторять, что погорячилась. Это ты так сердцем слушаешь? Эта мышца глуховата. Ась, ты чахнешь. Растрачиваешь впустую ресурс и деньги.

– Я заработаю.

– Не сомневаюсь, – ну просто очень громко выдыхает. – Каким только образом?

– Уеду и начну сначала.

– Ну да, ну да!

– Да! – определенно повышаю голос.

– Для того «сначала» скажи мне, хотя бы по секрету, кто отец Тимошки?

– Я не отдам! – вздергиваю верхнюю губу, оскаливая зубы.

– Ага-ага…

Я не отдам его! Никогда! Я сделаю все, чтобы мой единственный ребенок был бесконечно счастлив и вырос сильным и достойным человеком. Я позабочусь, чтобы он стал настоящим мужиком. И да! У него, конечно, есть отец, которому – убеждена беспрекословно – нет никакого дела до малютки.

– Ты ведь знаешь мою историю, Лера. К чему этот разговор? Он неприятен, и я на этом хотела бы закончить. Все, нам пора.

– А я и говорю: «Ступина, ударь меня!». Аська, выпусти пар и разбери сумку.

Легко сказать!

– Ты счастливица, Миллер! Поэтому ничего не понимаешь и с легкостью перешагиваешь через то, на что я без содрогания не могу смотреть.

– Не уезжай.

– Мы разные, малыш, но долго дружим. Что нас удерживает вместе столь продолжительный срок?

– Твой разум, вероятно? – Лерка подходит ближе. – Твое умение прощать? – песочит в пальцах мой выбившийся локон. – Твоя гибкость? – аккуратно заправляет прядь за ухо. – Твое терпение и покорность?

– По-твоему, я бесхребетная приспособленка, меркантильная манипуляторша?

– Ступик! – почти сиреною вопит.

– Тсс, – я приставляю к носу палец, затем прислушиваюсь. Из той комнаты, где спит мой крошечный ребенок по-прежнему не доносится ни звука. – Мы будем видеться.

– Когда?

– Я еще не уехала, а ты…

– Уже скучаю, – обнимает меня за плечи, рывком притягивая к себе. – Тебе нужен тот мужчина, отец Тимофея, Ася, – шепчет точно в ухо. – Ты была с ним. Добровольно?

– Да, – щекой улегшись на ее плечо, с закрытыми глазами отвечаю.

– Это замечательно. Значит, он нашел к тебе подход, подобрал нужный ключик. Понравился?

– Да.

– Скажи хотя бы имя.

– Не отстанешь? – пропускаю руки, чтобы обнять подругу.

– Никогда.

– Его имя Костя.

– Такое же, – Валерка пырскает нахально. – Я во-о-о-о-бще не удивлена.

– Что?

– Старомодное, говорю, имечко у принца.

– Его зовут Константин.

– Ха! Стало быть, Тимофей Константинович. Теперь про постоянство, видимо, зарядишь?

– У него очень темные глаза. Каштановые или коричневые, почти черные. И густые ресницы. Он намного старше…

– Как у Тимки! Ты ведь у нас синеглазка, у небес украла краски, – шурует пальцами, расчесывая мою кожу на затылке. – Вот и встреться с ним. Поговорите, обсудите, придумайте. Расскажи ему все. Ты говоришь, он старше? Но сына сделать смог, значит…

– Четырнадцать лет, Лерочка. Ему тридцать девять.

– Обалдеть, Ступина! Самый сок. Еще чего-нибудь расскажи.

– Вкрадчивый и тихий голос.

– Прислушиваться надо? Бубнит под нос?

– Очень четкий. С ним интересно. Боже мой! Он меня загипнотизировал. Он, наверное, шаман.

– А-а-а-а! Тогда готовь свой бубен, Ступина.

– Длинные пальцы и голая грудь, – не слушаю и продолжаю.

– Как тебя резко-то переключило…

– Мне было очень больно, Лера. На одно мгновение я усомнилась в том, жива ли! Сильный, понимаешь. Очень!

– Мужчина-гамадрил, тиран и деспот…

– Он растерзал меня.

– Силой? – Валерка странно настораживается.

– Нет-нет. Я просто очень волновалась. Все делала не так Я ведь ничего не знаю. Господи! Ему понравилось? Меня только это интересовало. Достаточно ли была хороша… Не напортачила ли? М-м-м-м! Что я натворила?

– Аська, я так рада за тебя! Ты знаешь, – бережно оттягивает от себя, обхватывает ладонями мне плечи и смотрит прямиком в глаза, – я почему-то уверена, что он достойный человек.

– Ты уже это говорила, – хихикаю, прикрыв свой рот. – Извини-извини.

– Ступик, ты шаловливая девчонка, хоть и с клопиком за пазухой. Глупости какие! Ты оттолкнула взрослого человека. Он же не мальчишка. Блин! Тридцать девять. Состоявшийся…

– Он строитель!

– Я тебя сейчас прибью, если ты не замолчишь. Ты просто дура!

– Еще один комплимент?

– Ругаю, как могу. Обидеть боюсь, но ты, ей-богу, на матерщину лезешь – совершенно не стесняешься. Если хочешь чего-то добиться – самое время!

– Таро-подсказка? – поднимаю-опускаю плечи.

– Опыт и женское чутье. Поедешь к нему?

– Неудобно.

– Черт! – впивается ногтями, я взвизгиваю и сразу замолкаю. – Не лишай мальчика отца. А вдруг…

– Вдруг?

– Вдруг это он?

– Шанс?

– Шанс – это сопливый Матвей Коробов. А этот Костя…

Держу пари, что Лера уже о чем-то внеземном мечтает. Я более приземленная натура. Что дальше? Разочаровать ее?

– Мы очень разные с тобой и с ним.

– Я, что, тебе его напоминаю?

– Нет, – выкручиваюсь, носом утыкаюсь в дружескую шею и жалобно скулю. – У тебя есть богатые и любящие родители, которые следят за тобой и Данькой, балуют вас дорогущими презентами, не отказывая, помогают и всегда поддерживают. Ты не знаешь и никогда не узнаешь, что такое казенное детское заведение. Сначала задрипанный дом малютки, а потом – городской приют. И слава Богу, подруженька, и слава Богу! – последнее я истошно воплю. – Не знаешь, что такое отсутствие личного пространства, что такое борьба за место под боком у старой нянечки и воспитателя, от присутствия которого у маленькой беленькой девчонки закипает кровь. Не знаешь, что означает ребенок-отказник, найденыш, подкидыш. Меня нашли, Валерия. Я никогда не рассказывала, как туда, в систему, попала. Но меня выкинули, как использованный мусорный пакет. Сначала брезгливо развернули, потом, наморщившись, понюхали, поковыряли пальцем, наверное, харкнули-растерли, после, конечно, завязали тесемочки и отнесли к пластиковому баку, предварительно отсортировав. По всем признакам я бесполезная органическая вещь, значит, прислоним ненужное к контейнеру асфальтового цвета. Кем была моя мать, а кем отец? Они были неграмотные изверги? Троглодиты? Раз не удосужились оставить в боксе для ненужных малышей, значит, не разобрались в правилах. Каждый роддом снабжен такой анонимной вагонеткой, в которую можно засунуть ребенка и, нажав на кнопку, отправить маленькую жизнь в свободный полет, зная, что при «приземлении» его на том конце с глубоким вздохом встретят. Но мне не повезло, Лерик. Меня просто выкинули. Какая-то бешеная или пьяная сука за гаражами высрала, а после засунула это тело, – раскрытые ладони укладываю себе на грудь, чтобы четко обозначить предмет не первой необходимости, – в картонную коробку и оставила на рынке в Ступино. Я Ступина, потому что это место моего рождения. Я Ася, потому что… Анна Семеновна Яковлева – старенькая воспитательница – в качестве подходящего для девчонки имени выбрала свои данные. Аббревиатура ФИО этой женщины – мое имя. Ася Олеговна…

– Солнце, мне очень жаль.

– Простой водитель, доставлявший продукты в приютскую столовку, угощал меня растаявшими шоколадными конфетами, которые он вытаскивал из замусоленного кармана, пропахшего бензином и машинным маслом. Олег Котляров – высокий блондин с голубыми глазами. Отец пятерых детей любезно согласился предоставить свое отчество. Вернее, я так решила. Господи! Кто я? Кто я, Лерик? Костя знает своих родителей, а я… Это параллельные вселенные. Мы не пересечемся никогда. Мне очень стыдно. И… Он, наверное, женат.

– Прости меня. Так этот непостоянный Константин…

– Я не знаю.

– Ась?

– Год прошел! – запускаю пальцы в собственную шевелюру. – Все! Все! Все! Хватит! Зачем я рассказала? Прошу пойми, услышь, прими. Я ухожу не потому, что мы не ужились или ты сказала что-то не то, а потому, что желаю нести полную ответственность за все содеянное и не обременять вас с парнем своим присутствием, – смахиваю слезы. – Не мешай, пожалуйста. Хочу спокойно собраться, пока Тимка спит. Господи, расклеилась…

– Как вы расстались? Что произошло?

– Я убежала.

– Убежала? – теперь у Лерика безумно круглые глаза и обезображенные оскалом губы. – Ступина, ты… Да что с тобой? Ты идиотка?

– Утром я выскользнула и вернулась к хозяйке, а потом…

– Не верю! Он не искал?

– Одно свидание – одна ночь. Один раз! – всхлипываю и прижимаю кулачки к губам. – Я залетела, лишившись девственности. Что я должна была ему сказать? Привет, я Ася. Помнишь меня?

– Ну да! После того, как ты сдрыснула из его объятий, весьма проблематично объяснить адекватному – исключительно по описанию – мужчине несознательность подобного поступка. Да-а-а-а! Ступик, с этим нужно что-то срочно делать? Ты хоть что-нибудь о нем знаешь, помимо, цвета глаз, гладкого кожного покрова и ощущений, когда он был внутри тебя?

– Да.

– Я сейчас тебя ударю, солнце.

– Не понимаешь?

– Табула раса, Ступик! Вот такой чистейший лист! – раскрывает руки, показывая чистоты масштаб.

Ей тяжело понять такое поведение. У Лерки нет детей и нет проблем в личной жизни. Ей, как и мне, всего лишь двадцать пять, но судьбы наши совершенно противоположны. Они просто несравнимы. Я не завидую – всего лишь констатирую чрезвычайно очевидный факт.