Текст книги "Ася (СИ)"
Автор книги: Леля Иголкина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 36 страниц)
– Мы не общались, Ася. У тёти Ани был непростой характер. Родители, мои дедушка и бабушка по материнской линии, разделили детей при своем разводе. Аля осталась с мамой, потому что была очень маленькой и фактически не имела права голоса, а Аня сознательно выбрала отца. Я… Вы не возражаете, если мы все-таки пройдем в мой кабинет? Пожалуйста.
– Аня умерла, Денис. Анечка умерла восемь лет назад. Господи! – всплеснув руками, закрываю лицо. – Извините меня, пожалуйста. Это очень больно, – пищу куда-то вглубь себя.
– Ася? – он трогает мой локоть.
– Да-да? – поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом.
– Я видел тётю только на фотографиях. Вы думаете…
Я всегда ношу в кошельке маленькую фотокарточку, на которой мы с мамочкой изображены. Присев на корточки и прижавшись своей щекой к моей головке, с выставленной вперед рукой и по-утиному вытянутыми губами Аня указывает на что-то, сосредоточенное вдалеке.
– Это она? – развернув свой кошелек, показываю наш с ней один-единственный уцелевший снимок.
– Да, – Денис краснеет и отводит в сторону глаза. – Ася, я хочу поговорить.
– Я не дочь, – отрицательно мотаю головой. – Не подумайте, пожалуйста. Я никто Вашей тёте. Яковлева воспитала меня и вывела в люди, но не смогла удочерить. Закон никогда не был на ее стороне. Я как будто дочь, но только лишь по Аниному желанию. Ни на что не претендую, не стану подличать и строить козни. Мне ничего не надо…
– У Вас всё получится! Я настаиваю на том предложении, которое Вам делает наш торговый дом. Это замечательный опыт, поддержка, отличное начало и вдобавок превосходный коллектив, между прочим, молодой, дружный и очень постоянный. Вы должны согласиться! Мама будет только рада.
Странно! Странно, что парень с легкостью расписывается за мать.
– Итак, мороженое или?
Пожалуй, «или», тем более что я все-таки сюда самостоятельно пришла. Никто ведь не настаивал на моем трудоустройстве, это была полностью моя инициатива и почти заветное желание. За время вынужденного простоя, связанного с таким себе декретным отпуском, я соскучилась по трудовым будням. Возможно, кому-то это покажется странным или неоднозначным, но коротание ночей и дней с крошечным ребенком изматывает гораздо сильнее, чем дисциплинированное посещение рабочего места, на котором, между прочим, происходит общение и случается настоящая жизнь. Я люблю работать. Вероятно, это тоже мамина заслуга и ее «вина»…
– Вы сладкоежка, Ася? – Денис следит за тем, как тщательно я осматриваю содержимое холодильника.
– Можно и так сказать.
Но вообще-то муж обожает сладкое больше меня. У Кости просто-таки непреодолимая тяга к мёду и варенью. Хотя последнюю позицию стоит все-таки убрать. Из обожаемого стоит вспомнить черный-черный кофе и, конечно, воздушный белый хлеб, чей гигантский ломоть обязан быть намазан толстым слоем сливочного масла, поверх которого он, высунув язык, старательно и неторопливо выкладывает медовые лепестки, сформированные десертной ложкой. Как оказалось, до моего появления муж вообще не завтракал и не обедал дома, однако все это получал на рабочем месте после того, как сообщал о своих предпочтениях личному секретарю. Его Лилечка – услужливая молодая женщина, старающаяся абсолютно во всем угодить своему боссу.
«Ася, Лиля просто любит меня. Она верна мне, а я за эту безответную любовь вознаграждаю ее отличной премией. Так мы сохраняем наш баланс и не собачимся на рабочем месте» – когда об этом говорит, обязательно зажмуривается и смехом заливается. – «У нас с ней сильное и проверенное временем большое чувство!» – провоцируя, просто-таки доводит меня до бешеной трясучки. – «Ревнуешь, Цыпа?»
Хочу ударить больно-больно и, разрывая связки, что есть мочи, заорать:
«Дура-а-а-а-к!».
Интересно, как смотрела его ненаглядная Юлечка на такие отношения и бесцеремонные слова?
«Мальчики ценят внимание, и даже больше, чем девочки» – часто повторяла мама Аня. – «Улыбнись же, цыплёнок. Покажи ему, что заинтересована, позволь ему поухаживать, побудь нежным солнышком, но никогда не унижайся, детка. Ты нуждаешься в нем, но не обесцениваешь себя. Ты важна! Твои желания, твои чувства – приоритет для мужчины, которому ты отдаешь себя. Понимаешь, Ася?».
Да – я понимаю, и все же нет – я не хочу, чтобы он любил меня в ответ лишь потому, что стыдно или так надо, так принято, так должно быть, или на худой конец – из жалости или унизительного чувства благодарности. Я ведь люблю его просто так. Честное слово, я с большим трудом воспринимала все, что она об этом говорила.
– Что Вы ищете? – расставив руки и упершись ладонями в край витрины, Денис заглядывает через мое плечо, почти наваливаясь на меня.
– Шоколадное с черносливом. Семейный вариант, – прекрасно понимаю, что маленькая порция для Красова – это ни о чем, пустяк, нестоящая ерунда.
– Вот, – вытягивает килограммовый пластиковый судок, на крышке которого рукописными с вензелями буквами выведено оригинальное название, подтверждающее компоненты разыскиваемого десерта.
– Спасибо, – благодарю, а Тимка недовольно крякает и выставляет ручки, как будто бы оберегая меня от слишком близкого расположения постороннего мужчины, которому сынок не доверяет.
– Прости, парень, – Денис хмыкает и сразу отступает. – Ася?
– Да? – отвожу глаза.
– Мы договорились?
– Да, – быстро отвечаю.
– Первый день уже завтра. Девять часов, Вы помните?
Я помню! Еще бы! От этого зависит моя заветная мечта.
– Я приеду в восемь. Не возражаете, будет удобно?
– Прекрасно. Мама обрадуется и Вам, и этому красавчику.
– Можно задать всего один вопрос? – прищуриваю правый глаз, обдумывая подходящую формулировку, закусываю уголок нижней губы, при этом выдвигаю подбородок, уродуя злым выражением свое лицо.
– Да, конечно.
– Почему после смерти родителей сёстры не воссоединились или просто не позвонили друг другу, чтобы, например, узнать, как дела, что нового и что тогда вообще случилось? – устремляю на него глаза. – Они ведь знали, что не одни в этом мире. Разница в десять лет не может оправдать того, что…
– Не осуждайте мою маму, пожалуйста, – прикрыв глаза, он аккуратно прикасается к моему локтю. – Просто приезжайте, хорошо?
– Хорошо, – кивнув, еще раз подтверждаю.
Тем более что теперь у меня на будущем рабочем месте появились некоторые родственные связи, которые я не хотела бы потерять, да и условия, озвученные Денисом, полностью устраивают, а вариант с неполным днем – отличное предложение, от которого отказываться – делать только хуже. И при всем том исключительно себе…
Болит живот, болит спина, гудят колени и щиколотки наливаются как будто бы свинцом. Нет, не пойду пешком, хотя погода к прогулке однозначно благоволит и располагает.
«Красова, ты не забыла про меня?» – Костя снова бомбардирует наш семейный чат. – «Я ведь изнываю, Цыпа. А-а-а-а-а!» – где только такой ужасный смайл откопал? Желтый шар с каплей пота на безобразной роже жутко скалится и, согнув спичечные ручонки, имитирует движения, которые совершает мужчина, когда занимается любовью с женщиной.
Господи! Такая дикость меня вгоняет в краску. И этот Красов, между прочим, стыдил меня за посещение порносайтов. А ведь у меня было оправдание – полное отсутствие опыта и его издевки, которые на самом деле оказались стандартными оборотами, каких я от него наслышалась в достаточном объеме, чтобы считать себя почти профурой. Вот так, понимаешь ли, муж заводится и высказывает свои эмоции, когда получает то, что хочет. Чудны твои дела, великий Боже! Однако я бы предпочла иные фразы и поощряющие выражения, а иногда мне крайне необходимо, чтобы Костя просто промолчал.
«Я уже в такси» – почти не глядя, набиваю текст, но все-таки осматриваюсь по сторонам, слежу внимательно за дорогой и сохраняю бдительность, наличие которой никогда не помешает.
Сынок раскачивается на моих руках и тоже водит круглыми глазенками, знакомясь с новой территорией и водителем, с которым Тимка пока не установил любимый зрительный контакт. В Костиной машине он расслаблен и умиротворен, агукая, посматривает на отца, сверяясь с ним в узком зеркале острым взглядом, а здесь витает незнакомый запах, чужой мужчина не обращает на него внимания, а я, вцепившись мертвой хваткой, сжимаю пузико, затянутое широкой эластичной лентой слинга.
– Охраняешь мамочку, карапуз, – таксист все же отмирает. – Немного осталось. Мальчик? – с вопросом обращается ко мне, встречаясь взглядом в зеркале, через которое, как правило, общается мой Костя с Тимофеем.
– Да. Сын.
– Не волнуйся, заяц. Еще минуты три и будешь на месте. Сколько ему?
– Пять месяцев, шестой пошел.
– Щёки, как ёлочные шары. А глазища…
Папины! Глубокий карий цвет – очень теплый, лукавый, но вместе с этим благородный. Мой малыш – вылитый его отец.
Водитель сбавляет скорость и поворачивает за угол. Я вижу знакомый парапет и замечаю фигуру мужа, стоящего на нем с широко расставленными ногами.
– Уже встречают?
Какой же он красивый и высокий! Костя улыбается и, подняв руку, размахивает, приветствуя нас.
– Сколько с меня?
– Сто пятьдесят.
– Наличными возьмете? – не отводя глаза от приближающейся к нам мужской фигуры, рукой шурую в сумке, разыскивая кошелек.
– Конечно.
Такси подкатывается впритык к забору, почти касаясь бампером каменной кладки, а капотом – ног мужа.
– Ждет! – посмеиваясь, таксист берет купюры и открывает свою дверь.
– Добрый вечер! – слышу, как здоровается с ним Костя.
– Добрый.
– Спасибо, что подвезли.
– Не за что. Смешной парень.
– Это мой сын! – Красов задирает нос, но краем глаза следит за тем, как я, не торопясь, выбираюсь из салона. – Привет, Тимофей Константинович.
– Так он Тимофей?
– Ага, – муж спрыгивает с парапета и подскоками подбирается ко мне. – Привет, Цыплёнок. Привет, барбосёнок, – тянется губами к маленькому лобику. – Жена, ты мороженое купила? – а он почти канючит?
Это что за новости?
– Ты голоден? – отступив, немного отклоняюсь верхней половиной тела.
– Тшш! Не бойся. Я немного выпил, Аська, – моргает поочередно каждым глазом. – Совсем чуть-чуть, но этого хватило. Был повод. Это ничего?
Вообще-то не очень! У нас в доме маленький ребёнок. Но он хозяин, а значит – без проблем, всё можно.
– Не дыши на Тиму, – легко отталкиваю, выставив ладонь.
– Лифчик, Цыпа. Ты обещала! – жалобно скулит и губами лезет в ухо. – Женщина, сынок, мороженое, последний августовский вечер. Блин! – муж подпрыгивает на месте. – Крестины послезавтра, – внезапно голосит, как ненормальный.
Сын переводит на него глаза и, мне кажется, что мелкий почти крутит пальцем у виска!
– Потише, пожалуйста, – пытаюсь усмирить подвыпившего мужика, но до меня наконец доходит смысл предложения, которое он громким голосом сказал. – А? – теперь мои глаза выскакивают, а я теряю речь. – Что? Ты? Это очень быстро. Мы не успеем.
– Успеем-успеем. Понимаешь, какое дело. У беспокойных Юрьевых через неделю ЗАГС намечен, так что нужно все сделать до важной подписи и Ромкиной свободы. Пусть останутся родителями нашему сыночку, а потом валят, – он резко убавляет тон и добавляет, хрипя и заикаясь, – к е-б-е-н-я-м! Он меня не услышал? – водит пальцем по бровке Тимофея.
– То есть? – обхожу его фигуру и направляюсь к приоткрытой входной двери. – Всего доброго, – прощаюсь с таксистом, уже забравшимся в салон машины и машущего нам рукой.
– До свидания, – курлычет Костя, а после обращается ко мне. – Окончательный развод, Цыплёнок. Ромка согрешил, а Оленька дала ему при всех по морде. Юрьев – гордый парень, но так-о-о-о-й придурок. Я его, между прочим, предостерегал. Нет же полез за членом и, прикинь, из мошны его достал. И всем так сразу стало жаль, что мы немного выпили с ребятами – от радости за Ромыча и в знак солидарности с Олей, которая, конечно же, права. Но…
Я резко торможу, почти заваливаюсь назад, потому как Костя хватает застежку моего бюстгальтера и, натянув резинку, удерживает как будто бы в стреноженном положении.
– Отпусти! – дергаю плечами.
– Я помогу? – муж шепчет мне в макушку. – Не злись, пожалуйста. Я дурачусь, но все прекрасно понимаю. Пахнет алкоголем, да?
Все равно ведь снимет. Пусть берет!
– Мне все равно.
– Ась, ничего не будет, но, – запустив под ткань горячую ладонь, расстегивает крючки и опускает половинки спинки, – дай, я хоть полапаю тебя. Мои малышечки, – Костя мягко накрывает одну грудь, бережно толкая в затылок сына. – Прости, Тимоша, но это что-то невообразимое. Вырастешь, барбос, – узнаешь!
А у меня, похоже, намечается дилемма? Сказать или не сказать ему о том, чем я намерена заняться с завтрашнего дня: четко сформулировать причины, представить имеющиеся варианты, обозначить будущие возможные выгоды и постараться убедить его, что это важно, важно для меня, потому как я отчаянно хочу встать на ноги и добиться пресловутой независимости, к которой всю жизнь шла; стать достойной, соответствовать новому статусу, а главное, сбросить вросшие корнями клички, которыми нас, сиротских беспризорников, наградила золотая шлюха, когда вопила с пеной у размалеванного рта:
«Дармоеды, жалкие бродяжки, доходяги, ущербные ублюдки, бастарды, отказники… Что ты смотришь, белобрысая девка? А ну, пошла!»
Глава 20
Один прекрасный день
Сын косится недобрым глазом на зардевшегося от важности и гордости Фролова, Юрьева рассматривает носки своих туфель, Ромка гипнотизирует её приподнятый из-за наклона головы затылок, покрытый шелковым платком, а я перебираю пальцы Аси, прокручивая нежные суставы.
– Не волнуйся, тихо-тихо, – шепчу, не обращаясь напрямую к ней. – Тимофей прекрасно держится. Еще ничего не началось, а ты его уже на долгую и счастливую жизнь в браке с кем-то отрядила. Ася, он мужчина, пусть и молочный пока, но его взросление – вопрос лишь времени. Ты что-то затеваешь? Я успею перехватить тебя или ты нырнешь угрём в купель вместо сына?
– Он сейчас заплачет. Посмотри, как надувает губки.
Не уверен, что пальма первенства в этом деле будет передана одетому в белоснежную крестильную рубашечку ребёнку, скорее, его мать устроит в церкви водопад.
– Ей-богу, Ася, нас попросят удалиться. Ты же понимаешь, что…
– Я никуда не уйду, – дергает рукой в попытках вырваться. – Мне больно и неприятно. Не делай так, пожалуйста.
Хм! В чем дело, синеглазка, волнуешься и почти не контролируешь себя?
– Почему Саша? – сквозь зубы говорит и полосует жутким взглядом стоящую перед нами мужскую спину, затянутую в белую рубашку.
«Саша»? Вот это да! Серьезно, что ли? С каких это пор писюша попал в разряд столпов почти аристократического общества?
– Ромка взял самоотвод. Ты забыла, что ли? – почти не раскрывая рта, ей отвечаю. – Скажем так, он уступил пока еще жене в последний раз. Ты что-то имеешь против? – обращаюсь к ней лицом. – Мне казалось, что мы обсудили его кандидатуру на вчерашнем семейном совете. И если мне не изменяет память, то возражений с той стороны стола, – киваю на Тимошку, – впрочем, как и с твоей, не поступало. Ты дала добро, Ася. К чему сейчас вопрос о том, что «почему»? Все просто: он почтет за честь, а наш мелкий получит в постоянное пользование крутого папу, хоть и крестного. Наш Александр – прекрасный человек, с ним никогда не было проблем в вопросах исполнительности и обязательности. И бонусом, конечно – с ним не бывает скучно. В конце концов, он бухгалтер, счетовод, финансист и аудитор. И все, между прочим, в одном флаконе. Более того, Шурик неоднократно намекал, что хотел бы попробовать себя в этой роли, видимо, репетирует, подготавливает почву, нарабатывает опыт отца, пусть и не в общепринятом смысле этого слова. Аська, ты нервничаешь и злишься? Вымещаешь недовольство на моем финансовом партнере? Уставный капитал содержит его часть – это просто к слову и тебе для справки, так что ты с грубыми выражениями завязывай и веди себя осмотрительнее, соблюдая правила предосторожности и приличия. Фрол, конечно, терпеливый человек, – добавить бы еще «и чересчур настырный», – но всему есть предел. Он ведь может оставить нас без средств к существованию, женщина. Не заплатит мне премию в конце месяца, например, подведет под штрафы фирму, профукает прибыльный контракт, погребет контору под ворохом неоплаченных счетов или еще чего подобного, или найдет, к чему придраться и властно перекроет денежные потоки. Как тогда желтенький Цыпленок запоет?
– Я не злюсь, – внезапно рокирует гнев на милость. – А разве он способен на такое? Ты говорил, чтобы я не обращала внимания на то, что Саша говорит, мол, это все несерьезно и зачастую просто шутка, а сейчас…
Так одно другому не мешает. Сначала он улыбается тебе, подставляет ушко, ластится, заглядывает в глазки, а потерпев фиаско, например, на личном фронте, способен на небольшую пакость с будущим заделом на холодную месть с кинжальным поворотом.
– Вполне. Однако стоит наступить на его любимую мозоль, как незамедлительно рискуешь получить отличную ответку. Поверь, он не заставит себя ждать. Так что не раздражай его. Шурик, один раз оседлавший неуправляемого коня, становится на о-о-очень продолжительное время безбашенной скотиной с безумными глазами, налитыми кровью, напичканной под не балуйся норадреналином. Лучше его не раздражать. Он, понимаешь ли, в чувства с трудом приходит. Угу?
– Шутишь? – жена заглядывает мне в лицо, разыскивая потерянный по недоразумению зрительный контакт.
– Нисколечко. Я, вероятно, подытожу?
– Как хочешь, – Ася глубоко вздыхает и поправляет спадающую с головы косынку, при этом перебрасывает две толстые косы себе на грудь и, защипнув между пальцами кисточки, начинает прокручивать их вокруг своей невидимой оси.
– Протокол вчерашнего заседания подготовлен, подписан и закрыт. Мы проявили единогласие в одном вопросе, вынесенном на вчерашнюю повестку дня. Ольга Юрьева – крестная мама, а Александр Фролов – крестный отец. Всё, точка!
Черт побери, почти, как дон, глава той самой мафии. Да и все равно. Жена, конечно, покривилась, потом еще разок напомнила о том, что Фрол решил ее покорить и развести с законным мужем, но под конец моей убедительной речи все-таки сказала «да». Так что:
– Решилось все в последний момент, Костя. Видимо, я переволновалась, – круговыми движениями массирует себе живот, уложив ладонь на талию, осторожно придавливает правый бок, болезненно кривится и негромко шикает.
– Что-то болит? – я настораживаюсь и подаюсь слегка вперед.
– Живот тянет, – мгновенно отнимает руки.
– Справа?
– Это не аппендицит, – бухтит под нос и сильно скашивает левый глаз. – Все нормально.
– Снова несварение? – прищурившись, выдвигаю затертую до дыр простую версию.
– Снова? – теперь как будто бы ей выпадает честь продемонстрировать недоумевающий от моего предположения взгляд.
– Ты здорова?
– Сейчас пройдет. Просто волнуюсь.
А на вопрос-то не ответила.
– Ася, у тебя что-то болит, и ты что-то от нас с сыном скрываешь?
– Ничего страшного.
Тот случай, когда не рад, что не ошибся.
– У врача была?
– Да, – смотрит прямо, демонстрируя мне болью искривленный профиль.
– Что он сказал? Назначения? Рекомендации? Препараты? Рассказывай, я ведь слушаю.
– Потом поговорим.
Потом? Очень надеюсь, что разговор произойдет хотя бы в этой жизни.
– Так некрасиво, – теперь она почти хрипит, довольно резко, однозначно злясь. – В последний момент не отказываются. От крестин вообще не отказываются. Плохая примета!
– Вопрос здоровья по-прежнему открыт, Красова. О кобелиной непорядочности Ромки поговорим немного позже. И потом, я, конечно, старше – с этим трудно спорить, но в маразм пока еще не погрузился. Что происходит? Что сказал доктор?
– Это женские проблемы.
Час от часу не легче!
– Мне тянуть из тебя информацию каленым железом?
– Здесь не место для разговора.
– А где такое место будет?
Видимо, сегодня я «захмыкаюсь» и на долгий срок осипну, утратив голос.
– Я принимаю лекарства и контролирую ситуацию.
– Но успеха, я так понимаю, нет.
– Нет? – снова смотрит на меня.
– Считаешь, что я не замечаю твои ежевечерние кривляния на кухне, твою походку – периодическую, слава Богу, не частую и не перманентную, при которой ты подволакиваешь ногу, твои вздохи в ванной комнате, когда ты, видимо, уверена в том, что я уже заснул и ни хрена не слышу…
– Не ругайся, пожалуйста, мы ведь в церкви.
– Что? – сощурившись, сиплю.
– Это не страшно, Костенька.
– Не страшно, но боль точно не проходит! – расправив плечи и уставившись перед собой, негромко говорю. – Про откровенность ты забыла, на доверие насрать, зато ты с умным видом рассуждаешь о красоте поступка Юрьева. Он сделал так, как посчитал нужным. Повторяю еще раз! На этом разговор закончен, Ася. Мне не нравится такое отношение.
– Ты волнуешься за меня? – по-моему, она смеется.
– Я волнуюсь за семью: за тебя и сына. И говорю серьезно.
– А за себя?
– За меня должна волноваться ты. Но вместо этого ты устраиваешь разборы полетов на ровном месте по нестоящим внимания причинам. Видите ли, Юрьев поступил, как чмо!
И вообще, слышал бы начбез, что говорит моя жена, пространно рассуждая о красоте и долбаной порядочности. Что ему подобные вопросы и точки зрения этой слабой женщины, с которой он знаком совсем чуть-чуть, в общей сложности, недолго, и то по сводкам своих «информагентств»?
– Он бывший мент, Цыпа, к тому же, ушедший из органов по негативу. Не спрашивай о причине, все равно не отвечу. Такие, как Ромыч, в принципе ничего не знают о красоте. Они с ней незнакомы.
– У него жена – красавица.
А я ведь никогда не спорю о разных вкусах, предпочтениях и противоположных точках зрения. Возможно, по экстерьеру этой мымры нет вообще вопросов, зато с душевным состоянием Ольги Юрьевой я знаком не понаслышке, поэтому вопрос о том, можно ли считать эту дамочку с огромной вавой в голове и личной драмой в сердце и на израненном теле красавицей или последнее – исключительно под соответствующее настроение, оставлю открытым или предпочту не обсуждать совсем.
– Его интересует законность, правопорядок, немного беспредел и, естественно, вопросы целесообразности применения грубой силы, когда с трудом доходит на словах. Так что, внешний вид и антураж, а также этикет, на всякий случай, не превалируют в списке интересов Романа Игоревича. Для него эти позиции вообще не авторитет. Безопасность превыше всего. Слыхала девиз: «Быстрее. Выше. Сильнее»?
– Нет.
Еще бы! Не сомневался. Я просто так спросил, для затравки нашего с ней разговора.
– Это про него. Лучше и не скажешь. Будь первым, действуй на упреждение, если разговор идет про «быстро». Добавь размаха, искрометности и припороши исподтишка, если обсуждаем эпитет «выше». «А со всей дури и открыто» касается, как ты понимаешь, вопросов приложения силы, как движущего и настраивающего на работу рычага. Ромыч отнюдь не меланхолик, не ипохондрик, не праведник, не мученик и уж, конечно, не романтик, скорее неисправимый реалист, немного циник, обозленный на судьбу прагматик, еще, конечно, перфекционист и, естественно, самодур, абьюзер, манипулятор и кретин. Ольга за глаза называет палачом, хотя об этом каждый знает, но это звание, как ни странно, Юрьев носит с гордостью, считая заслуженной и наиболее значимой медалью. Его последнее вообще не задевает. Поверь, Мальвина, все, что не делается, только к лучшему. У Тимоши появился необозначенный и непоставленный на официальное довольствие ангел-хранитель. Достаточно того, что Юрьевская грымза, как ласково называют его любимую жену у нас в конторе, подвязалась и скоро станет крестной матерью.
Раз другого ей больше не дано!
– От крестин не отказываются, Костя, – похоже, Ася не расслышала того, что я только вот сказал. – Это неправильно и грубо по отношению к Тимоше.
– Он уступил жене, Цыплёнок.
Еще раз повторить? Видимо, талдычить буду долго.
– Я не Цыплёнок, у меня есть имя, – угрожает и сипит, сильно скашивая взгляд.
– Ась, супруги не могут быть крестными родителями. Тебе ведь об этом сказали мудрые люди. Я тоже, кстати, слышал.
– Почему?
– Такие правила, – плечами пожимаю. – Может быть, Юрьевы и не разведутся. Как знать!
– Что это значит?
Это значит, что законный муж не утратил тесные связи в «преступном мире». Бывших не бывает, тем более в этом деле. Его уход из правоохранительных органов – вынужденная мера и нехорошее стечение обстоятельств. Если бы не тот прискорбный случай, Ромка никогда бы не стряхнул капитанские погоны и не пошел побираться по миру, в надежде обрести финансовое благополучие и душевное спасение. Предположим, хотя бы на одну секунду, что их ближайшая разлука – очередная легенда, чтобы запудрить его родителям мозги и ложью залепить зерцало личного всевидящего ока, коим обладает его мать.
– Начинается! – поправив платок на голове, вдруг неожиданно прячется за мою спину.
– Что с тобой? – вполоборота слежу за ней, как за мечущейся по пустому коридору дикой кошкой.
– Ничего, – шепотом пищит. – Как он держится?
Увы, нельзя ругаться в святом и божьем месте матом, а то бы я в подробностях и с ёмким юморком, добавив колоритных красок, уведомил её простым рассказом о том, как сын построил эту шатию-братию.
– Наш Тимофей – боец, Мальвина, – негромко хмыкнув, задираю нос. – Внимательно разглядывает служителя культа, однако предусмотрительно выражает недоверие – вжимаясь в Сашкину грудь, барбосик выставляет ножки. Он молодчина!
А про себя шепчу:
«Хоть бы не засандалил пяткой бородатому в живот, а после – в глаз!».
– Мальвина?
Ну, Цыпой же нельзя.
– Аська, заканчивай этот детский сад. Смотри-ка, твой сынок сейчас идет на ручки к крестной маме. И ты знаешь, Ольга ему больше нравится, – по-видимому, я испытываю гордость за крохотного пацана, – а это значит, что у нас растет настоящий парень. Чтит ребенок красоту. Господи, от девок точно не отбиться. Ты погляди, Юрьев сейчас, по-моему, на дерьмо изойдет. Вот так ревнует старый черт.
Пиздец! Никогда бы не поверил, если бы такое не увидел своими собственными глазами…
Запланированное мероприятие проходит – опять же, слава Богу – без эксцессов, а я, как слон, Мальвина!
– Отчитаемся и назад? – игнорирую его вопрос. – Ты же меня знаешь, я предпочитаю держать руку на пульсе и быть в курсе всего, что происходит в радиусе, как минимум, один километр.
– Справимся быстро. Я просмотрел доклады, а Сашок подбил баланс. У нас все чисто, впрочем, как обычно. Встретимся с клиентами, переподпишем, проинспектируем, если ты соизволишь это сделать, затем ударим по рукам и, – Юрьев ярко улыбается, – вернешься удовлетворенный результатом к своим цыплятам. Так! – хлопает в ладоши. – Нам, кажется, надо бы отчаливать по домам, а то Фролов завалит Ингу на песок у нас под носом. Ребенок спит, жена устала, да и тебе пора ее обнять. Кость? – подавшись на меня вперед, он сильно наклоняет голову. – Разреши последний, но очень личный, вопрос? Только без обид или тому подобной хрени.
– Ты ведь не отвяжешься? – похлопываю ладонью по его плечу.
– Нет.
– Потом начнешь проводить собственное расследование, что-нибудь, естественно, раскопаешь и вынесешь на суд общественности, аккурат перед мои светлы очи? Я прав?
– Понимай, как знаешь. Вообще говоря, просто интересно. Не для огласки или передачи. Считай это персональным вызовом.
– Эк ты загнул, мой личный сыщик на зарплате! Когда мной интересуются правоохранительные органы, стоит задуматься над тем, где я нагрешил и не убрал за собой. Спрашивай уже.
– Ты влюбился?
Чего-чего? О, как! Вот так вот стразу, да без подготовки? На сухую будет драть?
– В кого?
– Блядь, шеф, заканчивай. М? – подмигнув, кивает себе через плечо. – Высокая молоденькая блондинка с двумя косичками, в смешно повязанной косынке, в длинном белом сарафане, босая и улыбчивая. На ней еще смешная укороченная жилетка с вышивкой. Не она ли там пищит?
Увы! Но нет. Нет! Однозначно – стопроцентно.
– Вам, наверное, пора, – обхожу его, направляясь к ступеням, ведущим на пляж. – Я приеду по расписанию, без опозданий, но самостоятельно, Ромка. Не ждите меня. Буду на своей машине.
– Ты, что, обиделся? – горланит в мою спину. – Ну, извини. Фрол зарядил, что это… Слышишь, босс?
– Угу? – на одно мгновение торможу, поставив на верхнюю площадку ногу.
– Он на тебя денежки поставил.
Устроил балаган, е. лан?
– Много?
– Приличное количество.
– Его версия? – вполоборота задаю вопрос.
– Оно самое. Прикинь? Писюша утверждает, что тебя в сердце ранил купидон. Кстати, а какой он? Кудрявый, пухлый, с розовыми щечками? Или вонючий, обрюзгший, с облезлым париком?
Ни хера себе у мальчиков фантазия гулять пошла!
– Вам пора, Ромыч.
– Костя? – он виснет на моей спине и шепчет в ухо. – Ты виляешь, остришь, не смотришь мне в глаза, зато следишь за этой девочкой, забываешь, как дышать, и спешишь домой. Я следак, криминалист, Красов. А перечисленные улики – прямые и совсем не косвенные. Ты влип, боссик. Здесь остается только развести руками. А мне… Тебе номер статьи-то зачитать?
Отнюдь! Но он ошибся, а я не стану огорчать…
