Текст книги "Деревня, гусь и мужчина моей мечты (СИ)"

Автор книги: Лекси Рей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Теперь всё было иначе.

Отец едет.

Сомов уже рядом.

Степан рассказал часть прошлого.

И где-то между всем этим стояло то, что почти случилось в конюшне и никуда не исчезло.

Бабушка первой нарушила молчание:

– Значит, завтра ночью.

Степан поднялся.

– Я останусь поблизости.

Василиса посмотрела на него.

– Поблизости – это где?

– На ферме. И буду проверять дорогу.

Она встала тоже.

– Нет.

Он замер.

Бабушка осторожно посмотрела на внучку.

Василиса сделала вдох.

– Если нам всем грозит опасность, хватит бегать между домами и делать вид, что это удобно. Оставайтесь здесь.

Степан смотрел на неё так, будто не сразу понял.

– В доме?

– На кухне. На лавке. В сарае. Где хотите. Но не надо изображать одинокого героя под дождём.

Мария Петровна кашлянула.

– В сарае не надо. У меня там Архип ночует, он не потерпит конкуренции.

Степан медленно перевёл взгляд с бабушки на Василису.

– Ты уверена?

Василиса пожала плечами, пытаясь выглядеть спокойнее, чем была.

– Я просто не хочу, чтобы вас опять пришлось вызывать в самый драматичный момент. Это утомляет.

Он понял, что за колкостью скрывается другое.

Конечно, понял.

– Хорошо, – сказал он. – Останусь.

У Василисы внутри что-то мягко дрогнуло.

Не радость.

Не облегчение.

Что-то опаснее.

Бабушка поставила на стол банку варенья.

– Тогда ешьте. Если завтра конец света, встречать его голодными глупо.

Василиса посмотрела на неё.

Потом на Степана.

И вдруг рассмеялась.

Тихо.

Устало.

Но по-настоящему.

Степан тоже улыбнулся.

А за окном, в мокром палисаднике, Архип гоготнул так, будто лично одобрил решение семейного совета.

Только Василиса уже знала: ночь будет долгой.

И завтра правда наконец приедет в Студёное.

Вместе с её отцом.

Глава 9 Мужчина на кухонной лавке

Глава 9 Мужчина на кухонной лавке

Степан остался.

Это звучало просто, почти буднично, но для Василисы почему-то оказалось событием масштаба небольшого землетрясения.

Не “зашёл на чай”.Не “проводил до ворот”.Не “появился в нужный момент и снова ушёл в темноту”.

Остался.

В доме бабушки. На ночь. Поблизости. Не как герой, который красиво стоит под дождём у дороги, а как живой мужчина, который снял мокрые ботинки у порога, аккуратно поставил их на половик, закатал рукава и спросил у Марии Петровны, где у неё топор, потому что дрова у печи заканчиваются.

И вот это почему-то смущало сильнее, чем почти-поцелуй в конюшне.

Там всё было как в тумане: дождь, чужая рубашка, дыхание, слишком близкие губы. Там можно было списать на бурю, на холод, на напряжение.

А здесь была кухня.

Тёплая, пахнущая чаем и пирожками.

Бабушка, которая переставляла банки с вареньем так, будто готовилась не к приезду отца, а к конкурсу идеальных хозяек.

Бублик, лежащий под столом и счастливо наблюдающий за всеми.

Архип за окном, который периодически стучал клювом по нижней раме, словно требовал внести его в список охраны.

И Степан.

В её доме.

Василиса сидела у стола и делала вид, что внимательно чистит картошку. На самом деле она уже третий раз срезала с одной несчастной картофелины половину её биографии.

Степан вошёл с охапкой дров.

Не с топором – уже хорошо.

Рубашка на нём была сухая, тёмная, простая. Волосы чуть растрёпаны после ветра. На руках – следы работы, мелкие царапины, сильные пальцы.

Василиса посмотрела всего на секунду.

Потом сразу вернулась к картошке.

Поздно.

Он заметил.

– Осторожно, – сказал он спокойно. – Ещё немного, и от картошки останется воспоминание.

Она подняла глаза.

– Я художественно чищу.

– Очень тонко.

– У картошки была лишняя драма.

Он чуть улыбнулся.

Без подкола.

Просто улыбнулся – устало, тепло, почти домашне.

И это было нечестно.

Василиса легче справлялась со Степаном, когда он был невыносимым. Тогда можно было шипеть, закатывать глаза, придумывать ответы. А с таким – спокойным, немного уставшим, с тенью пережитого разговора у мельницы в глазах – хотелось не спорить.

Хотелось спросить, болит ли у него прошлое сегодня сильнее.

Она, конечно, не спросила.

Мария Петровна забрала у него дрова взглядом профессионального главнокомандующего.

– У печи сложи. И не смотри на мою внучку так, будто она последняя булочка на ярмарке.

Василиса подавилась воздухом.

– Ба!

Степан замер на полсекунды.

Потом очень медленно положил дрова у печи.

– Мария Петровна, я смотрел на картошку.

– Конечно. Картошка у нас сегодня рыжая, с характером и глазами сверкает.

Василиса уронила нож.

Бублик поднял голову.

Архип за окном гоготнул.

Степан кашлянул в кулак, явно пытаясь не смеяться.

– Я сейчас уйду наверх, – сказала Василиса. – И вы тут сами будете общаться с картошкой.

– Не уйдёшь, – сказала бабушка. – Ужинать скоро.

– Я не голодная.

– Это у нас в доме вообще не аргумент.

Степан сел напротив, взял нож и вторую картофелину.

– Давай помогу.

Василиса посмотрела на его руки.

– Вы умеете чистить картошку?

Он поднял бровь.

– Я живу на ферме.

– Это не ответ.

– Умею.

– Просто уточняю. Вдруг у вас отдельный человек для картошки.

Степан начал чистить быстро, ровно, тонкой спиралью. Очень спокойно. Очень уверенно. Даже картошка в его руках выглядела так, будто ей приятно быть полезной.

Василиса несколько секунд смотрела.

Потом тихо сказала:

– Ненавижу, когда у людей всё получается.

– У меня не всё получается.

Она подняла глаза.

Слова прозвучали мягко, но под ними что-то было.

Она вспомнила мельницу.

Аню.

Дождь.

Его голос: “Я должен был умереть вместо неё.”

Внутри сжалось.

Степан тоже, кажется, понял, куда свернула мысль. На секунду его пальцы замедлились.

Бабушка заметила, но ничего не сказала. Только поставила на стол миску и ушла к печи.

Василиса опустила взгляд на свою картошку.

– Я не это имела в виду.

– Знаю.

Он не стал разворачивать разговор. Не стал делать вид, что ничего не было. Просто принял её неловкость так же спокойно, как принимал дождь, грязь, упавшие ворота и гуся с характером диктатора.

От этого хотелось извиниться.

И не хотелось.

Потому что между ними и так стало слишком много бережности.

Ужин прошёл странно мирно.

Не без бабушкиных комментариев, конечно. Мария Петровна была не из тех женщин, которые упускают возможность ткнуть судьбу локтем в бок. Но даже она сегодня была мягче. В доме висело ожидание завтрашней ночи, и все трое понимали: разговор с Александром Королёвым изменит многое.

Может быть – всё.

Степан ел мало. Пил чай без сахара. Иногда смотрел в окно, где темнел двор. Иногда – на телефон, лежавший экраном вниз рядом с его рукой.

Василиса видела, что он напряжён.

Не показательно. Не так, как люди в городе демонстрируют стресс: громкими звонками, нервными движениями, дорогим кофе и фразой “я на грани”. У Степана напряжение было тихим. Оно собиралось в плечах, в линии челюсти, в слишком внимательном взгляде, который считывал каждый звук за окном.

Василиса вдруг поняла, что он уже работает.

Охраняет.

Даже сидя за бабушкиным столом.

Она хотела спросить, не устал ли он быть тем, кто всё время настороже. Но снова не спросила.

После ужина бабушка постелила ему на широкой лавке у печи.

– Дивана у меня приличного нет, – сказала она, вытаскивая из шкафа одеяло. – На лавке спали люди и покрупнее тебя.

Степан посмотрел на лавку.

Потом на себя.

– Мария Петровна, я могу в машине.

– Можешь. Но не будешь.

– Я не хочу стеснять.

– Стеснять меня может только человек, который отказывается от еды. Ты ел. Значит, уже свой.

Василиса отвернулась к раковине, чтобы скрыть улыбку.

Степан заметил это отражением в стекле.

– Что смешного?

– Ничего. Просто вас приняли в пищевую секту.

– Судя по пирожкам, я не против.

Бабушка довольно кивнула.

– Умный мужчина.

Василиса тихо пробормотала:

– Это спорно.

Степан услышал.

– Я же рядом.

– Я рассчитывала на шум воды.

– Плохой расчёт.

– У меня день тяжёлый.

– У всех.

И это не прозвучало как упрёк.

Скорее как признание: да, всем сейчас непросто. Не только ей. Не только ему. Не только отцу, который где-то там, между опасностью и дорогой в Студёное.

Василиса помыла последнюю тарелку и поставила её сушиться.

– Я наверх.

– Телефон держи рядом, – сказала бабушка.

– Да.

– И если что-то услышишь…

– Позову.

Мария Петровна посмотрела на Степана.

– Не геройствовать.

Он кивнул.

– Постараюсь.

– Не “постараюсь”, а сделаешь.

Василиса не удержалась:

– Ба, ты сейчас с ним как со мной.

– Потому что вы оба упрямые, – сказала бабушка. – Только ты рыжая, а он большой.

Степан тихо усмехнулся.

Василиса показала ему взглядом, что смеяться опасно.

Но впервые за день это не было настоящей угрозой.

В комнате наверху Василиса не легла.

Она ходила от окна к кровати, от кровати к стулу, на котором всё ещё висела высохшая рубашка Степана. Та самая. Её надо было вернуть. Разумно было бы взять её сейчас, спуститься и отдать. Просто вещь.

Но в голове сразу возникала сцена: кухня, ночная тишина, Степан на лавке, она с рубашкой в руках.

Слишком интимно.

Слишком похоже на что-то, чего она пока не могла себе позволить.

Она подошла к окну.

Соседний двор был тёмным. Ферма где-то дальше, за линией домов, казалась теперь далёкой. Степан не там. Он внизу. Под её комнатой. На бабушкиной кухне. На расстоянии одного лестничного пролёта.

Это знание мешало дышать.

Телефон лежал на подоконнике, ловя редкую связь. От отца сообщений не было. От Милы – целая серия.

“Ну что? Отец приедет?”“Фермер остался?”“Если фермер остался, мне нужны детали.”“И не говори, что деталей нет. Мужчина в доме – уже деталь.”

Василиса набрала:

“Он остался. Потому что небезопасно.”

Мила ответила через минуту:

“Конечно. Безопасность. Любимый жанр мужчин, которые хотят остаться.”

Василиса закусила губу.

“Не начинай.”

“Поздно. Он спит где?”

Василиса посмотрела на дверь.

“На кухне. На лавке.”

Ответ пришёл почти мгновенно:

“ЛИСА.”

“Что?”

“Это опаснее кровати.”

Василиса уставилась на экран.

Потом швырнула телефон на кровать.

– Все вокруг больные.

Но мысль уже застряла.

На кухне.

На лавке.

Степан без своих привычных стен. Не на ферме, не у забора, не рядом с быком или трактором. В доме. Ночью. Под тем же потолком.

Василиса подошла к стулу и взяла рубашку.

Ткань была сухой.

И всё ещё чуть пахла им.

Она закрыла глаза.

– Просто верну.

Рубашка не возразила.

Внизу было темно, только у печи тлел мягкий оранжевый свет.

Дом ночью звучал иначе: потрескивали половицы, где-то за стеной вздыхал ветер, Бублик сонно сопел под лавкой. За окном иногда шуршали мокрые ветки. Архип молчал, и это было почти тревожно.

Степан не спал.

Он сидел на лавке, прислонившись спиной к стене, в одной тёмной футболке. Одеяло лежало рядом, нетронутое. В руке – телефон. Экран погас, когда Василиса спустилась.

Он поднял голову.

– Что-то случилось?

Первый вопрос.

Всегда.

Не “почему ты здесь”, не “не спится”, не шутка.

Сначала – безопасность.

Василиса остановилась на нижней ступеньке.

– Нет.

Он расслабился не сразу.

Только после второго взгляда.

– Тогда почему не спишь?

Она подняла рубашку.

– Хотела вернуть.

Степан посмотрел на неё.

На рубашку.

Потом снова на неё.

– Могла утром.

– Могла.

– Но пришла ночью.

В голосе не было насмешки.

Просто констатация.

И от этого стало жарче.

Василиса подошла ближе и положила рубашку на край стола.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Коротко.

Слишком коротко для всего, что было связано с этой рубашкой.

Василиса должна была уйти.

Она даже сделала шаг назад.

Но потом увидела рядом с его рукой маленький предмет. Металлический брелок. Потёртый. В форме буквы “А”.

Степан заметил её взгляд.

И накрыл брелок ладонью.

Слишком поздно.

– Это её? – тихо спросила Василиса.

Он не стал уточнять, чьё именно.

– Да.

Она замерла.

Вопрос вырвался сам, осторожный, почти шёпотом:

– Вы всегда носите его с собой?

Степан посмотрел на свою ладонь.

Потом медленно убрал её.

Брелок лежал на столе, маленький и обычный. Именно это и было больнее всего. Вещи умерших людей часто выглядят слишком обычными для того, сколько боли держат.

– В машине висел, – сказал он. – На ключах у Ани. После аварии его нашли в салоне.

Василиса тихо села напротив.

Не спрашивая разрешения.

Просто потому, что стоять было невозможно.

– Простите.

Он провёл большим пальцем по краю брелока.

– Ты уже говорила.

– Можно сказать ещё раз.

Степан поднял на неё глаза.

В полумраке они казались почти чёрными.

– Можно.

Несколько секунд они молчали.

Эта тишина была не пустой. В ней было много того, что никто не умел произнести правильно.

Василиса думала о девятнадцатилетней Ане. О том, как Степан смотрит на неё иногда – резко, испуганно, слишком внимательно. Раньше это казалось контролем. Теперь стало шрамом.

И всё равно она не хотела быть чьим-то шрамом.

– Вы когда-нибудь простите себя? – спросила она.

Степан усмехнулся едва заметно.

– Сразу сложные вопросы?

– Ночь. Кухня. Бабушка спит. Самое время для философии.

Он посмотрел на печь.

– Не знаю.

Честно.

Без позы.

– А хотите?

Этот вопрос оказался труднее.

Степан долго молчал.

– Иногда мне кажется, что если прощу, то предам её.

Василиса почувствовала, как в груди болезненно сжалось.

– А если она хотела бы, чтобы вы жили?

Он закрыл глаза.

– Все так говорят.

– Потому что, возможно, это правда.

– Правда не всегда помогает.

– Знаю.

Он посмотрел на неё внимательнее.

И впервые за вечер вопрос был в его глазах.

Василиса опустила взгляд на свои руки.

– После мамы все говорили, что она хотела бы, чтобы мы с папой жили дальше. Улыбались. Радовались. Не застревали. Я ненавидела эти слова.

Степан не перебивал.

И это помогло.

– Мне было двенадцать, – сказала она. – Я вроде уже понимала, что смерть – это навсегда. Но всё равно каждое утро первые секунды думала: сейчас она войдёт. Скажет, что я опять сплю до обеда. Поцелует в лоб. Поругает за бардак.

Голос стал тише.

– А потом вспоминала.

Степан смотрел на неё так, будто каждое её слово падало ему прямо в руки, и он боялся уронить.

– Отец после этого стал другим, – продолжила Василиса. – Сначала просто молчал. Потом начал контролировать всё. Мою школу, друзей, поездки, врачей, питание, водителей. Всё. Он думал, что если заранее проверить каждый шаг, то больше ничего страшного не случится.

Она усмехнулась без радости.

– А я выросла и решила, что буду делать всё наоборот. Назло страху. Назло ему. Назло себе.

– Поэтому лезешь к быкам? – мягко спросил Степан.

Василиса посмотрела на него.

И неожиданно улыбнулась.

– Бык был не философский выбор. Это была глупость.

– Хорошо, что ты это признаёшь.

– Не привыкайте.

Он почти улыбнулся.

Потом снова стал серьёзным.

– Твой отец не справился с потерей.

– А вы?

Степан посмотрел на брелок.

– Я тоже.

В этом признании не было слабости.

Только правда.

И от этой правды между ними вдруг стало меньше расстояния.

Не физически – стол всё ещё стоял между ними.

Но что-то важное сдвинулось.

Василиса больше не видела в нём только мужчину, который может вскружить голову. Она видела человека, который столько лет таскал свою вину, что уже не замечал её веса. И почему-то ей хотелось не снять этот груз – невозможно, не ей, не так, – но хотя бы на минуту сесть рядом, чтобы он не стоял с ним один.

– Степан, – сказала она тихо.

– М?

– Я не Аня.

Он напрягся.

– Я знаю.

– Нет. Вы понимаете головой. Но не всегда сердцем.

Его лицо чуть изменилось.

Она видела, что попала в больное место, но уже не хотела отступать. Только говорила осторожнее, чем раньше.

– И вы не мой отец. Вы не обязаны спасать меня от всего. Даже если страшно.

– А если я не могу иначе?

– Тогда учитесь.

Он смотрел на неё долго.

– С тобой легко говорить “учитесь”. Ты сама не очень умеешь останавливаться.

– Значит, будем оба плохими учениками.

Угол его рта дрогнул.

– Опасная школа.

– Зато нескучная.

Тишина снова стала мягче.

Степан взял брелок и спрятал в карман.

– Спасибо, что не спросила у всех до меня.

Василиса опустила глаза.

– Хотела.

– Но не стала.

– Бабушка сказала, что нельзя заходить в чужую боль без разрешения.

– Мудрая женщина.

– Не говорите ей. Она станет невыносимой.

– Уже.

Василиса тихо рассмеялась.

Степан смотрел на неё, и в его взгляде было что-то такое, от чего смех постепенно исчез.

Не тревога.

Не боль.

Тепло.

Желание.

И нежность, которую он, кажется, сам себе не разрешал.

Он поднялся первым.

– Тебе надо спать.

Василиса тоже встала.

– Вы опять начинаете.

– Нет. Просто завтра будет тяжёлый день.

– Это правда.

– И я не хочу, чтобы ты встретила его после бессонной ночи.

Она посмотрела на него внимательно.

– Забота без клетки?

– Пытаюсь.

– Получается лучше.

Он стоял близко.

Между ними теперь не было стола. Только ночная кухня, тлеющая печь и воздух, который становился всё гуще.

Василиса знала, что должна уйти наверх.

Но вместо этого спросила:

– А вы будете спать?

– Попробую.

– На лавке?

– Бывали места хуже.

– Например?

Он чуть наклонил голову.

– Это приглашение к ещё одной тяжёлой истории?

– Нет. Просто вопрос.

– Тогда да. Бывали.

Она кивнула.

– Если что-то услышите…

– Позову.

– Не геройствуйте.

Степан посмотрел на неё с тихой улыбкой.

– Теперь ты?

– Я быстро учусь плохому.

– У меня?

– В том числе.

Он поднял руку.

Василиса успела заметить движение и могла бы отступить.

Не отступила.

Его пальцы коснулись её волос. Очень осторожно. Он убрал рыжую прядь с её щеки – так же, как в конюшне убирал мокрую.

Только теперь никто не спешил.

И никто не прерывал.

– Ты правда не похожа на неё, – сказал он тихо.

Василиса замерла.

– На Аню?

– Да.

– Тогда почему смотрите так грустно?

– Потому что она бы сказала мне, что я идиот.

– За что?

Его взгляд опустился к её губам.

– За то, что стою здесь и всё ещё пытаюсь быть разумным.

Сердце Василисы ударило резко.

Она подняла лицо.

– А я что сказала бы?

– Что?

– Если бы была очень умной.

Он почти улыбнулся.

– Что мне надо идти спать.

– А если не очень?

Его пальцы у её волос замерли.

– Лиса.

Это имя прозвучало предупреждением.

Но уже слабым.

Очень слабым.

Она сделала маленький шаг ближе.

– Вы всё ещё хотите меня поцеловать?

Степан закрыл глаза на секунду.

Когда открыл, в них не осталось ни одной шутки.

– Да.

Ответ был таким тихим, что его почти можно было принять за дыхание.

Василиса почувствовала, как внутри всё дрогнуло.

– И всё ещё думаете, что это плохая идея?

– Да.

– А если я тоже так думаю?

Он смотрел на неё.

– Тогда нам обоим стоит быть умнее.

– А если я устала быть умной за всех?

Степан медленно выдохнул.

Его рука скользнула с её волос к щеке. Большой палец едва коснулся кожи. Василиса стояла неподвижно, боясь спугнуть этот момент и одновременно понимая, что если он сейчас остановится, она возненавидит слово “почти” на всю жизнь.

Он наклонился.

Медленно.

Давая ей время.

Она не отступила.

Их губы почти коснулись.

Снова почти.

В этот раз их прервал не бык.

И не гусь.

А телефон Степана.

Звонок прозвучал резко, громко, как удар по стеклу.

Они оба замерли.

Степан выругался совсем тихо и отступил.

Василиса закрыла глаза.

– Если это Мишка с ведром…

Степан посмотрел на экран.

Лицо изменилось мгновенно.

Всё тепло исчезло.

– Александр.

Василиса похолодела.

Степан принял вызов и сразу включил громкую связь.

– Саша?

Голос отца был хриплым, напряжённым, с шумом дороги на фоне.

– Стёп, слушай внимательно. Я не смогу приехать завтра ночью.

Василиса шагнула ближе.

– Пап?

Пауза.

– Вася? Ты рядом?

– Да. Что происходит?

На том конце что-то треснуло. Связь рванулась, но удержалась.

– Меня ведут. Я сменил маршрут. Еду сейчас.

Степан выпрямился.

– Где ты?

– Старый тракт к мельнице. Минут двадцать до Студёного, если дорога не поплыла.

– Саша, там после дождя размыло.

– Знаю.

– Остановись. Я выеду навстречу.

– Нет. Не бери Васю.

Василиса сразу сказала:

– Я еду.

Отец резко:

– Нет.

Степан посмотрел на неё.

В его взгляде уже была битва.

Василиса выдержала.

Не сейчас.

Она больше не будет человеком, которого отправляют наверх.

– Пап, хватит. Если ты едешь сюда из-за меня, я не буду сидеть на кухне и ждать, пока что-то случится.

– Вася…

Связь зашипела.

Потом отец сказал быстро:

– У меня документы. Сомов не должен их получить. Если я не доеду…

– Доедешь, – жёстко сказал Степан.

– Если нет, слушай. Флешка в…

Связь оборвалась.

В кухне стало мёртво тихо.

Даже печь будто перестала потрескивать.

Василиса смотрела на телефон в руке Степана.

– Что значит “если я не доеду”?

Степан уже двигался.

Схватил куртку со спинки стула, телефон, ключи.

Мария Петровна появилась в дверях так внезапно, будто не спала вовсе.

– Что случилось?

– Александр едет старым трактом, – сказал Степан. – Возможно, за ним хвост.

Бабушка побледнела.

– Господи.

Василиса пошла к двери.

Степан перехватил её взгляд.

– Лиса.

– Нет.

Он замолчал.

Она стояла перед ним босиком, в домашнем свитере, с бешено стучащим сердцем и таким страхом за отца, что руки стали ледяными.

Но в этот раз страх не делал её маленькой.

Он делал её злой.

Собранной.

Взрослой.

– Я еду, – сказала она. – Не потому что не понимаю опасности. А потому что это мой отец.

Степан смотрел на неё несколько секунд.

Очень долгих.

Потом сказал:

– Одевайся. Быстро.

Мария Петровна резко вдохнула.

Василиса тоже не сразу поверила.

– Что?

– Ты сказала, что сама решаешь. Решила – значит, действуем правильно. Куртку, сапоги, телефон. И слушаешь меня, когда дело касается дороги. Не потому что я командую, а потому что знаю местность.

Василиса кивнула.

– Хорошо.

И это “хорошо” было не уступкой.

Согласием.

Доверием.

Пока она бежала наверх за курткой, услышала, как бабушка тихо сказала:

– Стёпа, привези их обоих.

Он ответил:

– Привезу.

Без пафоса.

Без красивых обещаний.

Так, будто иначе быть не может.

Через пять минут они уже выезжали со двора.

Ночь была влажная, тёмная, с низкими облаками и редкими просветами между ними. Дорога блестела после дождя. Фары пикапа выхватывали из темноты лужи, мокрые кусты, заборы, полосы тумана над полем.

Василиса сидела рядом, в куртке поверх свитера, в тех самых красных сапогах с ромашками, которые сейчас казались уже не смешными, а почти боевыми.

Степан вёл быстро, но уверенно.

Его лицо снова стало собранным. Жёстким. Тем самым, которое она видела вчера на крыльце, когда приехал Сомов.

Только теперь Василиса не чувствовала себя отстранённой от происходящего.

Она была внутри.

Страшно.

Но честно.

– Он сказал “документы”, – произнесла она.

– Слышал.

– И флешка.

– Слышал.

– Вы знаете, о каких документах речь?

Степан не сразу ответил.

– Догадываюсь.

Она повернулась к нему.

– Степан.

Он коротко посмотрел на неё.

– Не сейчас. Не потому что скрываю. Потому что сначала надо найти твоего отца.

Это было разумно.

И впервые за долгое время Василиса не стала спорить с разумным.

– Хорошо.

Пикап свернул с центральной улицы на старую дорогу.

Колёса сразу пошли тяжелее. Машину качнуло в грязи. Где-то впереди темнела линия леса, а за ней – тракт к мельнице, где утром она слушала рассказ Степана об аварии.

Василиса почувствовала неприятный холод.

Дождь.Дорога.Машина.Отец.Опасность.

Прошлое и настоящее складывались слишком жутко.

Степан, кажется, подумал о том же. Его пальцы сильнее сжали руль.

– Не думай, – сказал он.

– О чём?

– О плохом.

Она посмотрела на него.

– Вы сами думаете.

– Я умею думать и вести машину.

– А я умею бояться и не разваливаться.

Он на секунду повернул голову.

И в его взгляде было что-то похожее на гордость.

– Знаю.

Одно слово.

И ей стало чуть легче.

Впереди, за поворотом, мелькнул слабый свет.

Фары.

Степан резко сбавил скорость.

– Держись.

Пикап выехал на открытый участок дороги.

Сначала Василиса увидела машину.

Чёрный внедорожник стоял боком у обочины, наполовину в грязи. Дверь была открыта. Фары горели, освещая мокрую траву и следы шин.

Не отцовская машина.

Сердце Василисы провалилось.

Чуть дальше, у поваленного дерева, стояла вторая.

Серебристый седан.

С разбитой фарой.

Она узнала его сразу.

Машина отца.

– Папа, – выдохнула она.

Степан остановил пикап, не доезжая несколько метров.

– Сиди здесь.

Василиса уже открывала дверь.

– Нет.

Он посмотрел на неё.

Секунда.

Потом кивнул.

– За мной. Ни шага в сторону.

Они вышли в ночь.

Грязь чавкнула под сапогами. Воздух пах мокрым лесом, бензином и чем-то металлическим.

Василиса шла за Степаном, сердце колотилось так, что больно было дышать.

У машины отца никого не было.

Дверь водителя открыта.

Сиденье пустое.

На руле – кровь.

Василиса застыла.

Мир стал слишком тихим.

– Папа…

Степан резко осмотрел салон, потом землю.

– Следы уходят к лесу.

– Он ранен?

– Не знаю.

Она посмотрела на кровь.

– Степан.

Он повернулся к ней.

И на этот раз не сказал “успокойся”. Не сказал “всё будет хорошо”. Не стал лгать.

– Найдём, – сказал он.

Коротко.

Твёрдо.

Василиса кивнула, хотя внутри всё дрожало.

В этот момент из темноты леса донёсся треск ветки.

Потом ещё один.

Степан мгновенно заслонил её собой.

– Назад, – тихо сказал он.

Но Василиса уже смотрела в темноту.

Туда, где между деревьями мелькнул силуэт.

И голос отца, слабый, хриплый, почти сорванный, произнёс:

– Вася… не подходи.

А потом из темноты вышел не он.

Вышел Виктор Сомов.

И в его руке был телефон Александра Королёва.

Если глава вам понравилась, поддержите пожалуйста её оценкой Это помогает истории жить дальше, а мне – не останавливаться на пути к новым страницам.