Текст книги "Деревня, гусь и мужчина моей мечты (СИ)"
Автор книги: Лекси Рей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)
Бабушка – встревожена.
А она – устала быть той, ради кого все шепчутся.
Телефон завибрировал.
Неизвестный номер.
Василиса похолодела ещё до того, как открыла сообщение.
“Хотите узнать, кем на самом деле является ваш отец? Не доверяйте Орлову. Он обязан Александру больше, чем говорит.”
Пальцы стали ледяными.
Через несколько секунд пришло второе:
“Спросите у Степана про аварию. Тогда поймёте, почему он молчит.”
Авария.
Слово ударило резко.
Василиса подняла глаза на рубашку Степана, всё ещё висевшую на стуле. Та самая рубашка, которая час назад казалась интимной и почти нежной, теперь выглядела частью чужой тайны.
Авария.
Что это значило?
Кого спас её отец?
Почему Степан был ему обязан?
И почему в глазах Степана иногда появлялась такая боль, будто он уже однажды не успел кого-то уберечь?
Снаружи хлопнула дверь.
Василиса подошла к окну и осторожно выглянула.
Степан стоял на крыльце под навесом и говорил по телефону. Его лицо было жёстким. Плечи напряжены. Даже на расстоянии было видно: разговор плохой.
Потом он поднял голову.
И посмотрел прямо на её окно.
Будто почувствовал.
Их взгляды встретились через мокрое стекло.
Василиса сжала телефон с сообщениями.
Она могла спуститься прямо сейчас.
Спросить.
Потребовать.
Сказать: “Что за авария?”
Но что-то удержало её.
Не страх.
Нет.
Скорее понимание: после этого вопроса ничего уже не останется прежним.
Степан сделал шаг к дому.
Василиса отступила от окна и выключила свет.
Комната погрузилась в темноту.
Она стояла в ней, слушая дождь, собственное сердце и шаги внизу.
Плохая идея, которая ещё днём казалась почти сладкой, теперь стала опасной по-настоящему.
И Василиса вдруг поняла: деревня не просто прятала её от проблем отца.
Деревня хранила их в самом сердце.
А Степан Орлов, возможно, был не только её защитником.
Он был ключом к правде, которую все так боялись ей открыть.
Глава 8 Авария, о которой молчат
Глава 8 Авария, о которой молчат
Утром дождь закончился, но деревня выглядела так, будто всю ночь плакала.
С крыши ещё капало. Под яблонями блестели лужи. Земля потемнела, стала мягкой, вязкой, и каждый шаг по двору оставлял след. Воздух пах мокрой травой, дымом из печных труб и чем-то свежим, почти прозрачным.
Василиса проснулась рано.
Не из-за петуха.
Петух, как назло, сегодня молчал. Видимо, даже он понимал, что некоторые утра не стоит портить.
Она лежала на спине и смотрела в потолок, а в голове снова и снова всплывали два сообщения.
Не доверяйте Орлову.Спросите у Степана про аварию.
Слово “авария” не давало покоя.
Оно было слишком конкретным. Не абстрактная угроза, не мутная фраза про ошибки отца, не деловые разборки, в которых Василиса всё равно ничего не понимала. Авария – это больница. Сирены. Металл. Кровь. Чья-то жизнь, которая делится на “до” и “после”.
И почему-то она сразу подумала о Степане.
О его сдержанности. О том, как он иногда замолкал на полуслове. О взгляде, в котором пряталось больше, чем усталость. О фразе: “Однажды твой отец спас меня”.
От чего?
От него самого?
И как это связано с аварией?
Василиса повернула голову.
На спинке стула висела рубашка Степана. Высохшая. Тёмно-зелёная. Простая. Чужая и уже слишком личная.
Вчера она казалась почти признанием.
Сегодня – уликой.
Василиса села, обхватила колени руками и долго смотрела на неё.
Она злилась на Степана. На отца. На бабушку. На Сомова. На всю эту ситуацию, где каждый взрослый человек вокруг решал, сколько правды она способна выдержать.
Но сильнее всего она злилась на себя.
Потому что, несмотря на всё, ей хотелось спуститься вниз и спросить не “что ты скрываешь?”, а “тебе тогда было больно?”
Вот это было ужасно.
Её предавали молчанием, а она всё равно думала о чужой боли.
– Королёва, – тихо сказала она себе, – ты либо взрослая женщина, либо романтическая идиотка. Надо выбрать.
За окном послышался гогот.
Архип.
Василиса закрыла глаза.
– Спасибо, экспертная комиссия уже здесь.
На кухне бабушка варила кашу.
Она стояла у плиты в цветастом платье, с собранными волосами и тем самым лицом, которое у Василисы уже вызывало тревогу: слишком спокойное. Так выглядят люди, которые всю ночь не спали, но с утра всё равно решили кормить окружающих, потому что еда – последний рубеж нормальности.
– Доброе утро, Лисонька, – сказала Мария Петровна.
– Доброе.
Василиса села за стол.
На подоконнике лежал её телефон. Сети не было. Визитка Сомова – в кармане домашних штанов. Сообщения – в памяти, слишком отчётливые, чтобы нужно было смотреть.
Бабушка поставила перед ней тарелку.
– Ешь. После дождя надо горячее.
Василиса взяла ложку, но есть не стала.
– Степан вчера долго был внизу?
Бабушка не повернулась.
– Долго.
– О чём вы говорили?
– О том, что надо быть осторожнее.
– Это очень широкая тема.
– Зато полезная.
Василиса положила ложку на стол.
Металл тихо звякнул о дерево.
– Ба, я не хочу сегодня играть в “угадай, что взрослые опять скрывают”.
Мария Петровна медленно выключила плиту и повернулась.
В её лице не было раздражения. Только усталость и любовь, которая иногда тоже умела быть тяжёлой.
– Я знаю.
– Тогда скажи мне хоть что-нибудь.
– Что именно?
Василиса достала телефон, открыла сообщения от неизвестного номера и положила перед бабушкой.
Мария Петровна прочитала.
И побледнела.
Не сильно. Другой, возможно, не заметил бы. Но Василиса заметила, потому что всю жизнь училась считывать микродвижения отца. Переговоры, ложь, страх – всё сначала появляется в лице, а уже потом в словах.
– Ты знаешь про аварию, – сказала Василиса.
Бабушка опустилась на стул.
– Господи.
– Знаешь.
– Лиса…
– Только не говори, что это не твоя тайна.
Мария Петровна закрыла глаза на секунду.
Василиса видела, как она выбирает между обещанием и внучкой.
И ненавидела, что выбор вообще есть.
– Это случилось много лет назад, – сказала бабушка наконец.
Сердце Василисы ударило сильнее.
– С кем?
– Со Степаном.
Комната будто стала тише.
За окном капала вода с крыши. Где-то вдалеке загудел трактор. Бублик чихнул у крыльца.
А Василиса сидела неподвижно.
– Он пострадал?
– Да.
– Сильно?
– Сильно.
Василиса медленно вдохнула.
Внутри всё сжалось от какого-то странного, почти физического сочувствия. Она ещё не знала деталей, но уже представила его – не сегодняшнего, сильного и уверенного, а другого. Молодого. Сломленного. Возможно, беспомощного.
И это било сильнее, чем она хотела признать.
– Папа был виноват? – спросила она.
Бабушка резко подняла глаза.
– Нет.
Слишком быстро.
Слишком уверенно.
Василиса ухватилась за это.
– Тогда почему Сомов пишет, что Степан обязан отцу?
– Потому что Александр помог ему после.
– Как?
– Деньгами. Юристами. Врачами. Не знаю всех подробностей.
– Но что произошло?
Мария Петровна сжала пальцы на краю стола.
– Степан должен рассказать сам.
Василиса горько усмехнулась.
– Вот оно.
– Лиса, это не уход от ответа.
– Похоже именно на него.
– Нет. Есть чужая боль, в которую нельзя заходить без разрешения. Даже если очень хочется знать правду.
Слова прозвучали тихо, но остановили её.
Василиса хотела возмутиться. Сказать, что чужая боль почему-то стала аргументом, а её боль – нет. Что все бережно обходят шрамы Степана, но не замечают, как режут её.
Но бабушка смотрела так, что спорить стало трудно.
Не потому что она была неправа.
А потому что была права лишь наполовину.
– А моя жизнь? – спросила Василиса. – В неё можно заходить без разрешения? Прятать меня, приставлять ко мне Степана, не говорить ничего?
Мария Петровна опустила взгляд.
– Нет.
– Но вы сделали.
– Да.
Снова честное “да”.
И снова оно било сильнее оправданий.
Василиса поднялась.
– Я пойду к нему.
Бабушка не стала останавливать сразу.
Только спросила:
– За правдой или за ссорой?
Василиса замерла у двери.
Вопрос был неприятный именно потому, что ответ не был очевиден.
Ей хотелось правды.
Но ещё хотелось сделать больно в ответ. Поставить Степана перед фактом, как вчера Сомов поставил её. Сказать: “Я знаю про аварию”, и посмотреть, как рухнет его спокойствие.
От этой мысли стало стыдно.
– Не знаю, – призналась она.
Бабушка кивнула.
– Тогда сначала подумай.
– Я уже думала всю ночь.
– Всю ночь ты боялась. Это не одно и то же.
Василиса посмотрела на неё.
Мария Петровна встала, подошла ближе и мягко поправила прядь рыжих волос у её лица.
– Ты имеешь право знать то, что касается тебя. Но если хочешь, чтобы Степан был с тобой честен, не начинай с удара.
Василиса отвернулась.
– А если он снова уйдёт от ответа?
– Тогда решишь, что делать.
– А если ответ мне не понравится?
Бабушка грустно улыбнулась.
– Правда редко спрашивает, хотим ли мы её слышать.
Степана не оказалось на ферме.
Это было первое, что сообщила ей Нина, когда Василиса пришла туда спустя час – уже в джинсах, свитере и резиновых сапогах, которые бабушка выдала со словами: “Раз уж идёшь по грязи, хоть не делай вид, что Москва тебя спасёт”.
Сапоги были красные.
С ромашками.
Василиса ненавидела, что они удобные.
– Он уехал с утра, – сказала Нина, вытирая руки о фартук.
– Куда?
– На старую мельницу. Там после дождя дорогу подмыло, надо посмотреть. Плюс Мишка вчера ворота плохо закрепил, Стёпа нервничает, когда что-то недоделано.
Нина говорила спокойно, но взгляд у неё был внимательный.
Слишком.
– Ты из-за вчерашнего? – спросила она.
Василиса не сразу ответила.
Ферма после дождя выглядела иначе. Менее шумная, более тяжёлая. Земля тёмная, сено под навесами влажное по краям, лошади сонные. В воздухе чувствовалось напряжение после ночной грозы – будто все ждали, не рухнет ли где-то ещё что-нибудь.
– Мне нужно с ним поговорить, – сказала Василиса.
Нина кивнула.
– Тогда лучше подождать.
– Почему?
– Потому что Стёпа после плохой ночи становится как закрытая дверь. Если стучать сильно – только руки отобьёшь.
Василиса посмотрела на неё.
– А если дверь сама виновата?
Нина устало улыбнулась.
– Бывает. Только дверь от этого не открывается быстрее.
Василиса хотела ответить, но рядом появился Мишка с ведром.
Увидев её, он просиял.
– О, Василиса! Ты к Стёпе?
– Все сегодня решили задавать один и тот же вопрос?
– Просто ты пришла на ферму. А к Нине обычно не ходят с таким лицом.
– С каким?
Мишка задумался.
– Как будто хочешь кого-то убить, но перед этим узнать причину.
Нина хлопнула его полотенцем по плечу.
– Иди работай, психолог.
– Я ведро несу.
– Неси быстрее.
Мишка ушёл, но успел бросить через плечо:
– Стёпа у мельницы! Только дорога грязная!
– Спасибо, навигатор, – сказала Василиса.
Нина вздохнула.
– Не ходи одна.
Василиса почти рассмеялась.
– У вас это местный гимн?
– Нет. Просто там правда скользко.
– Я справлюсь.
– В этих сапогах – возможно.
Василиса посмотрела на красные сапоги с ромашками.
– Они не заслужили такого давления.
Нина улыбнулась, но потом стала серьёзной.
– Василиса.
– Да?
– Если разговор важный, не начинай его так, будто ты уже всё решила.
Василиса замерла.
Нина не знала про сообщения.
Или знала?
В деревне это иногда было неразличимо.
– Почему вы все его защищаете? – спросила Василиса.
Нина посмотрела в сторону конюшни.
– Потому что мы видели, каким он приехал.
– Каким?
– Тихим. Злым. Живым только наполовину.
Эти слова легли тяжело.
– Из-за аварии?
Нина резко перевела на неё взгляд.
Всё.
Попала.
– Кто тебе сказал?
Василиса не ответила.
Нина вытерла руки медленнее.
– Понятно.
– Что понятно?
– Что прошлое само нашло дорогу.
– Значит, оно связано с теми людьми, которые приезжали вчера?
– Я не знаю.
– Но авария была.
– Была.
– И папа помог ему.
Нина долго смотрела на Василису.
– Степан бы не хотел, чтобы ты узнала от нас.
– А я не хотела узнать от Сомова.
Это прозвучало резче, чем она планировала.
Нина кивнула.
– Тогда иди. Но помни: у человека можно требовать честности. Нельзя требовать, чтобы ему не было больно отвечать.
Старая мельница стояла за деревней, там, где дорога уходила к речке.
Когда-то, наверное, она была красивой. Сейчас от неё остался деревянный корпус, покосившаяся крыша и большое колесо, заросшее травой. После дождя вокруг всё блестело: мокрые камни, лопухи, низкие ветви и глинистая дорога, по которой Василиса шла осторожно, но всё равно пару раз поскользнулась.
Красные сапоги с ромашками спасали её достоинство лучше, чем многие люди.
Степанов пикап она увидела первым.
Он стоял у обочины, забрызганный грязью. Рядом лежали доски и инструменты. Сам Степан был чуть дальше, у размытого края дороги. Он присел на корточки, проверял землю, потом поднялся и что-то записал в телефон.
Василиса остановилась.
Несколько секунд она просто смотрела.
Со стороны он казался частью этого места. Не гостем, не человеком, который сбежал из города, а тем, кто врос в землю упрямо и окончательно. Его движения были спокойными. Точными. Он не спешил, но всё успевал. В этом была какая-то особая сила – не показная, а тяжёлая, заработанная.
И вдруг ей стало страшно разрушить этот образ вопросом.
Спросите у Степана про аварию.
Сомов знал, куда ударить.
И Василиса ненавидела, что удар сработал.
Степан заметил её не сразу. Потом повернулся, будто почувствовал взгляд.
И замер.
В его лице мелькнуло удивление.
Потом тревога.
– Ты одна пришла?
Василиса устало посмотрела на него.
Он сам понял.
– Прости, – сказал он. – Не так начал.
Она не ожидала.
И от этого стало сложнее держать оборону.
– Я сама решила прийти.
– Понял.
Он убрал телефон в карман и сделал несколько шагов навстречу, но остановился на расстоянии. Не вторгался. Ждал.
Это тоже было новое.
Степан Орлов учился не только просить. Он учился оставлять ей пространство.
И это било по злости хуже любых оправданий.
– Нам нужно поговорить, – сказала Василиса.
– О Сомове?
– О нём тоже.
Она достала телефон, открыла сообщения и протянула ему.
Степан взял.
Прочитал.
И всё в нём изменилось.
Не резко. Не театрально. Просто лицо стало неподвижным, будто он закрыл все двери изнутри. Взгляд потемнел. Пальцы сжали телефон чуть сильнее.
Он дошёл до второго сообщения.
Про аварию.
И на секунду перестал быть спокойным.
Этого хватило.
Василиса увидела боль до того, как он успел её спрятать.
– Так это правда, – сказала она тихо.
Степан вернул телефон.
– Да.
Одно слово.
Без попытки уйти.
Но и без продолжения.
– Что произошло?
Он отвернулся к реке.
Вода после дождя стала мутной, быстрой. Тянула за собой ветки, траву, листья. На другом берегу темнел лес.
– Сомов хочет, чтобы ты рылась в этом.
– А я хочу знать, почему он использует это против тебя. И против моего отца.
Степан молчал.
Ветер шевелил мокрые волосы у него на лбу. На скулах лежала жёсткая тень.
– Я не собиралась спрашивать как обвинитель, – сказала Василиса. – Хотя хотела. Честно. Утром хотела прийти и ударить этим вопросом, чтобы вам тоже было больно.
Он посмотрел на неё.
Она выдержала взгляд.
– Но потом поняла, что не хочу быть похожей на него.
Степан закрыл глаза на секунду.
Когда открыл, в них уже не было прежней стены. Только усталость.
– Спасибо.
Это простое слово неожиданно задело сильнее, чем любое признание.
Василиса подошла ближе, но не слишком.
– Расскажете?
Степан медленно выдохнул.
– Мне было двадцать пять. Я тогда ещё жил в Москве. Работал в компании, которую строил вместе с партнёром. Денег было много. Амбиций – ещё больше. Я был уверен, что всё могу купить, решить, продавить.
Он говорил ровно, но Василиса чувствовала, как каждое слово даётся ему усилием.
– Твой отец был одним из инвесторов. Не главным, но важным. Мы с ним тогда часто общались. Он… – Степан чуть усмехнулся, но без радости. – Он видел меня насквозь и постоянно говорил, что если я не научусь останавливаться, однажды врежусь в стену.
Василиса слушала, не перебивая.
Ей было странно представлять молодого Степана в Москве. В костюме, в переговорах, в деньгах. Он будто существовал в её воображении только здесь – у забора, в конюшне, под дождём.
Но, наверное, именно поэтому он так хорошо понимал её городскую броню.
Сам когда-то носил похожую.
– В тот вечер мы возвращались после встречи, – продолжил он. – Я был за рулём.
Василиса почувствовала, как внутри всё сжалось.
Степан смотрел не на неё. На реку.
– Мы поругались с партнёром. Он хотел провернуть сделку, в которой было слишком много грязи. Я знал. Но делал вид, что всё под контролем. Потому что деньги, потому что сроки, потому что гордость.
Он замолчал.
Василиса не шевелилась.
– В машине была моя младшая сестра.
Слова упали тихо.
И мир будто провалился.
Василиса почувствовала холод, не имеющий отношения к ветру.
– Сестра?
Степан кивнул.
– Аня. Ей было девятнадцать.
Василиса невольно отступила на полшага.
Девятнадцать.
Как ей.
Теперь многие его взгляды стали понятнее. Не полностью. Но больно.
– Она приехала ко мне на пару дней, – сказал он. – Хотела поступать в Москве. Смеялась, что я стал слишком важным и скучным. Я должен был отвезти её домой к родителям на вокзал.
Его голос стал ниже.
– Шёл дождь. Почти как вчера. Я был злой. Усталый. Отвлёкся на звонок.
Василиса закрыла рот ладонью.
Она уже понимала.
Не хотела, но понимала.
– Машину занесло?
– На перекрёстке грузовик вылетел на красный. Я успел вывернуть. Удар пришёлся в пассажирскую сторону.
Он сказал это очень спокойно.
Слишком.
Так говорят люди, которые повторяли эту фразу в голове тысячу раз, пока она не стала не воспоминанием, а приговором.
Василиса прошептала:
– Она…
Степан кивнул.
Не сразу.
Но кивнул.
– Она умерла в больнице через четыре часа.
Василиса почувствовала, как горло сжалось.
Все слова исчезли.
Никакой злости не осталось.
Только ужасная, беспомощная жалость – к нему, к той девочке, к прошлому, которое нельзя исправить.
Степан стоял рядом, но казался очень далеко.
– Я должен был умереть вместо неё, – сказал он.
– Не говорите так.
Он посмотрел на неё.
Впервые за всё время – по-настоящему открыто.
И там было столько боли, что Василиса почти не выдержала.
– Я сказал себе это первым, когда очнулся.
Она сделала шаг к нему.
– Степан…
– Твой отец тогда вытащил меня. Юристы, врачи, следствие. Грузовик был виноват, водитель пьяный, компания пыталась всё замять. Сомов тогда работал с теми людьми. Он до сих пор уверен, что у Александра остались документы, которые могут похоронить многих.
Василиса медленно вдохнула.
Вот оно.
Связь.
Авария. Отец. Сомов. Степан.
– Папа помог доказать, что вы не виноваты?
– Да.
– Но вы всё равно считаете себя виноватым.
Степан ничего не сказал.
Это был ответ.
Василиса посмотрела на него и вдруг поняла: вся его осторожность с ней была не только из-за отца и возраста. Не только из-за обещания. Не только из-за страха желания.
Ему уже однажды доверили девятнадцатилетнюю девушку.
Сестру.
И он не смог её уберечь.
Эта мысль ударила так сильно, что Василиса на секунду перестала сердиться даже за свою клетку.
Не потому что всё оправдывала.
А потому что увидела корни.
Глубокие.
Кровавые.
– Поэтому вы всё время боитесь, что со мной что-то случится, – сказала она.
Степан сжал челюсть.
– Не только поэтому.
– Но поэтому тоже.
– Да.
Она подошла ближе.
На этот раз почти вплотную.
– Я не Аня.
Он резко посмотрел на неё.
– Я знаю.
– Нет. Не знаете. Не до конца. Вы смотрите на меня и видите не только меня. Видите её возраст. Её смерть. Свою вину. Обещание моему отцу. И всё это между нами.
Степан тяжело выдохнул.
– А что я должен делать?
Вопрос был не злым.
Почти отчаянным.
Василиса почувствовала, как у неё самой дрогнул голос.
– Не превращать меня в шанс исправить прошлое.
Он отвернулся.
Слова попали.
Она поняла это сразу.
И ей стало больно, потому что она не хотела ранить. Но иногда правда резала даже тогда, когда произносишь её осторожно.
– Прости, – сказала она.
– Нет. Ты права.
– Я не хотела…
– Хотела правду.
Он посмотрел на неё снова.
– Вот она.
Тишина между ними стала другой.
Не лёгкой. Не мирной. Но настоящей.
Василиса вдруг заметила, что у него дрожит рука. Совсем чуть-чуть. Он прятал её в кармане, но не успел.
Ей захотелось коснуться.
Не как в конюшне. Не из притяжения, хотя оно никуда не исчезло. А просто чтобы сказать: ты здесь. Я здесь. Мы не в той машине. Не в том дожде. Не тогда.
Она медленно протянула руку и коснулась его запястья.
Степан замер.
– Я не знаю, что сказать, – призналась она.
– Ничего не надо.
– Надо. Просто я боюсь сказать глупость.
– Ты редко боишься.
– Вот видите, я расту.
Он слабо усмехнулся.
Почти незаметно.
Но это был первый признак, что он вернулся из того воспоминания хотя бы на шаг.
Василиса не отпустила его руку.
– Мне очень жаль, – сказала она. – Про Аню.
Степан опустил взгляд на её пальцы у своего запястья.
– Она бы тебе понравилась.
– Почему?
– Тоже рыжая была. И упрямая.
Василиса почувствовала, как глаза защипало.
– Тогда она бы меня раздражала.
– Сначала – да.
– А потом?
– Потом вы бы объединились против меня.
Она улыбнулась сквозь ком в горле.
– Разумная девочка.
Степан посмотрел на неё.
Слово повисло.
Девочка.
Но в этот раз оно было не про Василису.
И не унижало.
Оно было про потерю.
Про сестру, которой навсегда осталось девятнадцать.
Василиса поняла и не стала поправлять.
Они стояли у старой мельницы ещё долго.
Дождь не возвращался, но с деревьев падали крупные капли. Река шумела. Где-то в траве трещали кузнечики, словно мир упрямо продолжал жить, даже когда люди вспоминали то, от чего когда-то почти умерли.
Степан рассказал не всё.
Василиса это чувствовала.
Но теперь она понимала разницу между “скрывает, потому что не уважает” и “молчит, потому что больно”. Это не отменяло её права знать. Но делало правду не оружием, а чем-то, что нужно брать осторожно.
– Сомов считает, что у папы есть документы по той аварии? – спросила она.
Степан кивнул.
– Не только по ней. Там могла всплыть цепочка. Компании, откаты, подставные перевозчики. Твой отец тогда помог мне, но заодно получил то, что сейчас кому-то очень нужно вернуть или уничтожить.
– И из-за этого он в опасности?
– Возможно.
– Почему он не отдаст?
– Потому что тогда пострадают люди, которые ему доверились. И потому что Александр Королёв упрямый до идиотизма.
Василиса неожиданно усмехнулась.
– Это семейное.
– Заметил.
На этот раз её не задело.
Даже стало тепло от того, что он сказал это почти мягко.
– Мне надо поговорить с отцом, – сказала она.
– Да.
Она удивлённо посмотрела на него.
– Вы не будете говорить “не надо”?
– Хочу. Очень.
– Но?
– Но ты права. Тебя касается эта история. Ты должна знать больше.
Василиса медленно вдохнула.
Вот это было важнее, чем все его красивые фразы.
Он не просто защищал её.
Он учился доверять ей.
– Спасибо, – сказала она.
– Не благодари раньше времени. Я всё ещё против того, чтобы ты отвечала Сомову.
– Я не собираюсь бежать к нему на встречу.
Степан посмотрел на неё с сомнением.
– Что?
– Я вспоминаю быка.
– Это был один раз.
– Грядка, яблоня, коза, бык.
– Вы ведёте список?
– Уже не помещается в голове, приходится.
Василиса почти улыбнулась.
И в этой улыбке уже не было защиты. Только усталость и немного света.
– Я не буду встречаться с Сомовым одна, – сказала она серьёзно. – Обещаю.
Степан посмотрел на неё внимательно.
– Спасибо.
– Но я не обещаю сидеть тихо.
– Этого я и не ждал.
Они снова замолчали.
Потом Василиса спросила то, что боялась спросить с момента его рассказа:
– А Кира знала?
Степан кивнул.
– Да.
– Она была рядом после аварии?
– Была.
– И ушла потом?
Он провёл рукой по волосам.
– Она пыталась вернуть меня к жизни, которую я уже ненавидел. Хотела, чтобы я снова стал тем, кем был до аварии. А я не мог. И не хотел.
– Она любила того Степана?
– Думаю, да.
– А этого?
Он посмотрел на неё.
– Этого она не поняла.
Василиса опустила взгляд.
Внутри снова кольнуло – не ревность даже, а понимание. Кира была частью его боли. Его прошлого. Его города. Той жизни, из которой он вышел не целым.
А Василиса?
Она сама пока не знала, кем может быть.
Опасностью? Ошибкой? Девушкой в его рубашке? Дочерью друга? Человеком, который случайно пришёл в его новую жизнь и начал вытаскивать старые раны на свет?
– А я? – спросила она тихо.
Степан замер.
– Что ты?
Она пожалела, что спросила.
Но отступать было поздно.
– Я понимаю этого Степана?
Он смотрел на неё долго.
Очень долго.
Потом сказал:
– Ты стараешься увидеть.
Почему-то это оказалось лучше, чем “да”.
Василиса кивнула.
– Мне пора домой.
– Я отвезу.
Она уже хотела сказать, что сама дойдёт.
Но устала.
И дорога правда была грязная.
И после его рассказа спорить ради спора казалось глупым.
– Хорошо.
Степан заметил, что она согласилась без боя.
– Сапоги спасают?
– Не начинайте.
– Красивые.
– Они с ромашками.
– Я вижу.
– Бабушка сказала, что это практично.
– Бабушка мудрая.
– Если вы кому-нибудь расскажете, что я ходила по деревне в красных сапогах с ромашками…
– Лиса, вся деревня уже знает.
Она остановилась.
– Что?
Степан впервые за утро улыбнулся почти по-настоящему.
– Мишка видел.
Василиса закрыла глаза.
– Я уничтожу Мишку.
– Встанешь в очередь. Нина первая.
И вдруг этот маленький разговор – про сапоги, Мишку и деревенские новости – стал тем самым мостиком обратно. Из прошлого, где погибла девятнадцатилетняя Аня. Из ночи, где Сомов стоял на крыльце. Из страха, который всё ещё никуда не делся.
Не спасением.
Но передышкой.
Когда они подъехали к бабушкиному дому, солнце впервые за день выглянуло из-за туч.
Слабое, бледное, но настоящее. Оно легло на мокрые крыши, на лужи, на палисадник, где цветы после дождя выглядели чуть помятыми, но живыми.
Мария Петровна стояла у калитки.
Конечно.
Василиса вышла из пикапа и сразу поняла: бабушка всё увидела по её лицу.
Не детали.
Но главное.
Разговор состоялся.
И что-то изменилось.
– Ну? – спросила бабушка.
– Сапоги выдали мою репутацию, – сказала Василиса.
Мария Петровна посмотрела вниз.
– Хорошие сапоги.
– Они красные.
– Зато не утонула.
Степан вышел из машины следом, но к калитке не подошёл. Держался чуть в стороне.
Василиса это заметила.
После разговора у мельницы он будто снова поставил между ними расстояние. Не холодное. Бережное. Как человек, который открыл рану и теперь боялся задеть её снова.
– Степан, – сказала бабушка мягко. – Чаю?
Он посмотрел на Василису.
Не на бабушку.
Спрашивал без слов.
Она могла сказать нет.
Могла оттолкнуть. Ей имела право понадобиться тишина. Пространство. Время.
Но почему-то ей не хотелось, чтобы он уезжал сразу после того, как впервые сказал ей правду.
– Чаю, – сказала она.
Степан кивнул.
– Тогда чаю.
Бабушка ничего не сказала.
Только улыбнулась – тихо, без ехидства.
На кухне было тепло.
Чайник шумел, на столе стояли вчерашние пирожки, варенье, хлеб и тарелка с яблоками. Бублик устроился под лавкой. Архип прошёл мимо окна, заглянул внутрь и гоготнул, явно недовольный тем, что его не пригласили.
Василиса сидела напротив Степана и вдруг не знала, как с ним разговаривать теперь.
До правды всё было проще. Можно было злиться, колоть, флиртовать, спорить. А теперь перед ней сидел человек, который потерял сестру, винил себя и всё равно каждый день вставал, чинил ворота, кормил животных, помогал бабушке, учился просить и сдерживал себя рядом с ней.
Он стал не менее опасным.
Просто опасность изменилась.
Теперь он мог разбить сердце не потому, что был красивым и взрослым.
А потому что стал настоящим.
Бабушка разливала чай и делала вид, что не чувствует напряжения. Получалось почти убедительно.
– Лиса, сахар?
– Нет.
– Стёпа?
– Без сахара.
– Вот и хорошо. Сладкого и так хватает.
Василиса подняла глаза.
Бабушка невинно поставила чашку.
Степан кашлянул.
– Мария Петровна.
– Что? Я про варенье.
– Конечно, – сказала Василиса.
И впервые за день они оба со Степаном улыбнулись одновременно.
Неловко.
Устало.
Но вместе.
Телефон Василисы на подоконнике вдруг завибрировал.
Все трое замерли.
На экране высветилось:
Папа.
Сердце Василисы ушло в пятки.
Она взяла телефон.
– Поставить на громкую? – спросила она.
Бабушка посмотрела на Степана.
Степан – на Василису.
И тихо сказал:
– Решай сама.
Опять.
Не приказ.
Не просьба.
Доверие.
Василиса нажала кнопку громкой связи.
– Пап?
Голос отца прозвучал устало, но спокойно:
– Вася. Ты в порядке?
– Да.
Пауза.
Он понял, что она не одна.
– Мария Петровна рядом?
– Да.
– Степан?
Василиса посмотрела на Степана.
– Тоже.
На другом конце повисла тишина.
Потом Александр Королёв тихо выдохнул.
– Значит, ты уже знаешь больше, чем должна была.
Василиса сжала телефон.
– Нет, пап. Я знаю меньше, чем должна была.
Никто на кухне не шелохнулся.
Даже бабушка.
Даже Степан.
Отец молчал долго.
Потом сказал:
– Ты права.
Василиса закрыла глаза.
Два слова.
Всего два.
Но она ждала их с момента приезда.
– Тогда расскажи, – сказала она. – Что происходит?
Александр ответил не сразу.
Когда заговорил, голос стал ниже.
– Не по телефону. Но скоро я приеду.
Бабушка резко подняла глаза.
Степан напрягся.
– Когда? – спросил он.
Василиса услышала, как отец на том конце чуть изменился. В его голосе появилась прежняя деловая жёсткость.
– Завтра ночью.
– Это плохая идея, – сказал Степан.
– Знаю.
– За вами могут идти.
– Уже идут.
Василиса похолодела.
– Пап…
– Вася, слушай меня внимательно. До моего приезда никуда не ходи одна. Не отвечай Сомову. Не верь ничему, что он скажет без доказательств.
– Он уже приезжал.
Тишина.
Очень страшная.
– Что? – голос отца стал ледяным.
– Вчера. Ночью. К бабушке.
Александр выругался.
Так коротко и зло, что Василиса впервые за долгое время услышала не отца, а человека, который действительно напуган.
– Степан был? – спросил он.
– Приехал.
– Хорошо.
Василиса сжала губы.
– Нет, пап. Не “хорошо”. Не делай вид, что всё идёт по плану.
Отец помолчал.
– План давно посыпался, – сказал он наконец.
Это признание испугало сильнее любых предупреждений.
Александр Королёв не говорил таких вещей.
Никогда.
– Завтра я всё объясню, – добавил он. – Обещаю.
– Правда?
– Правда.
– И про аварию?
На другом конце стало тихо.
Василиса смотрела на Степана.
Он не отвёл взгляд, но лицо стало напряжённым.
Отец сказал:
– И про аварию.
– И про Сомова?
– Да.
– И почему меня спрятал?
– Да, Вася.
Голос у него дрогнул.
Совсем немного.
– Всё.
Она закрыла глаза.
– Хорошо.
– Держись рядом с Марией Петровной. И со Степаном.
Василиса посмотрела на Степана.
Он сидел неподвижно.
И теперь она понимала, почему отцу было так легко сказать “со Степаном”. Не только потому, что доверял ему. Потому что между ними была общая боль, общий долг, общее прошлое.
– Я сама решу, рядом с кем держаться, – сказала она тихо.
Отец вздохнул.
– Да. Конечно.
Это “конечно” прозвучало непривычно.
Как будто он тоже учился.
Запоздало.
Неловко.
Но учился.
Связь начала пропадать.
Голос отца стал рваным:
– Люблю тебя.
– Я тоже, пап.
– Завтра. Ждите.
Звонок оборвался.
На кухне стало очень тихо.
Василиса положила телефон на стол.
