Текст книги "Деревня, гусь и мужчина моей мечты (СИ)"
Автор книги: Лекси Рей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)
– Да.
Это честное “да” ударило сильнее оправданий.
Василиса замолчала.
Мария Петровна смотрела на неё спокойно, но в глазах была боль.
– Твой отец испугался. Я тоже. Степан тоже.
– Степан не имеет права.
– Почему?
– Потому что он чужой.
Бабушка покачала головой.
– Уже нет.
Василиса отвернулась.
– Не говори так.
– Почему?
– Потому что тогда больнее.
Тишина.
Бабушка обняла её со спины.
Василиса сначала стояла напряжённо.
Потом сдалась.
Положила руки поверх бабушкиных и закрыла глаза.
– Я хочу знать, что происходит с папой.
– Знаю.
– И я узнаю.
– Знаю.
– Даже если вы все будете против.
– Вот это я тоже знаю.
В голосе бабушки послышалась улыбка.
Василиса всхлипнула и тут же разозлилась на себя.
– Я не плачу.
– Конечно нет.
– Это аллергия на заговоры.
– Очень распространённая.
Они постояли так ещё немного.
Потом бабушка сказала:
– Степан звонил.
Василиса напряглась.
– Зачем?
– Спросил, дошла ли ты.
– Вы сказали?
– Сказала, что не дошла, потому что ты была у Зины. Он выругался.
– Грубо?
– Тихо. Но выразительно.
Василиса сжала губы.
– Пусть привыкает.
– Он придёт.
– Нет.
– Придёт.
– Ба, я не хочу его видеть.
– Я верю.
– Правда?
– Нет.
– Ужасная женщина.
– Родная.
Степан пришёл ближе к закату.
Василиса знала, что он во дворе, ещё до того, как он постучал.
Потому что Бублик залаял радостно, Архип гоготнул возмущённо, а её собственное сердце повело себя как предатель.
Она сидела в комнате на втором этаже и смотрела в окно.
Степан стоял у калитки.
Не входил.
Просто стоял.
В тёмной футболке, с усталым лицом и руками в карманах. Смотрел на дом.
Ждал.
Бабушка снизу крикнула:
– Лиса!
– Я не выйду!
– Он стоит у ворот!
– Пусть стоит!
Пауза.
Потом бабушка:
– Я ему стул вынесу?
Василиса закрыла глаза.
– Ба!
Снизу послышался смешок.
Не бабушкин.
Степанов.
Вот же…
Она сорвалась с места, спустилась вниз и вышла на крыльцо.
– Вам смешно?
Степан поднял глаза.
– Немного.
– Отлично. Значит, совесть вас не мучает.
– Мучает.
Он сказал это просто.
Без защиты.
Без усмешки.
И Василиса на секунду потеряла весь заготовленный текст.
Потом вспомнила.
– Зачем пришли?
– Поговорить.
– Мы уже поговорили.
– Нет. Ты ушла.
– Потому что узнала, что меня обманывали.
– Я не обманывал.
– Не начинайте заново.
Степан открыл калитку, но не вошёл дальше.
– Можно?
– Нет.
Он остановился.
И это снова было почти хуже, чем если бы он спорил.
– Хорошо, – сказал он. – Тогда отсюда.
Василиса скрестила руки на груди.
– Говорите.
– Твой отец позвонил мне утром перед твоим приездом. Сказал, что у него проблемы. Что ему нужно отправить тебя к Марии Петровне. Попросил присмотреть. Не следить. Не контролировать. Просто быть рядом, если понадобится.
– А вы, конечно, согласились.
– Да.
– Почему?
– Потому что он мой друг.
– Друг, о котором я почему-то никогда не слышала.
– Мы давно не общались.
– Но стоило ему попросить – и вы сразу бросились спасать его дочь?
Степан посмотрел на неё.
– Да.
Василиса замолчала.
Слишком честно.
Слишком прямо.
– Почему? – спросила она тише.
Он несколько секунд молчал.
– Потому что однажды он спас меня.
Она не ожидала.
– От чего?
– От меня самого.
Василиса почувствовала, как злость сбилась.
Появилось любопытство.
И тревога.
– Что это значит?
– Это долгая история.
– У вас все истории долгие, когда вы не хотите рассказывать.
– Эта правда долгая.
– И вы не расскажете.
– Не сегодня.
Она горько усмехнулась.
– Конечно.
Степан сделал шаг ближе к крыльцу.
– Я виноват, что не сказал. Но не виноват в том, что беспокоюсь.
– Вы не имеете права беспокоиться обо мне только потому, что вас попросил мой отец.
– Я беспокоюсь уже не поэтому.
Слова упали между ними тихо.
И сразу стало трудно дышать.
Василиса вцепилась пальцами в перила.
– Не надо.
– Надо.
– Нет. Вы не можете сначала быть частью папиного плана, а потом говорить такие вещи.
– Знаю.
– Тогда зачем?
– Потому что ты хотела правду.
Она подняла глаза.
Степан стоял внизу, и вечерний свет ложился на его лицо. Он выглядел старше. Серьёзнее. Уставшим.
И очень настоящим.
– Правда в том, – сказал он, – что я обещал твоему отцу присмотреть за тобой. И правда в том, что уже на второй день понял: это будет сложнее, чем я думал.
– Потому что я городская катастрофа?
– Потому что ты не катастрофа.
Она замерла.
– А кто?
Степан посмотрел на неё так, что все слова стали слишком маленькими.
– Девушка, рядом с которой я забываю, что мне нельзя.
У Василисы перехватило дыхание.
Ночь будто приблизилась.
Всё вокруг стало тише: двор, дом, птицы, ветер в листьях.
– Нельзя? – повторила она едва слышно.
– Ты дочь моего друга. Тебе девятнадцать. Ты приехала сюда из-за опасности, о которой до конца не знаешь. Я должен был быть для тебя безопасным человеком.
– А стали?
– Не знаю.
Она смотрела на него и вдруг поняла, что он действительно не играет.
Не соблазняет ради скуки.
Не флиртует от привычки.
Он борется.
С собой.
С обещанием.
С ней.
И почему-то от этого злость стала ещё больнее.
– Вы были бы безопаснее, если бы не врали.
– Да.
– И если бы не смотрели на меня так.
– Как?
Она сжала губы.
– Вы знаете.
Он медленно выдохнул.
– Знаю.
Пауза.
Длинная.
Натянутая.
Василиса спустилась с крыльца на одну ступеньку.
Теперь они были почти на одном уровне.
– Я злюсь на вас, – сказала она.
– Знаю.
– Очень.
– Имеешь право.
– И я не знаю, могу ли доверять.
– Понимаю.
– И если вы снова будете что-то скрывать…
– Буду.
Она застыла.
– Что?
– Я не могу рассказать тебе то, что касается дел твоего отца. Не потому что считаю тебя ребёнком. А потому что это не моя тайна. Но всё, что касается меня, – скажу.
Василиса смотрела на него.
– Всё?
– Если спросишь.
– Почему вы уехали из города?
Он не отвёл взгляд.
– Из-за предательства. Денег. Друга, который оказался врагом. Женщины, которая выбрала не меня, а то, каким я мог стать. И потому что однажды я понял: если останусь, превращусь в человека, которого сам презираю.
Она молчала.
Это было больше, чем она ожидала.
– Кира? – спросила тихо.
– Часть этого. Не вся история.
– Вы её любили?
– Да.
Сердце кольнуло.
Она ненавидела это.
– Сейчас?
– Нет.
Ответ был быстрым.
Чётким.
Без сомнений.
И от этого стало легче.
Нельзя.
Но стало.
– А она вас?
Степан посмотрел в сторону.
– Она любит прошлое.
Василиса вспомнила слова бабушки.
Кира любит то, каким Степан мог бы быть.
– А вы? – спросила она.
– Что я?
– Любите прошлое?
Он посмотрел на неё.
– Нет.
И снова воздух между ними изменился.
Потому что это “нет” было не только про прошлое.
Оно было про сейчас.
Про неё.
Василиса почувствовала, как пальцы ослабли на перилах.
– Я всё ещё злюсь, – сказала она.
– Я понял.
– И не прощаю.
– Хорошо.
– И завтра, возможно, буду вести себя ужасно.
Угол его рта дрогнул.
– Возможно?
– Не обольщайтесь.
– Не буду.
Она посмотрела на него внимательно.
– Но вы больше не будете называть меня девочкой.
– Не буду.
– И командовать мной.
– Постараюсь.
– Степан.
– Хорошо. Буду просить.
– И не скрывать то, что касается нас.
Он замер.
Слово “нас” прозвучало случайно.
Но назад его уже нельзя было забрать.
Василиса сама услышала.
И он услышал.
– Нас? – тихо спросил он.
Она вспыхнула.
– Не цепляйтесь.
– Поздно.
– Вы ужасный.
– Знаю.
– И ещё я не хочу, чтобы вы провожали меня на расстоянии.
– Хорошо.
Она удивилась.
– Правда?
– Да.
– Вот так просто?
– Буду провожать рядом, если позволишь.
Василиса открыла рот.
Закрыла.
Степан улыбнулся.
Едва заметно.
Но уже теплее.
– Это была просьба, – сказал он. – Я тренируюсь.
Она отвернулась, чтобы он не увидел улыбку.
Не успела.
Он увидел.
Конечно.
– Не радуйтесь, – сказала она. – Я всё ещё злюсь.
– Запомню.
– И завтра не приходите.
– Хорошо.
Она прищурилась.
– Вы опять слишком быстро согласились.
– Потому что приду послезавтра.
– Невыносимый.
– Уже говорила.
С крыльца послышался голос бабушки:
– Может, чаю?
Они оба одновременно повернули головы.
Мария Петровна стояла в дверях с таким невинным видом, что это было почти преступно.
– Нет! – сказала Василиса.
– Да, – сказал Степан.
Она резко посмотрела на него.
– Вы же уходили.
– Нет. Ты сказала завтра не приходить. Про сегодня не было уточнений.
– Я вас…
– Укропом? Петрушки больше нет.
Василиса задохнулась от возмущения.
Бабушка рассмеялась.
И даже Архип у ворот издал звук, подозрительно похожий на одобрение.
Чай всё-таки был.
Потому что бабушка – это сила, против которой бессмысленно выстраивать оборону.
Степан сидел за столом напротив Василисы, пил чай, ел пирожок и выглядел почти прилично.
Почти.
Потому что каждый раз, когда их взгляды встречались, у Василисы внутри вспыхивало то самое опасное тепло.
Злость не прошла.
Обман не исчез.
Но теперь между ними хотя бы появилась честная трещина, через которую можно было говорить.
Мария Петровна, конечно, была довольна.
– Стёпа, варенье Нине передали?
– Передали.
– Лиса ферму посмотрела?
Василиса откашлялась.
– Посмотрела.
Степан отпил чай.
– Особенно быка.
Бабушка медленно повернула голову к внучке.
– Какого быка?
– Случайного, – быстро сказала Василиса.
– Бык не бывает случайным.
– В моей жизни – бывает.
Степан тихо усмехнулся.
Она пнула его под столом.
Вернее, попыталась.
Попала по ножке стула.
Больно было ей.
Степан опустил взгляд, потом поднял глаза.
– Осторожнее.
– Не начинайте.
– Я просил.
– Вы провоцировали.
Бабушка смотрела на них двоих с выражением человека, который только что получил лучший сериал сезона.
– Хорошо, – сказала она. – Завтра дождь будет.
– Откуда знаете? – спросила Василиса.
– Нога сказала.
– У вас тут всё сообщает новости? Нога, гусь, тётя Зина…
– И иногда здравый смысл, – добавил Степан.
– У вас он редко выходит на связь.
– Как твой интернет.
Василиса бросила в него салфеткой.
Он поймал.
Одной рукой.
Разумеется.
– Я начинаю жалеть, что мы помирились, – сказала она.
Степан посмотрел на неё.
– Мы помирились?
Она замерла.
– Нет.
– Жаль.
– Не жаль.
– Тогда зачем салфеткой бросаешься?
– Это акт агрессии.
– Похож на флирт.
Бабушка тихо кашлянула.
Василиса покраснела.
– Ба, скажи ему.
– Что?
– Что это не флирт.
Мария Петровна задумчиво посмотрела на салфетку в руке Степана.
– Не уверена.
– Предательница.
Степан улыбался уже открыто.
И Василиса вдруг поняла: вот таким он ей нравился опаснее всего.
Не мрачным.Не командующим.Не скрывающим.А улыбающимся на бабушкиной кухне, с чашкой чая в руке и взглядом, который всё равно обещал слишком много.
Позже, когда Степан ушёл, Василиса поднялась в комнату.
Телефон поймал связь у окна.
Сообщение от отца:
“Всё спокойно?”
Она посмотрела на экран.
Потом набрала:
“Я знаю, что ты попросил Степана присматривать за мной.”
Палец завис над кнопкой отправки.
Сердце билось быстро.
Она нажала.
Сообщение ушло не сразу.
Минуту висело с серой галочкой.
Потом отправилось.
Ответа не было долго.
Василиса сидела на подоконнике, глядя в темноту.
В соседнем дворе горел свет.
Степан тоже не спал.
Она уже хотела убрать телефон, когда пришёл ответ.
Короткий.
“Прости.”
Всего одно слово.
И почему-то оно оказалось тяжелее длинных объяснений.
Следом пришло второе сообщение:
“Я хотел, чтобы ты была в безопасности.”
Василиса закрыла глаза.
Она злилась.
Очень.
Но за злостью была любовь.
И страх.
За отца. За себя. За всё, что разворачивалось где-то там, в Москве, пока она сидела в деревне у окна.
Она написала:
“Я не вещь, которую можно спрятать.”
Ответ пришёл почти сразу:
“Знаю.”
Потом:
“Но ты моя дочь.”
Слёзы снова подступили.
Она быстро вытерла щёку.
– Ненавижу вас всех, – прошептала она. – За то, что любите неправильно.
Телефон завибрировал ещё раз.
“Степану можно доверять.”
Василиса посмотрела в окно.
На свет в соседнем дворе.
На тёмный силуэт мужчины, который вышел на крыльцо, будто тоже смотрел в её сторону.
Она набрала:
“Пока не знаю.”
И отправила.
Потом добавила уже себе под нос:
– Но очень боюсь, что хочу.
За окном тихо шумел ветер.
Где-то внизу Архип гоготнул во сне.
А Василиса впервые за эти дни поняла: настоящая опасность была не в том, что Степан оказался человеком отца.
Опасность была в том, что даже после этого ей хотелось верить именно ему.
Если глава вам понравилась, поддержите пожалуйста её оценкой . Ваша Лекси
Глава 6 Дождь, чужая рубашка и очень плохая идея
Глава 6 Дождь, чужая рубашка и очень плохая идея
Бабушкина нога оказалась надёжнее любого прогноза погоды.
Утром небо над Студёным висело низко, серо и тяжело, будто кто-то натянул над деревней мокрое одеяло. Воздух пах дождём, землёй и тревожным ожиданием. Куры ходили по двору нервно, Бублик лежал у крыльца и вздыхал, а Архип стоял посреди двора так величественно, словно лично вызвал непогоду и теперь принимал результат.
Василиса вышла на крыльцо с чашкой чая, посмотрела на небо и сказала:
– Ну что, деревня, сегодня настроение “русская тоска”?
Архип гоготнул.
– Ты вообще молчи. У тебя каждый день такое лицо.
Из дома донёсся голос бабушки:
– Лисонька, не задирай гуся. Перед дождём он нервный.
Василиса повернулась к двери.
– Ба, он нервный с рождения.
Мария Петровна появилась на пороге с полотенцем в руках.
– Архип – птица тонкой душевной организации.
– Архип – пернатый бандит.
Гусь вытянул шею.
Василиса сделала шаг назад.
– Я говорю это с уважением.
Бабушка усмехнулась и повесила полотенце на верёвку под навесом.
– Сегодня далеко не ходи. Дождь будет сильный.
– Я планировала сидеть дома, пить чай, страдать без интернета и изображать интеллигентную ссыльную.
– Хороший план.
– Спасибо. Я взрослею.
– Стёпа утром заходил.
Василиса очень старалась не отреагировать.
Не получилось.
Чашка в руке едва заметно дрогнула.
– Зачем?
– Привёз молоко.
– У нас было молоко.
– Теперь больше.
– Ба.
– Что?
– Он приходил ко мне?
– Нет. Ты спала.
– И ты его не впустила?
– Впустила. Он молоко на кухню поставил.
Василиса медленно посмотрела на бабушку.
– То есть пока я спала, в доме был Степан.
– Не в твоей комнате же.
– Это не аргумент.
– Очень даже. Мужчина зашёл на кухню, поставил молоко, выпил чай и ушёл.
– Выпил чай?
– А что, мне его на пороге держать?
– Ба, мы с ним вчера выясняли границы.
– Вот я и выяснила: граница кухни для него открыта.
Василиса закрыла глаза.
– Ты невозможна.
– Родная.
– И что он сказал?
Бабушка улыбнулась.
Слишком быстро.
– А тебе не всё равно?
– Мне просто нужно знать, что обсуждалось в моё отсутствие.
– Конечно.
– Ба.
– Сказал, что сегодня будет занят на ферме. Перед дождём работы много.
– И всё?
– Ещё спросил, как ты.
Василиса отвела взгляд к двору.
– И что ты сказала?
– Что рыжие ведьмы после ссор обычно выживают.
– Ба!
– А что? Правда.
– Ты назвала меня ведьмой?
– Любя.
Василиса спрятала улыбку в чашке.
Вчерашний разговор всё ещё сидел внутри тяжёлым камнем. То, что Степан знал её отца. То, что отец попросил присматривать за ней. То, что все вокруг молчали.
Но рядом с этой злостью теперь было что-то ещё.
Не прощение.
Нет.
До прощения было далеко.
Скорее тонкая трещинка, через которую просачивалось понимание: Степан не был врагом. Он правда пытался защитить. Просто сделал это так, как взрослые мужчины часто делают всё важное – молча, неправильно и с выражением лица “я всё контролирую”, хотя на самом деле давно уже нет.
Василиса поставила чашку на перила.
– Он оставил что-нибудь?
– Молоко.
– Кроме молока.
– Термос.
– Термос?
– Забыл на лавке. Или сделал вид, что забыл.
Василиса повернулась так резко, что Архип насторожился.
– Что значит “сделал вид”?
– Мужчины иногда оставляют вещи там, куда хотят вернуться.
– Это ты из какого учебника?
– Из жизни.
Бабушка ушла в дом, оставив Василису на крыльце с серым небом, гусём и крайне неприятной мыслью.
Степан оставил термос.
Может, случайно.
Может, нет.
И если она его вернёт, это будет просто вежливо.
Не потому что ей хотелось его увидеть.
И не потому что ей нужно было понять, как он сегодня посмотрит на неё после вчерашнего.
И уж точно не потому что его “я беспокоюсь уже не поэтому” весь вечер звучало у неё в голове, мешая спать.
Нет.
Просто термос.
Предмет быта.
Абсолютно безопасный.
Василиса посмотрела на небо.
Первые капли дождя упали на пыльную дорожку.
– Я никуда не пойду, – сказала она сама себе.
Архип гоготнул.
Скептически.
– Не провоцируй.
Через сорок минут Василиса шла по дороге к ферме с термосом в руке и зонтом над головой.
Разумеется.
Потому что человек, который говорит “я никуда не пойду”, в её случае обычно имеет в виду: “я пойду, но с внутренним протестом”.
Дождь пока был мелкий, но настойчивый. Он шуршал по листьям, прибивал пыль, делал деревню более тёмной, пахнущей мокрой землёй и чем-то уютным. Василиса надела джинсы, белую футболку и лёгкую куртку, но всё равно чувствовала, как влажный воздух цепляется за волосы, вытягивая из них аккуратность.
За ней шёл Архип.
Да.
Именно шёл.
На расстоянии трёх метров.
Как телохранитель, которого никто не нанимал.
Василиса остановилась.
Гусь тоже остановился.
– Ты куда?
Архип молчал.
– Нет. Ты не идёшь со мной.
Гусь сделал вид, что смотрит на траву.
– Я серьёзно. Это личный визит.
Архип гоготнул.
– Не такой личный!
Мимо проехал Ваня на велосипеде в дождевике кислотно-жёлтого цвета. Увидев эту сцену, он притормозил.
– Василиса, ты с Архипом гуляешь?
– Нет. Он меня преследует.
Ваня кивнул.
– Бывает.
– Что значит “бывает”?
– Он Стёпу тоже иногда провожает. Проверяет, куда идёт.
– То есть Архип – деревенская налоговая?
– Типа того.
Ваня посмотрел на термос в её руке и ухмыльнулся.
– К Стёпе?
– Термос вернуть.
– Конечно.
– Ваня.
– Что?
– Езжайте.
– Уже.
Он поехал дальше, но через плечо крикнул:
– Если что, у клуба вечером кино показывают! На проекторе! Правда, если свет не вырубят!
– Спасибо за культурную программу! – крикнула она в ответ.
Архип снова сделал шаг.
– Ты остаёшься, – сказала Василиса.
Гусь не остался.
К ферме они подошли вдвоём.
Василиса – с зонтом.
Архип – с видом начальника проверки.
На ферме было шумно и суетно.
Люди торопились убрать ящики под навес, закрыть теплицы, завести животных в укрытие. Дождь усиливался, барабанил по крышам сараев, стекал с ворот и превращал землю в тёмную липкую грязь.
Василиса остановилась у входа, пытаясь не испачкать кроссовки окончательно.
Попытка была обречена.
Мишка выскочил из-за сарая с мешком на плече и чуть не врезался в неё.
– О! Термос принесла?
– У вас тут все уже знают?
– Стёпа сказал, если зайдёшь, провести к конюшне.
Василиса медленно вдохнула.
– Он сказал “если”?
– Ага.
– Не “когда”?
Мишка задумался.
– Кажется, “когда”.
– Вот же…
– Что?
– Ничего. Веди.
Мишка посмотрел на Архипа, который важно вошёл во двор следом.
– А это зачем?
– Делегация.
– Понятно.
На полпути к конюшне дождь внезапно усилился так, будто небо решило перестать сдерживаться. Капли крупно ударили по зонту, ветер дёрнул его в сторону, и Василиса едва удержала ручку.
– Быстрее! – крикнул Мишка.
Они почти добежали до навеса, когда сильный порыв ветра вывернул зонт наружу.
– Нет! – возмутилась Василиса. – Это итальянский зонт!
Дождь не впечатлился.
Зонт согнулся в позу умирающего лебедя.
Архип, видимо, решил, что странный предмет напал первым, и бросился на него с боевым гоготом.
– Архип! – крикнула Василиса. – Не смей!
Поздно.
Гусь атаковал зонт.
Мишка захохотал.
Василиса пыталась удержать термос, зонт и остатки достоинства одновременно. Зонт трепыхался, Архип бил клювом по ткани, дождь лил ей за воротник, а где-то совсем рядом раздался знакомый голос:
– Что здесь происходит?
Василиса замерла.
Потом медленно повернула голову.
Степан стоял у входа в конюшню.
В тёмной мокрой футболке, с закатанными рукавами, волосы прилипли ко лбу, на лице – выражение человека, который за последние дни уже ничему не удивляется, но всё ещё старается.
Его взгляд прошёл по ней.
По мокрым рыжим волосам.
По куртке, с которой стекала вода.
По термосу в руке.
По зонту, который Архип добивал у её ног.
– Я принесла термос, – сказала Василиса с максимально возможным достоинством.
Архип победно вырвал из зонта кусок ткани.
Степан посмотрел на гуся.
Потом на Василису.
– Вижу.
– Это был хороший зонт.
– Был.
– Ваш гусь его убил.
– Он не мой.
– Все преступные элементы в этой деревне почему-то не ваши, но слушаются вас.
Степан подошёл ближе и протянул руку.
– Дай термос.
Она сунула ему термос.
– Пожалуйста.
– Спасибо.
– Всё. Я пошла.
Громыхнул гром.
Так близко, что Василиса вздрогнула.
Степан сразу заметил.
– Не пойдёшь.
Она мгновенно прищурилась.
– Это приказ?
Он сжал челюсть.
Пауза.
Видно было, как человек внутренне наступает на собственную гордость и учится жить заново.
– Просьба, – сказал он. – Пережди дождь здесь. Пожалуйста.
Василиса моргнула.
Вот так.
Пожалуйста.
Без командного тона.
Без “я сказал”.
Просто просьба.
Нечестно.
Как спорить с человеком, который начал исправляться прямо на твоих глазах?
– Я могла бы дойти, – сказала она уже слабее.
– Могла бы. Но промокла сильнее, чем сейчас.
– Я уже промокла.
– Именно.
Мишка кашлянул.
– Я пойду мешки проверю.
– Иди, – сказал Степан.
Мишка ушёл, но перед этим успел показать Василисе большой палец.
Она мысленно пообещала ему месть.
Степан поднял с земли остатки зонта.
Архип стоял рядом и выглядел довольным.
– Архип, – сказал Степан тихо.
Гусь отвернулся.
– Скотина пернатая.
Василиса фыркнула.
– Вы только что оскорбили тонкую душевную организацию.
– Она переживёт.
Он посмотрел на неё.
– Идём внутрь.
– Куда?
– В конюшню. Там сухо.
– У вас все романтические места начинаются со слов “там сухо”?
Степан замер.
Она тоже.
Фраза вылетела случайно.
Очень случайно.
Но уже поздно.
Угол его рта едва заметно дрогнул.
– А мы выбираем романтическое место?
Василиса почувствовала, как щеки горят, несмотря на дождь.
– Нет. Мы выбираем место, где я не умру от переохлаждения.
– Тогда точно внутрь.
В конюшне пахло сеном, деревом, лошадьми и дождём, который стучал по крыше так громко, будто пытался пробиться внутрь. Было тепло и полутемно. В стойлах тихо фыркали лошади, где-то под потолком капала вода, а в углу стояли сложенные одеяла и мешки с кормом.
Василиса сняла мокрую куртку и тут же поёжилась.
Футболка прилипла к спине.
Рыжие волосы намокли, отдельные пряди липли к щекам и шее.
Степан посмотрел – и сразу отвёл взгляд.
Слишком резко.
Василиса заметила.
И внутри, несмотря на холод, стало жарко.
– У тебя зубы стучат, – сказал он.
– Это художественный эффект.
– Конечно.
Он прошёл к шкафу у стены, достал сухую мужскую рубашку – тёмно-зелёную, фланелевую – и протянул ей.
– Надень.
Она посмотрела на рубашку.
Потом на него.
– Это опять просьба?
– Это предложение не простыть.
– А если откажусь?
– Буду стоять здесь и страдать от собственной бесполезности.
– Драматично.
– Учусь у тебя.
Василиса взяла рубашку.
Она была тёплая.
И пахла им.
Слабо, но отчётливо: дерево, мыло, дым, что-то терпкое и мужское.
Это было очень плохой идеей.
Очень.
– Мне где переодеться?
Степан указал на небольшую комнату сбоку.
– Там подсобка. Я отвернусь.
– А вдруг не отвернётесь?
Он посмотрел на неё.
Серьёзно.
– Отвернусь.
И вот именно от этой серьёзности стало почему-то труднее дышать.
Она ушла в подсобку, закрыла за собой деревянную дверь и прислонилась к ней спиной.
– Так, – прошептала себе. – Просто рубашка. Просто фермер. Просто дождь.
Футболка снялась с трудом, потому что влажная ткань цеплялась за кожу. Василиса быстро натянула рубашку Степана. Та оказалась огромной – почти до середины бёдер. Рукава закрывали ладони. Ткань была мягкой, нагретой его телом или просто хранившей запах.
Она застегнула пуговицы, посмотрела вниз и тихо выругалась.
Потому что выглядело это не “практично”.
Это выглядело…
Слишком интимно.
Как будто она не просто пережидает дождь на ферме.
Как будто она уже принадлежит этому месту.
Его рубашке.
Его запаху.
Его взгляду, который наверняка станет невозможным, когда она выйдет.
– Соберись, Королёва, – прошептала она.
Потом открыла дверь.
Степан стоял у стойла Грозы, повернувшись спиной. Услышав её шаги, обернулся.
И замер.
Вот прямо совсем.
Василиса сразу поняла: да.
Взгляд стал невозможным.
Он скользнул по ней всего на секунду. Очень быстро. Почти прилично.
Но этой секунды хватило, чтобы у неё внутри что-то вспыхнуло.
Рубашка была слишком большой. Волосы мокрые. Ноги в джинсах, кроссовки в грязи, лицо без привычного контроля.
А он смотрел так, будто все её столичные платья не производили такого эффекта, как его старая фланелевая рубашка на ней.
– Что? – спросила она, пытаясь звучать дерзко.
Голос вышел тише обычного.
– Ничего.
– У вас опять лицо “ничего”.
– Да.
– И что оно означает?
Степан медленно выдохнул.
– Что рубашка тебе идёт.
Сердце предательски ударило.
– Белое тоже шло.
– Это лучше.
– Потому что ваше?
Он посмотрел ей в глаза.
Пауза.
Дождь грохотал по крыше.
Лошади тихо шевелились в стойлах.
– Да, – сказал он.
Просто.
Низко.
Без усмешки.
Василиса перестала дышать на секунду.
– Степан…
– Я знаю.
– Что знаете?
– Что не должен был это говорить.
Она сжала пальцы в слишком длинных рукавах.
– А вы много чего не должны.
– Очень много.
– И всё равно говорите.
– Не всегда успеваю остановиться рядом с тобой.
Слова были тихими, но ударили сильнее грома.
Василиса опустила взгляд.
На его руки.
На свои рукава.
На мокрую куртку, брошенную на ящик.
Ей нужно было злиться.
Она всё ещё злилась.
Но злость становилась странной. Тёплой. Беспомощной. Она уже не защищала так хорошо, как раньше.
– Я не простила вас, – сказала Василиса.
– Знаю.
– И отца тоже.
– Понимаю.
– Но я не хочу, чтобы вы снова делали вид, будто между нами ничего нет.
Степан застыл.
Впервые она сказала это прямо.
Не намёком. Не колкостью. Не вопросом.
Между нами.
Он медленно подошёл ближе.
Не вплотную.
Но достаточно, чтобы она почувствовала его тепло.
– А что между нами есть, Лиса?
Имя прозвучало мягко.
Тихо.
Почти опасно.
Василиса подняла глаза.
– Я спросила первая.
Он едва заметно улыбнулся.
– Нет. Ты сказала.
– Тогда отвечайте.
– Есть притяжение, от которого у меня сносит голову.
Она замерла.
Он продолжил, глядя прямо:
– Есть твой отец, которому я дал слово. Есть разница в возрасте, из-за которой я каждую минуту напоминаю себе быть умнее. Есть то, что ты приехала сюда не от хорошей жизни. Есть опасность, о которой я не могу тебе рассказать. И есть ты в моей рубашке, из-за чего все разумные доводы звучат всё слабее.
Василиса молчала.
Потому что такого ответа она не ожидала.
Ни одной шутки.
Ни одной попытки спрятаться.
Только правда.
Не вся.
Но его – да.
– Мне девятнадцать, – сказала она.
– Я помню.
– Но я не ребёнок.
– Я уже понял.
– Я могу ошибаться.
– Все могут.
– И могу хотеть то, что мне, возможно, не стоит хотеть.
Его взгляд стал темнее.
– Не продолжай, если не уверена.
– Почему?
– Потому что я и так держусь на честном слове.
Внутри у неё всё дрогнуло.
Горячо.
Сильно.
Пугающе.
Она сделала шаг ближе сама.
– А если я хочу, чтобы вы перестали держаться?
Степан резко выдохнул.
Его лицо стало жёстким, собранным, будто он физически заставил себя не двинуться.
– Лиса.
– Что?
– Не играй.
– Я не играю.
– Ты злишься.
– Да.
– Тебе больно из-за отца.
– Да.
– Ты можешь хотеть не меня, а доказать себе, что сама решаешь.
Василиса почувствовала, как слова задели.
Но не потому, что были обидными.
Потому что были умными.
Потому что он видел.
Слишком хорошо.
– А вы всегда так портите моменты психологическим анализом?
– Только когда пытаюсь не наделать ошибок.
– Может, я сама хочу ошибиться.
– А я не хочу быть твоей ошибкой.
Она замолчала.
Эта фраза прозвучала так тихо, что почти потерялась в шуме дождя.
Но Василиса услышала.
И злость вдруг снова стала мягче.
– Вы боитесь не меня, – сказала она.
– Нет.
– Себя?
Он посмотрел на неё.
И не ответил.
Ответ был в молчании.
Она подошла ещё на шаг.
Теперь между ними оставалось совсем мало места.
Его рубашка касалась её колен, мокрые волосы лежали на плечах, сердце стучало так громко, что, наверное, слышала даже Гроза.
– Я не прошу вас обещать мне вечность, – сказала Василиса. – И не прошу забыть, кто мой отец. Но не решайте за меня, что я чувствую. Я ненавижу, когда за меня решают.
Степан поднял руку.
Медленно.
Так, чтобы она успела отступить, если захочет.
Она не отступила.
Его пальцы коснулись её мокрой пряди у виска. Осторожно убрали её за ухо.
Так просто.
Так нежно.
Что у Василисы перехватило горло.
– Я стараюсь, – сказал он.
– Плохо.
– Знаю.
– Тренируйтесь.
Он улыбнулся.
Едва заметно.
Потом его взгляд опустился к её губам.
На этот раз он не успел скрыть.
Василиса почувствовала, как всё тело напряглось в ожидании.
Он был близко.
Слишком близко.
Она могла сделать ещё полшага.
Могла.
И он бы, наверное, не отступил.
Или отступил бы.
И это неизвестно было почти невыносимым.
– Если я сейчас тебя поцелую, – сказал Степан низко, – назад будет сложнее.
– А вы планировали назад?
Он закрыл глаза на секунду.
– Я планировал быть разумным.
– И как?
– Плохо.
Василиса поднялась на носки.
Совсем немного.
Этого хватило, чтобы воздух между ними стал горячим.
Он наклонился.
Медленно.
Давая ей время передумать.
Она не передумала.
Их губы почти коснулись.
Почти.
Почти – самое жестокое слово на свете.
Потому что именно в этот момент снаружи раздался истошный крик Мишки:
– Стёпа! Там Гром ворота выбил!
Степан застыл.
Василиса тоже.
Где-то за стеной грохнуло.
Потом Бублик залаял.
Архип гоготнул так, будто лично предсказывал катастрофу.
Степан резко отстранился.
– Чёрт.
Василиса медленно выдохнула.
– Конечно. Бык.
– Оставайся здесь.
Она вскинула голову.
Он успел сам себя остановить.
– Пожалуйста, – добавил он.
Это было почти смешно.
Если бы её губы всё ещё не горели от несостоявшегося поцелуя.
– Идите уже, – сказала она.
Он посмотрел на неё ещё секунду.
Так, будто хотел сказать что-то.
Или закончить начатое.
Потом развернулся и выбежал под дождь.
Василиса осталась в конюшне одна.
В его рубашке.
С мокрыми волосами.
С сердцем, которое вело себя неприлично.
– Ну прекрасно, – сказала она Грозе, которая спокойно жевала сено. – Нас прервал бык.
Лошадь фыркнула.
– Не смотри так. У тебя личная жизнь тоже не сахар, тебя зовут Гроза.
Снаружи доносились крики, топот, лай и гусиное участие в драме.
Василиса подошла к дверям и выглянула.
Дождь лил стеной.
Во дворе царил хаос.
Мишка бежал с верёвкой. Бублик носился кругами, уверенный, что всё это игра. Архип гонялся за Бубликом. Гром, огромный тёмный бык, действительно стоял возле открытых ворот и выглядел так, будто собирался переосмыслить границы фермерского хозяйства.
А Степан шёл к нему.
Спокойно.
Без резких движений.
Под дождём.
Мокрая футболка прилипла к спине, волосы потемнели от воды, плечи были напряжены. Он говорил что-то низко, ровно, вытянув руку вперёд.
Василиса смотрела, забыв дышать.
Это было не кино.
Не красивая сцена для впечатления.
