Текст книги "Деревня, гусь и мужчина моей мечты (СИ)"
Автор книги: Лекси Рей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)
Глава 10 Когда страх становится громче дождя
Глава 10 Когда страх становится громче дождя
Василиса не сразу поняла, что смотрит не на отца.
Голос был папин.
Слабый, хриплый, почти сорванный:
– Вася… не подходи.
Но из темноты между деревьями вышел Виктор Сомов.
В дорогом пальто, испачканном грязью по подолу. Волосы намокли, на лице застыла всё та же аккуратная вежливость, только теперь она казалась не маской, а частью чего-то гораздо более неприятного. В правой руке он держал телефон Александра Королёва.
Телефон отца.
Василиса сделала шаг вперёд, даже не заметив этого.
Степан тут же выставил руку, останавливая её.
Не грубо.
Но крепко.
– Не двигайся, – сказал он тихо.
Она услышала его, но всё внутри уже рвалось туда, в темноту.
К разбитой машине.
К крови на руле.
К голосу отца, который только что прозвучал где-то рядом.
– Где он? – спросила Василиса.
Голос у неё был странный. Ровный. Почти чужой.
Сомов посмотрел на неё с мягким сожалением, будто они встретились не на мокрой лесной дороге рядом с аварией, а в кабинете врача, где он вынужден сообщить неприятные новости.
– Жив.
Василиса вдохнула слишком резко.
Одно слово.
Жив.
На секунду оно удержало её от паники.
Но только на секунду.
– Где? – повторила она.
Сомов поднял телефон отца чуть выше.
– Недалеко. Но сейчас важно не это.
Степан сделал шаг вперёд.
– Ошибаешься.
Сомов перевёл взгляд на него.
В этот момент Василиса впервые увидела, что Сомов не так спокоен, как хочет казаться. Его пальцы сжимали телефон слишком сильно. На виске билась жилка. Пальто было не просто мокрым – на одном рукаве темнело пятно, похожее на грязь, но слишком густое.
Кровь?
Василиса не знала.
И от этого стало ещё страшнее.
– Орлов, – сказал Сомов. – Вы всё ещё изображаете сторожевого пса?
Степан не ответил сразу.
Он стоял перед Василисой, чуть закрывая её собой. Спина напряжена, плечи неподвижны, голос низкий, собранный.
– Где Александр?
– Вы не в том положении, чтобы задавать вопросы.
– А ты не в том, чтобы уйти отсюда целым, если с ним что-то случилось.
Сомов усмехнулся.
Но глаз не отвёл.
Василиса стояла за плечом Степана и чувствовала, как страх превращается во что-то другое. В холод. В ясность. В злость, которая не кричит, а считает.
Сомов хотел, чтобы она сорвалась.
Чтобы побежала в лес.
Чтобы начала умолять, плакать, требовать.
Он ждал слабое место Александра Королёва.
Но слабые места иногда умеют кусаться.
– Что вам нужно? – спросила она.
Степан чуть повернул голову, но не сказал ни слова.
Василиса почувствовала его напряжение. Он хотел остановить её. Хотел убрать подальше от разговора, заслонить, решить сам. Но после кухни, после её “я сама решу”, после того, как он позволил ей поехать, он не мог снова сделать из неё ребёнка.
И не сделал.
Просто остался рядом.
Это странно придало сил.
Сомов посмотрел на неё внимательнее.
– Ваш отец взял документы, которые ему не принадлежат.
– Вы уже говорили.
– Сегодня он вёз их сюда.
– Зачем?
– Чтобы спрятать. Или передать Орлову. Или сделать очередную героическую глупость. Александр всегда любил красиво осложнять жизнь.
Василиса сжала руки в кулаки.
– Если вы хотите, чтобы я вам поверила, называйте вещи точнее.
Сомов слегка прищурился.
Её спокойствие ему не понравилось.
Хорошо.
– Флешка, – сказал он. – Небольшой накопитель. На нём материалы по нескольким финансовым схемам, незаконным перевозкам, фиктивным компаниям и одному старому делу, которое ваш отец когда-то вытащил из грязи.
Василиса почувствовала, как Степан рядом стал неподвижным.
Авария.
Аня.
Грузовик.
Компания, которая пыталась всё замять.
– Значит, папа не взял чужое, – сказала она тихо. – Он сохранил доказательства.
Сомов усмехнулся.
– Вы говорите его словами.
– Нет. Я думаю своей головой.
На лице Сомова впервые мелькнуло раздражение.
Короткое.
Но настоящее.
– Умная девочка.
Степан сделал ещё шаг.
– Не называй её так.
Сомов посмотрел на него с почти искренним интересом.
– Вот как. Значит, слухи не врут.
Василиса почувствовала, как внутри вспыхнуло что-то горячее – не страх, а злость за эту интонацию. Сомов не сказал ничего прямо. Но в его взгляде было достаточно грязного намёка, чтобы стало противно.
Степан не повёлся.
Только голос стал ниже:
– Последний раз спрашиваю. Где Александр?
Из леса донёсся слабый шум.
Не ветка.
Не животное.
Кашель.
Василиса резко повернула голову.
– Папа?
Сомов чуть сместился, перекрывая направление взглядом.
– Не советую.
Степан тоже услышал.
И Василиса увидела, как он оценивает расстояние. До Сомова. До деревьев. До машины. До неё.
Он считал быстрее, чем говорил.
И, возможно, именно это однажды спасало людей.
Или не спасло.
Мысль мелькнула больно, но сейчас не было времени.
– Что с ним? – спросила Василиса.
– Ничего смертельного, если вы не станете упрямиться.
– Вы его ранили?
– Он сам не справился с дорогой.
– Врёте.
Сомов улыбнулся.
– У вас семейная привычка.
Василиса сделала вдох.
Слишком влажный, холодный воздух обжёг лёгкие.
Она знала: надо тянуть время.
Отец где-то рядом. Ранен. Возможно, слышит их. Возможно, пытается уйти. Возможно, не может двигаться.
Телефон Степана в кармане.
Пикап за спиной.
Старый тракт. Грязь. Темнота. До деревни недалеко, но достаточно далеко, чтобы никто не услышал крик.
Кроме…
Василиса вдруг вспомнила красные сапоги с ромашками.
Нет. Не сапоги.
Мишка.
Нина.
Ферма.
Степан говорил: старый тракт к мельнице. После дождя дорогу подмыло. Если отец едет туда, Степан выедет навстречу. Наверняка он не сказал никому? Или сказал?
Она скосила глаза на Степана.
Он стоял спокойно.
Слишком спокойно.
И вдруг Василиса поняла: он не приехал бы один, ничего не предусмотрев.
Не после Сомова.
Не после звонка отца.
Не с ней в машине.
В груди стало чуть легче.
Совсем немного.
Сомов протянул руку.
– Мне нужна флешка.
– У нас её нет, – сказала Василиса.
– Значит, она у вашего отца.
– Тогда спрашивайте у него.
– Он сейчас не в состоянии вести конструктивный диалог.
Степан резко двинулся вперёд.
Сомов отступил и поднял вторую руку.
Только теперь Василиса увидела пистолет.
Маленький.
Чёрный.
Почти нереальный в его аккуратной руке.
Мир сузился.
Степан остановился мгновенно.
– Спокойно, – сказал Сомов. – Я не хочу стрелять. Поверьте, это создаст лишние сложности.
Василиса смотрела на оружие и вдруг поняла, что страх бывает разным.
Один – шумный. Он заставляет кричать, плакать, бежать.
Другой – ледяной. Он отрезает всё лишнее.
Сейчас пришёл второй.
Она стояла очень ровно.
Слышала, как капает вода с веток. Как тихо работает двигатель пикапа. Как где-то в лесу отец снова кашлянул – слабее.
И как Степан дышит.
Редко.
Сдержанно.
Он боялся.
Но не за себя.
За неё.
Опять.
– Уберите пистолет, – сказала Василиса.
Сомов даже не посмотрел на неё сначала.
Потом улыбнулся.
– Вы смелая. Это у вас от отца. К сожалению.
– Смелость тут ни при чём. Вы стоите на дороге с оружием, рядом разбитая машина, мой отец ранен, а вы рассказываете про документы. Если вы выстрелите, флешку это вам не принесёт.
Сомов посмотрел на неё иначе.
Внимательнее.
Василиса почувствовала, как Степан едва заметно повернул голову. Он тоже слушал.
И, кажется, впервые за вечер не просто защищал её.
Он позволил ей говорить.
– Вы хотите обмен, – продолжила она. – Флешка на отца.
– Умница.
– Тогда мне нужно его увидеть.
– Нет.
– Да. Иначе я не поверю, что он жив.
– Вы слышали его голос.
– Я слышала телефон. Вы могли записать.
Сомов молчал секунду.
Василиса поняла, что попала.
– Покажите отца, – сказала она. – Потом будем говорить.
Сомов явно колебался.
Степан стоял неподвижно, но она чувствовала: он готов броситься в любую секунду, если Сомов приблизится слишком сильно.
И это могло закончиться выстрелом.
Нельзя.
Нельзя дать им сорваться.
– Хорошо, – сказал Сомов наконец. – Только без героизма.
Он сделал шаг в сторону и коротко кивнул в темноту.
– Александр Сергеевич. Ваша дочь волнуется. Проявите себя.
Несколько секунд ничего не происходило.
Потом между деревьями послышался шорох.
Василиса не выдержала и шагнула вперёд.
Степан удержал её за локоть.
Она сначала хотела вырваться.
Но потом увидела отца.
Александр Королёв вышел из темноты, опираясь рукой о ствол сосны.
Нет.
Не вышел.
Почти выпал.
Рубашка на плече была разорвана. На лбу – кровь. Лицо бледное, губы сжаты, правая рука прижата к боку. Он держался на ногах только за счёт упрямства, которое Василиса слишком хорошо знала.
– Папа, – выдохнула она.
Отец поднял глаза.
И в них было столько боли и любви, что у неё внутри всё рухнуло.
– Стоять, Вася, – сказал он хрипло.
Даже сейчас.
Даже раненый.
Он командовал.
И от этого ей впервые захотелось не спорить, а заплакать.
– Пап…
– Я сказал, стоять.
Степан рядом тихо произнёс:
– Саша.
Отец перевёл на него взгляд.
Между ними за одну секунду прошло слишком много. Старое. Тяжёлое. Мужское. То, чего Василиса ещё не знала.
– Прости, – сказал Александр.
Степан сжал челюсть.
– Потом.
Сомов усмехнулся.
– Какая трогательная встреча.
Александр посмотрел на него.
Даже раненый, в грязи, с кровью на лице, её отец умудрялся выглядеть так, будто всё ещё сидит за столом переговоров и решает, кому принадлежит воздух в комнате.
– Сомов, – сказал он. – Ты всегда был мелким. Даже с оружием.
Сомов перестал улыбаться.
– А вы всегда считали себя умнее остальных.
– Я и был умнее.
– Не сегодня.
– Особенно сегодня.
Василиса увидела, как рука Сомова с пистолетом напряглась.
– Пап, – быстро сказала она.
Александр не отвёл взгляда от Сомова.
– Вася, слушай меня.
– Не надо сейчас лекций.
– Флешка не у меня.
Сомов резко шагнул к нему.
– Что?
Степан напрягся.
Василиса тоже.
Александр усмехнулся, но тут же поморщился от боли.
– Я же сказал, ты мелкий. Думаешь, я повёз бы единственный носитель через размытую дорогу, зная, что за мной идут?
Сомов побледнел от злости.
– Где она?
– Там, куда тебе не добраться.
– Не играйте со мной.
– Я уже сыграл. Ты проиграл, просто ещё не понял.
На секунду Василиса увидела прежнего отца.
Того самого, из Москвы.
Сильного.
Невыносимого.
Опасного в переговорах.
И совершенно невозможного в своей привычке даже с разбитой головой выглядеть победителем.
Но сейчас это было не красиво.
Это было страшно.
Потому что Сомов держал пистолет.
А отец не умел вовремя замолчать.
– Где флешка? – повторил Сомов.
Александр посмотрел на Василису.
Всего на секунду.
Но этого хватило.
Что-то в его взгляде изменилось. Едва заметно.
Василиса вдруг вспомнила оборванную фразу по телефону:
“Флешка в…”
Что он хотел сказать?
В машине?
В доме?
У бабушки?
Нет.
Если он знал, что его ведут, он не привёз бы её прямо сюда.
Тогда где?
Отец продолжал смотреть на неё.
И потом, еле заметно, опустил взгляд.
Не на машину.
Не на дорогу.
На её сапоги.
Красные.
С ромашками.
Василиса похолодела.
Нет.
Нет, не сапоги.
Бабушка.
Утром бабушка выдала сапоги.
Но флешка?
Василиса вспомнила, как Мария Петровна перед выходом к Степану сунула ей в карман куртки платок.
– Возьми. Ветер после дождя мокрый.
Она тогда закатила глаза и даже не посмотрела.
Платок.
Карман.
Василиса стояла неподвижно.
Сердце ударило так громко, что, казалось, услышат все.
Отец отвёл взгляд.
Сомов ничего не заметил.
Степан – заметил.
Конечно.
Он чуть повернул голову к ней.
Совсем немного.
И Василиса поняла: он понял, что что-то произошло.
Но не что именно.
– Флешка не у него, – сказала она.
Сомов резко посмотрел на неё.
– Откуда вы знаете?
Василиса пожала плечами, заставляя лицо стать холодным.
Городская школа отца. Переговоры. Маски. Улыбки, когда хочется кричать.
Она тоже кое-чему научилась.
– Потому что я знаю папу. Он любит драму, но не настолько глуп.
Александр едва заметно прикрыл глаза.
То ли от боли.
То ли от гордости.
Сомов шагнул к ней.
Степан сразу встал между ними.
– Даже не думай.
– Отойдите, Орлов.
– Нет.
– Вы всё ещё считаете, что сможете защитить всех?
Степан молчал.
И в этом молчании Василиса услышала всё то, что он рассказывал у мельницы.
Нет. Не всех. Не всегда.
Но сейчас он всё равно стоял.
Потому что иногда человек не исцеляется от прошлого. Просто однажды снова оказывается перед выбором – и выбирает не убежать.
Сомов поднял пистолет чуть выше.
– У меня заканчивается терпение.
Из-за дороги вдруг донёсся звук мотора.
Все обернулись.
Фары мелькнули за поворотом.
Потом ещё одни.
И ещё.
Сомов резко выругался.
Степан не выглядел удивлённым.
Василиса посмотрела на него.
– Вы кого-то вызвали?
– Мишку.
– Мишку?
– И Нину. И участкового, если он смог найти сапоги.
Василиса чуть не рассмеялась от абсурдности, но смех застрял в горле.
Потому что Сомов дёрнулся.
Быстро.
Слишком быстро.
Он схватил Александра за плечо и рванул к себе, приставив пистолет ближе.
– Никто не подходит! – крикнул он.
Василиса вскрикнула:
– Папа!
Степан застыл.
На дороге остановился первый автомобиль – старенькая “Нива”. Из неё выскочил Мишка, за ним Нина, потом Ваня в своём жёлтом дождевике. Следом подъехала ещё машина. Тётя Зина. Конечно.
И где-то сзади – мигалки.
Синие.
Слабые, но настоящие.
Сомов понял, что времени нет.
Его спокойствие треснуло окончательно.
– Флешку, – сказал он Василисе. – Сейчас.
– У меня её нет.
– Врёшь.
– Проверьте.
Степан резко посмотрел на неё.
Нет.
Его взгляд сказал это ясно.
Не провоцируй.
Но Василиса уже понимала: Сомов не уйдёт просто так. Если он решит, что флешка у отца, он потащит его с собой. Если решит, что у неё, приблизится.
Надо было заставить его ошибиться.
– Она не у папы, – сказала Василиса громче. – И не у Степана.
Сомов прищурился.
– Тогда где?
Она медленно подняла руку к карману куртки.
Степан напрягся так, будто готов был броситься.
– Лиса, – сказал он очень тихо.
Она не посмотрела на него.
Пальцы нащупали платок.
Ткань.
И внутри – что-то маленькое, твёрдое.
Флешка.
Бабушка.
Господи, бабушка.
Когда отец успел передать? Или флешка была у Марии Петровны всё это время? Значит, его фраза “флешка в…” – не про место. Про платок? Про внучку? Про то, что он успел передать через кого-то раньше?
Вопросы потом.
Сейчас – выжить.
Василиса достала платок.
Медленно.
Сомов смотрел на её руку.
Все смотрели.
Она развернула ткань.
Внутри действительно лежал маленький чёрный накопитель.
Мир на секунду замер.
– Вася, – хрипло сказал отец.
В его голосе было предупреждение.
И страх.
Она посмотрела на него.
– Прости, пап.
Сомов улыбнулся.
Жадно.
Победно.
– Умница.
Он чуть ослабил хватку на Александре, протянув свободную руку.
Именно этого ждал Степан.
Дальше всё произошло слишком быстро.
Василиса бросила флешку не Сомову.
В грязь.
В сторону пикапа.
Сомов инстинктивно повернул голову.
На долю секунды.
Степан ударил.
Не красиво, как в кино.
Жёстко.
Точно.
Он врезался в Сомова плечом, отводя руку с пистолетом в сторону. Выстрел всё-таки прозвучал – громкий, оглушительный. Пуля ушла в мокрую землю где-то у колеса отцовской машины.
Василиса закричала.
Александр упал на колено.
Сомов и Степан рухнули в грязь.
Всё смешалось: крики, фары, лай Бублика – откуда он вообще взялся? – голос Нины, Ваня, который орал что-то нечленораздельное, Мишка с ломом в руках, мигалки ближе, ближе.
Василиса бросилась к отцу.
– Папа!
Он был бледный, но в сознании.
– Дура, – прошептал он.
Она заплакала и рассмеялась одновременно.
– Сам дурак.
– Вся в меня.
– К сожалению.
Она помогла ему лечь на бок, как когда-то учили на курсах первой помощи в университете, которые она тогда считала бесполезными. Руки дрожали, но слушались.
– Где ранение?
– Бок. Не пуля. Стекло, кажется.
– Голова?
– Голову не трогай. Она дорогая.
– Пап!
– Всё, молчу.
Он попытался улыбнуться, но поморщился.
Василиса подняла голову.
Степан.
Он всё ещё боролся с Сомовым.
Пистолет отлетел в грязь. Мишка подбежал первым, ударил ногой по оружию, отбрасывая дальше. Ваня, совершенно не героического вида в жёлтом дождевике, навалился на Сомова сзади с таким отчаянным воплем, будто сражался не за деревню, а за честь всех рыбаков района.
Через несколько секунд подъехал участковый.
Пожилой, круглый, но с удивительно быстрым движением он заломил Сомову руку и надел наручники.
Сомов ругался.
Грязно.
Уже без вежливости.
Без маски.
Степан поднялся не сразу.
Василиса увидела кровь на его руке.
И сердце оборвалось второй раз за ночь.
– Степан!
Он повернулся к ней.
– Я в порядке.
– Вы ранены!
– Царапина.
– Я уже слышала это от папы!
Он всё равно первым посмотрел не на свою руку, а на Александра.
– Саша?
Отец приоткрыл глаза.
– Жив.
– Скорая?
Нина уже говорила в телефон:
– Да где вы едете?! Старый тракт, за мельницей! Двое раненых! Нет, не корова, люди!
Василиса прижимала платок к ране отца, но взгляд всё время возвращался к Степану.
Он стоял в грязи, мокрый, с разбитой губой, кровью на предплечье и таким лицом, будто вернулся из ада и ещё не понял, что жив.
И вдруг их глаза встретились.
Василиса увидела в нём не героя.
Не защитника.
Не мужчину, который всё контролирует.
Она увидела человека, который только что снова бросился между оружием и теми, кого пытался спасти.
И на этот раз успел.
Степан будто тоже понял.
Его взгляд дрогнул.
В нём вспыхнуло что-то такое, что было сильнее слов.
Облегчение.
Страх.
Боль.
И почти неверие.
Василиса прошептала одними губами:
– Вы успели.
Он не ответил.
Но она увидела, как эти слова ударили в него.
Не ранили.
Нет.
Может быть, впервые за много лет – начали лечить.
Скорая приехала через двенадцать минут.
Самых длинных в жизни Василисы.
За это время Сомова увели к машине участкового. Его молчаливого помощника нашли чуть дальше у чёрного внедорожника – он попытался уйти через лес, но тётя Зина, как выяснилось, умела не только продавать дрожжи и собирать сплетни, но и перекрывать дороги чужим УАЗиком с точностью военного стратега.
– Я сразу поняла, что он не наш, – говорила она потом, стоя под дождём в резиновых сапогах и халате под плащом. – Наши так мерзко не улыбаются.
Ваня сидел на обочине и дышал так, будто только что пробежал марафон.
– Я его держал, – повторял он. – Я реально его держал.
Мишка хлопнул его по плечу.
– Ты на него упал.
– Это тоже техника.
Нина только покачала головой и продолжала командовать всеми вокруг.
Василиса почти не слышала.
Она держала отца за руку, пока врачи осматривали его, задавали вопросы, накладывали повязку. Оказалось, рана в боку глубокая, но не смертельная. Рассечён лоб, возможное сотрясение, сильный ушиб плеча. Его нужно было в районную больницу.
Александр сопротивлялся.
Разумеется.
– Я сам дойду.
Врач, маленькая женщина с железным голосом, посмотрела на него так, что даже отец замолчал.
– Вы сейчас сами только осложнения получите.
Василиса наклонилась к нему.
– Пап, если ты сейчас начнёшь строить из себя бессмертного, я лично попрошу Архипа охранять твою палату.
Александр моргнул.
– Кого?
Степан, которому вторая фельдшерша обрабатывала руку, тихо сказал:
– Гуся.
Отец посмотрел на него.
Потом на Василису.
– Я многое пропустил.
– Очень, – сказала она.
И вдруг поняла, что плачет.
Тихо.
Без истерики.
Просто слёзы текли по лицу, смешиваясь с дождём, грязью и тем ужасным облегчением, которое приходит после того, как самое страшное почти случилось, но всё-таки не успело.
Александр сжал её пальцы.
– Вася.
– Не говори сейчас, что всё под контролем.
Он помолчал.
– Не скажу.
– И что ты хотел как лучше.
– Тоже не скажу.
– И что я должна была сидеть дома.
Отец посмотрел на неё.
Усталый.
Бледный.
Живой.
– Нет, – сказал он тихо. – Сегодня не должна была.
Василиса закрыла глаза.
Эти слова она тоже запомнит.
Потом его погрузили в скорую.
Перед тем как двери закрылись, Александр посмотрел на Степана.
– Флешка?
Василиса резко вспомнила.
Флешка.
Она обернулась.
Степан уже держал её в руке.
Грязную.
Целую.
– У меня, – сказал он.
Отец кивнул.
– Марии Петровне.
– Понял.
– И… Стёп.
Степан подошёл ближе.
Александр посмотрел на него долго.
– Спасибо.
Простое слово.
Но в нём было слишком много лет. Слишком много долгов. Слишком много вины и спасений.
Степан кивнул.
– Потом поговорим.
– Поговорим.
Двери скорой закрылись.
Машина развернулась и уехала, мигая красным в ночи.
Василиса стояла на дороге, пока фары не исчезли.
Только тогда почувствовала, что ноги почти не держат.
Степан оказался рядом раньше, чем она успела пошатнуться.
– Лиса.
Она не сопротивлялась, когда он обнял её за плечи.
Просто уткнулась лбом ему в грудь.
На секунду.
На одну.
Но этой секунды хватило, чтобы всё внутри сорвалось.
– Я думала, он умрёт, – прошептала она.
Степан обнял крепче.
Осторожно.
Как будто держал не слабость, а то, что ему доверили.
– Не умер.
– Там была кровь.
– Знаю.
– И пистолет.
– Знаю.
– И вы…
Она подняла голову.
– Вы опять полезли под удар.
Он посмотрел на неё.
– Я видел момент.
– Вы могли погибнуть.
– Но не погиб.
– Не смейте говорить как он.
Степан замолчал.
Потом тихо сказал:
– Прости.
Это было всё, что ей сейчас нужно было услышать.
Не объяснение.
Не оправдание.
Просто признание, что её страх тоже имеет значение.
Василиса выдохнула дрожащим воздухом.
– Я не могу потерять всех.
Его лицо изменилось.
Мягко.
Больно.
Он поднял руку и убрал мокрые волосы с её щеки.
– Не потеряешь.
Она хотела сказать, что он не может обещать.
Но не сказала.
Потому что иногда людям нужны не гарантии.
А голос, который держит их над пропастью.
Домой они вернулись под утро.
Нина отвезла Мишку и Ваню. Тётя Зина уехала последней, перед этим строго велев Степану завтра зайти за “нормальной мазью, а не этой вашей мужской гордостью”.
Участковый забрал Сомова и второго мужчину. Флешка лежала во внутреннем кармане куртки Степана.
Василиса всю дорогу молчала.
В пикапе было темно. Рассвет ещё не начался, но ночь уже устала быть ночью. Дорога блестела мокрой грязью. Где-то над полем поднимался туман.
Степан вёл одной рукой. Вторая была перебинтована.
Василиса смотрела на повязку.
Снова и снова.
– Болит? – спросила она наконец.
– Терпимо.
– Это значит да.
– Да.
Она кивнула.
Потом сказала:
– Спасибо, что не оставили меня дома.
Степан не ответил сразу.
– Я хотел.
– Знаю.
– Очень хотел.
– Тоже знаю.
– И до сих пор не уверен, что поступил правильно.
Василиса посмотрела на него.
– А я уверена.
Он повернул голову на секунду.
– Почему?
– Потому что я видела папу. Он видел меня. И я не сидела где-то, представляя самое страшное.
Степан сжал руль.
– Иногда видеть страшное хуже.
– Нет. Хуже, когда за тебя решают, что ты не выдержишь.
Он молчал.
Потом тихо сказал:
– Учусь.
Василиса впервые за эту ночь слабо улыбнулась.
– Плохо?
– Средне.
– Уже прогресс.
– Благодаря ромашковым сапогам?
Она посмотрела на свои грязные красные сапоги.
Они пережили ночь героически.
– Эти сапоги видели больше криминала, чем некоторые сериалы.
– Надо поставить им памятник.
– Не надо. Они и так слишком уверены в себе.
Степан усмехнулся.
И этот маленький смех, почти незаметный, вдруг вернул ей ощущение жизни.
Не безопасности.
До неё было далеко.
Но жизни.
Мария Петровна ждала у ворот.
В шали, накинутой поверх ночной рубашки, с лицом, на котором за несколько часов появилось больше морщин, чем Василиса помнила.
Едва пикап остановился, бабушка подошла к дверце.
Василиса вышла – и сразу оказалась в её объятиях.
– Живая, – прошептала Мария Петровна.
– Живая.
– Александр?
– В больницу увезли. Ранен, но врачи сказали, что будет жить.
Бабушка закрыла глаза.
– Господи, спасибо.
Степан вышел следом.
Мария Петровна посмотрела на его руку.
– А ты?
– Царапина.
Василиса резко повернулась.
– Это не царапина.
Бабушка прищурилась.
– Значит, кухня. Сейчас.
– Мария Петровна…
– Я сказала – кухня.
Степан замолчал.
Василиса впервые за ночь почувствовала почти удовольствие.
– Добро пожаловать в пищевую секту с медицинским уклоном.
– Вижу, у вас семейное командование, – сказал он.
– Мы называем это заботой.
– Конечно.
На кухне бабушка быстро осмотрела его руку, недовольно цокнула языком, заставила сесть и поставила чайник.
– Флешка? – спросила она.
Степан достал накопитель и положил на стол.
Маленький.
Чёрный.
Грязный по краям.
Из-за него отец лежал в скорой. Из-за него Сомов приехал ночью. Из-за него прошлое Степана снова открылось, как старая рана.
Бабушка не взяла флешку сразу.
Смотрела на неё тяжело.
– Значит, всё началось снова, – сказала она.
Василиса подняла глаза.
– Что значит “снова”?
Мария Петровна устало села.
Степан тоже посмотрел на неё.
Бабушка провела рукой по лицу.
– Александр передал её мне три недели назад. Сказал: если с ним что-то случится, отдать только Степану. Или Василисе, если она сама поймёт, что происходит.
Василиса застыла.
– Три недели назад?
– Да.
– То есть папа уже тогда знал?
– Догадывался, что Сомов вернулся.
– А ты молчала.
Бабушка посмотрела на неё.
Без оправдания.
– Да.
Василиса была слишком устала, чтобы злиться громко.
Но боль всё равно поднялась.
– Ба…
– Я знаю. И ты имеешь право сердиться. Но Александр попросил дать тебе шанс пожить хотя бы несколько дней без этой грязи.
– И поэтому вы отправили меня к гусям.
– Гуси честнее людей.
Степан тихо сказал:
– Это правда.
Василиса почти рассмеялась, но глаза снова защипало.
Она села напротив бабушки.
– Я больше не хочу ничего узнавать случайно.
Мария Петровна кивнула.
– Не будешь.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Василиса перевела взгляд на Степана.
Он встретил его прямо.
– И вы?
– Да.
– Даже если правда неприятная?
– Особенно тогда.
Она кивнула.
Это было не полное доверие.
Не после всего.
Но это была точка, с которой можно начинать заново.
Степан посмотрел на флешку.
– Её надо проверить. Но не на твоём ноутбуке и не на телефоне. У меня на ферме есть старый компьютер без сети.
– Звучит как начало фильма, где все умирают, – сказала Василиса.
– Поэтому сначала поспим пару часов.
Она резко посмотрела на него.
– Вы серьёзно?
– Да. Сейчас мы все на адреналине и ошибёмся на первом же шаге.
Мария Петровна поддержала:
– Стёпа прав.
– Конечно, – пробормотала Василиса. – Заговор разумных людей.
– Не заговор, – сказал Степан. – План.
Она посмотрела на него.
Усталого, грязного, с перебинтованной рукой, разбитой губой и глазами, в которых всё ещё отражалась ночь.
– Хорошо, – сказала она. – Два часа.
– Три.
– Два с половиной.
– Лиса.
– Не начинайте.
– Два с половиной, – согласился он.
Бабушка тихо усмехнулась.
– Компромисс. Прогресс.
Спать Василиса не смогла.
Она поднялась в комнату, сняла грязную куртку, сапоги, умылась, но стоило лечь, как перед глазами снова вставало одно и то же:
кровь на руле;пистолет в руке Сомова;отец, выходящий из леса;Степан, бросающийся вперёд;выстрел;грязь;флешка в её ладони.
Она села на кровати.
Рассвет уже просачивался в комнату бледным светом.
На стуле всё ещё лежала рубашка Степана, которую она так и не успела окончательно вернуть. После ночи на старом тракте это показалось почти смешным.
Рубашка.
Почти-поцелуй.
А потом оружие, кровь и документы.
Как будто сама жизнь сказала: “Романтика? Подождите, сначала разберёмся с преступлениями прошлого”.
Василиса тихо спустилась вниз.
Степан не спал.
Разумеется.
Он сидел на лавке у печи, опустив голову, локти на коленях. Повязка на руке уже слегка проступила розовым. Усталость тяжело легла на его плечи.
Он поднял глаза, когда она вошла.
– Ты должна спать.
– Вы тоже.
– Я старше. Мне можно быть глупее.
– Спорное заявление.
Она подошла ближе и села рядом, не спрашивая.
Лавка была узкой.
Их плечи почти соприкасались.
Несколько секунд они молчали.
Потом Василиса сказала:
– Когда вы бросились на него… я подумала про Аню.
Степан закрыл глаза.
– Я тоже.
Она повернулась к нему.
– И?
Он открыл глаза не сразу.
Когда посмотрел, в них была такая голая усталость, что Василиса почти пожалела о вопросе.
– И впервые за много лет подумал не только о том, что не успел тогда, – сказал он. – А о том, что успел сейчас.
Василиса почувствовала, как у неё перехватило горло.
– Вы успели.
– Да.
– И это не отменяет прошлого.
– Знаю.
– Но, может быть, оно не должно отменять вас.
Он смотрел на неё долго.
Так, будто эти слова были не утешением, а чем-то, что он не знал, как принять.
Потом тихо спросил:
– Откуда ты такая?
Василиса попыталась улыбнуться.
– Из Москвы. С доставкой и плохим характером.
Он не улыбнулся.
Только поднял здоровую руку и осторожно коснулся её щеки.
Василиса замерла.
Прикосновение было совсем лёгким.
После всего, что случилось ночью, оно казалось невозможной роскошью. Мягкостью среди грязи, крови и страха.
– Я очень испугался, – сказал он.
– За отца?
– За тебя.
Она закрыла глаза.
– Я тоже.
– За себя?
– За вас.
Его пальцы замерли.
Василиса открыла глаза.
Между ними снова было то самое расстояние.
Крошечное.
Опасное.
Только теперь оно не казалось игрой. Не было вызовом, флиртом, попыткой проверить, кто первым сдастся.
После этой ночи почти всё стало честнее.
Степан наклонился медленно.
Она знала: он снова даёт ей возможность отступить.
И не отступила.
На этот раз телефон не зазвонил.
Бык не выбил ворота.
Гусь не гоготнул.
Дом молчал.
И Степан наконец поцеловал её.
Не резко.
Не жадно.
Сначала осторожно – будто спрашивал не словами, можно ли. Василиса ответила сама: повернулась к нему, коснулась пальцами его плеча, и поцелуй стал глубже.
Тёплый.
Сдержанный.
До боли настоящий.
У него были сухие губы и вкус чая. Под пальцами – напряжённые мышцы. Он целовал её так, словно слишком долго запрещал себе это, а теперь всё ещё пытался удержать границу, хотя она уже исчезала.
Василиса почувствовала, как внутри отпускает что-то острое.
Страх не ушёл.
Опасность не исчезла.
Отец был в больнице. Сомов арестован, но вряд ли вся история закончилась. Флешка лежала на кухонном столе, и впереди их ждали ответы, которые могли оказаться хуже вопросов.
Но сейчас был этот поцелуй.
И мужчина, который перестал быть только плохой идеей.
Степан отстранился первым.
Не далеко.
Лбом коснулся её лба.
Дышал тяжело.
– Лиса…
– Если сейчас скажете, что это плохая идея, я вас ударю.
Он тихо рассмеялся.
Сломанно.
Устало.
Счастливо.
– Это очень плохая идея.
Она открыла глаза.
Он смотрел на неё так, что сердиться было невозможно.
– Но я уже не хочу делать вид, что могу от неё отказаться, – сказал он.
Василиса молчала.
Потому что в груди стало слишком тесно.
Потом прошептала:
– Тогда не отказывайтесь.
Степан снова коснулся её губ.
Коротко.
Почти невесомо.
И именно этот второй поцелуй почему-то оказался ещё опаснее первого.
Потому что первый был прорывом.
А второй – выбором.
Сверху вдруг скрипнула половица.
Они оба замерли.
Голос бабушки донёсся сонно, но совершенно отчётливо:
– Если вы там целуетесь, то хотя бы чайник снимите. Он сейчас закипит и испортит всю романтику.
Василиса резко отстранилась, вспыхнув до корней волос.
Степан закрыл глаза.
– Господи.
С кухни действительно раздалось нарастающее шипение.
