Текст книги "Зловещий художник (СИ)"

Автор книги: Лара Вагнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Зловещий художник

Глава 1

Я убил родного брата. Невинного младенца…

Ладно, не убил, а просто стал невольной причиной его гибели. Да и сам тогда был таким же невинным младенцем. В ту ночь, когда мы должны были родиться на свет, врачи, собравшиеся у постели нашей матери, решили, что спасти можно только одного из близнецов. Выбрали меня. По их мнению, у меня было больше шансов выжить.

А вот по мнению всех остальных – светила медицины допустили роковую ошибку, выбрав не того… Однако ничего уже нельзя было изменить. Когда я в раннем детстве слышал:

“Твой брат никогда бы не разбил эту старинную вазу. Ты хоть представляешь, какая она ценная? Была .”

“Ничего удивительного, что Шэнс нагрубил гувернантке”.

“У этого ребенка порочные наклонности”.

“Ах, если бы тот, другой...”

Все эти громкие заявления и смутные недомолвки, глубокие вздохи и скорбное молчание, тайные слезы и явные упреки стали полностью понятны мне чуть позже. Сколько себя помню, ощущал незримое присутствие прекрасной тени, с которой мне никогда не сравниться. Принесенный в жертву брат оказался бы несоизмеримо умнее, талантливей, добрей, благородней, красивей… А надпись на памятнике с мраморным ангелом, в окружении других могил, плетистых роз и стриженых кустов самшита на семейном кладбище, была такой трогательной…

Считалось, что впечатлительная и ранимая душа моего отца не выдержала скорби и разочарования – именно поэтому он разошелся с моей матерью. Для него было буквально невыносимым каждый день видеть того, кто занял место другого сына. Видеть угрюмого выродка, который даже в самом нежном возрасте шокировал своими странными выходками и злобным характером… Когда мне исполнилось семь, отец перебрался на виллу в трех часах езды от фамильного замка. Официально родители так и не развелись и даже сохранили добрые отношения. Просто уже не считали себя обязанными хранить супружескую верность. Отец менял любовниц как перчатки, мать тоже не скучала.

Они были удивительно красивой парой, и я мог бы взять лучшие черты от обоих родителей. Мог бы, но не взял. И даже то, что перешло мне, воплотилось неудачно. Тонкие, черные, словно нарисованные тушью брови, как у отца, на моем лице расположились несимметрично, одна выше другой. Густые темные волосы у отца сами укладывались эффектными волнами, зато у меня торчали в разные стороны и сами собой лишь путались. Довольно пухлые губы матери считались нежными и соблазнительными, а подобный рот на моем лице смотрелся нелепо и странно. Ну, и так далее… Ироничные гримасы наследственности, о законах которой любит рассуждать в своих статьях профессор Хольц. Настоящим уродом меня не назовешь, однако внешность досталась не особо привлекательная и даже в какой-то степени вызывающая. Об этом мне не стеснялись регулярно напоминать. Зачем я сейчас расписываю эти удручающие подробности? Чтобы вызвать жалость, добиться сочувствия и снискать хоть какую-то симпатию с вашей стороны? В какой-то степени, может, и так. Но в основном ради того, чтобы точнее обрисовать обстановку в замке Ровенгросс, царившую там двадцать восьмого мая прошлого года. Именно тогда начались события, о которых мне приходится рассказывать сейчас.

Глава 2

Если заинтересуетесь историей и архитектурой замка Ровенгросс, то легко найдете основные сведения в путеводителях и популярных брошюрах. Если вдруг захочется узнать больше деталей, рекомендую заглянуть в пятый том “Летописи великих королевств” или постараться раздобыть книгу магистра Денниаса Цанга, которая так и называется – “Замок Ровенгросс: далекое прошлое и блестящее настоящее”. Насчет настоящего магистр слегка польстил, но в целом исследование подробное и добросовестное. Придраться почти не к чему.

Если же вам лень заниматься подобными изысканиями, сообщаю, что замок построен чуть больше восьми сотен лет назад на фундаменте совсем уж древнего замка, также принадлежавшего графам Ровенгросс. За минувшие века произошли некоторые перемены. Центральная башня снесена и возведена заново, по другому проекту. Изменениям подверглась каменная резьба на фасаде и над северным входом. В прошлом веке заменили допотопный водопровод и добавили несколько ванных комнат. Но в целом облик древнего строения сохранился, чем многие поколения Ровенгроссов вовсю гордились. Я тоже искренне привязан к замку и огромному парку, его окружающему. Когда нет теплых чувств к людям, которые находятся вблизи, поневоле привязываешься к чему-то неодушевленному. Ведь даже самая угрюмая душа имеет свои привычки и слабости. Моя душа радовалась тому, что я остался в замке, с его устремленными в небо башнями, гладкими каменными полами, ускользающими тенями в длинных коридорах, потайными комнатами, затянутыми паутиной времени портретами, подвальным лабиринтом и прочими особыми приметами старого здания. Матери и некоторым другим домочадцам не нравилось то и дело натыкаться на рыцарские доспехи или плутать по полузаброшенному Восточному крылу замка. Попытки осовременить древнее жилище могли показаться довольно успешными на первый взгляд. Однако старина все равно упорно проступала сквозь стены. Предупреждаю заранее: время от времени буду отвлекаться на описания фамильного поместья. Хочется, чтобы вы получили какое-то представление о нем. Возможно, даже добавлю какую-нибудь подходящую легенду. Но постараюсь держать себя в рамках и не злоупотреблять вашим вниманием.

В любом случае, я доволен, что остался в замке, а не жил на относительно недавно построенной вилле, на светлой, солнечной, открытой ласковым ветрам территории. Такая обстановка не для меня. Несколько лет назад я пробовал перебраться в город и существовать независимо. Но… вскоре возвратился в замок. Это уже давняя история, о которой пора забыть.

Итак, двадцать восьмое мая. Через день, тридцатого числа, предстоял праздник. День рождения моей матери. Предыдущий отмечали как обычно – широко и с размахом, в присутствии почти сотни гостей. Но теперь праздник планировался тихим и скромным. В семейном кругу с добавлением лишь ближайших друзей. Всего-то человек тридцать-тридцать пять. Такие ограничения были связаны с трауром. Буквально накануне скончался двоюродный дед отца, исключительно влиятельный и богатый старец, давно переживший всех своих ровесников. Поэтому ради приличия пришлось срочно менять планы.

Мать не слишком расстроилась, по крайней мере, вслух говорила: “Что ж, как следует повеселиться можно и потом. Давайте устроим цветочный бал в июле”.

Самые-самые близкие родственники договорились приехать пораньше, за два дня, чтобы вволю пообщаться и обсудить какие-то насущные дела. В чем эти дела заключались, я не знал. Меня не сочли нужным посвятить. В два часа пополудни я уже стоял рядом с матерью на верхней площадке высокого крыльца замка в ожидании гостей. Всегда ненавидел эту обязанность, однако избежать ее в тот раз не удалось. Слуга, поднявшийся на дозорную башню, передал сигнал: на дороге показались две кареты. Мне предстояло держаться вежливо и никому не давать поводов для недовольства. Это была сложная задача, но что поделать.

Первой в распахнутые ворота въехала карета графа Мариоса, среднего из братьев Ровенгросс. Карета была совсем новенькой, я ее раньше не видел, однако по ливрее кучера сразу угадал, кому она принадлежит. Мать легко сбежала по ступеням крыльца, пышные оборки на ее легком светлом платье (траур было решено не надевать), колыхались, словно крылья бабочки.

Дядюшка Мариос, не дожидаясь помощи выездного лакея, рывком открыл дверцу, лихо спрыгнул на землю и окинул двор гордым взором. Вероятно, хотел удостовериться, что все заметили его лихость. Свидетелей набралось маловато, но он вряд ли расстроился. Я не встречал более самоуверенных людей, чем Мариос.

/Небольшое отступление. Иногда буду называть действующих лиц просто по именам, безо всяких обозначений родства и титулов. Они сплошь аристократы да еще и родственники. Не люблю повторять одно и то же. Вы ведь не против? Иначе написанное покажется слишком пафосным и запутанным. В любом случае придираться к стилю, надеюсь, никто не станет. Я не стремлюсь сделать из этой рукописи роман или повесть. Просто изложение фактов с моими короткими размышлениями. Не стоит зарекаться, конечно. Но править ее вряд ли буду. Как получится, так и получится. Главное – точность, а не красота слога. /

Продолжаю: И это при том, что граф Мариос – невысокий, уже лысоватый толстяк. Именно такие частенько считают себя неотразимыми. Дядюшка прибыл с супругой Новеллиной, уже третьей по счету. Куда делись первая и вторая супруги – никому не ведомо.

О его нынешней жене распространяться не стану. Сказать о ней практически нечего. Обычная скучная дама не первой молодости. Ума не приложу, почему дядя на ней женился. До меня доходили разные версии их знакомства. Единственным ее достоинством была чрезвычайная молчаливость. Вот эта черта графини Новелинны мне нравилась. Мариос расцеловался с моей матерью.

– Ты все цветешь, сестричка Джейни!

Конечно, на самом деле она не была его кровной сестрой, однако Мариосу нравилось так ее называть.

Он похлопал меня по плечу:

– А ты уже совсем взрослый мужчина, Шэнс! Ну, как продвигаются твои занятия? Все хорошо?

Любопытно, если бы я всерьез и подробно начал рассказывать о своих занятиях – на сколько минут хватило бы внимания дядюшки? Впрочем, я не стал экспериментировать. Когда-нибудь в следующий раз.

Между тем показалась вместительная карета, в которой прибыло семейство старшего из братьев Ровенгросс – графа Трауба. Первой наружу выбралась тетушка Годория, кузина моей матери. Годория постоянно проживала с нами, но гостила в замке Трауба и теперь вернулась вместе с его домочадцами. Прежде чем поздороваться, она сурово оглядела двор и сдвинула брови. Явно заметила какую-нибудь лишнюю травинку между каменными плитами или недостаточно живописно рассаженные тюльпаны. Годория была твердо убеждена, что без ее надзора в замке все пойдет наперекосяк. Разубедить ее не представлялось возможным.

– Надеюсь, хозяйство более-менее в порядке? – недоверчиво осведомилась она.

Потом еще что-то прошептала. По губам я догадался:

“Слава богам, хоть замок еще не рухнул”.

– Ты же видишь, все благополучно, – сказала мать. – Но в любом случае нам тебя не очень не хватало.

Годория слегка кивнула в ответ и устремилась в помещение.

– Здравствуй, Джейни, – сказал Трауб. – Рад снова видеть тебя и Шэнса.

Это был статный седовласый мужчина с чеканными чертами лица и гордой осанкой, рослый и сильный. Великолепный образчик старой аристократии, живое воплощение образа благородного рыцаря тех времен, когда рыцари были отважными воинами и вершили судьбы королевства. Возможно, кому-то подобный образ мог показаться чересчур идеальным и безупречным. Кузен Дорф и кузина Веатта тоже поздоровались с присутствующими. Дорф мой ровесник, Веатта на два года младше. Не могу сказать, что у нас с детства сложились теплые отношения. К сожалению, кузенов и кузин не выбирают.

– Лэнни уже приехал? – спросил дядя Трауб.

– Пока нет. Но наверняка скоро будет.

Мать оказалась права. Мы еще не успели зайти в дом, как дозорный со сторожевой башни махнул платком.

– Наконец-то!

Все пока остались во дворе, болтали кто о чем, прогуливались вокруг фигурных клумб с роскошными тюльпанами – белыми, алыми, золотисто-желтыми, розовыми, бордовыми, почти черными. Только Годория нашла бы к чему здесь придраться. На мой взгляд, садовники постарались. Я стоял в стороне, молча наблюдая за прибывшими. Предстояло вытерпеть не меньше трех суток суеты, длинных разговоров, неловких ситуаций. Что ж, мне не привыкать. По крайней мере, я надеялся, что дольше тридцатого мая никто не задержится, и замок вновь вернется к привычному размеренному образу жизни. Надежды далеко не всегда сбываются, уж мне ли этого не знать.

И вот карета отца оказалась во дворе. Легко спрыгнув со ступеньки, он протянул руку находившейся в карете даме. Лично для меня оказалось сюрпризом, что отец прикатит не один.

Он поздоровался со всеми сразу и поцеловал в висок мою мать.

– С наступающим, Джейни. Ты ведь еще не знакома с маркизой Бринсен?

– Мы, кажется, виделись на осеннем приеме в городской ратуше.

– Совершенно верно, – отозвалась маркиза.

Две дамы на мгновение соприкоснулись щеками и чмокнули воздух. Так обычно приветствуют друг друга светские приятельницы. Со стороны отца было довольно вызывающе прихватить любовницу на день рождения фактически бывшей, но до сих пор официальной жены. Однако ему всегда все сходило с рук. Мне было интересно увидеть очередную пассию отца. По слухам, их роман длился уже полтора года, что могло считаться достаточно долгим сроком. На сей раз придраться было особо не к чему. Стройная шатенка с великолепной фигурой смотрелась великолепно, ее эффектный лиловый наряд и изящная прическа радовали взгляд. Долетевший до меня аромат духов был изысканным и манящим.

– Привет, Шэнс, – бросил отец, привычно глядя куда-то поверх моей головы – Как дела?

К нему подбежала наша огромная, белая как снег сторожевая собака Мэлли и принялась радостно скакать вокруг. Отец приласкал ее и с удовольствием отвлекся от меня. Впрочем, он бы и без Мэлли отвлекся.

Глава 3

Обед уже близился к завершению, когда тетушка Годория осчастливила меня внезапным вопросом:

– Надеюсь, ты закончил мой портрет?

От неожиданности я едва не подавился десертом. Слишком расслабился и забыл, что от нее всегда исходят какие-нибудь неприятности и необоснованные требования.

– Нет, не закончил. Вы же уехали почти месяц назад.

Она бросила чайную ложечку на блюдце. Серебро отчетливо звякнуло о фарфор.

– Ты намекаешь, что портрет не готов?

– Вот именно. Есть только прежний набросок. Как я должен был его закончить? Думаете, ваши небесные черты все время маячат у меня в памяти? Они не настолько запоминающиеся…

– Шэнс, ты мог бы ответить повежливей, – вмешалась мать.

– Какая разница? Смысл-то один.

– Я рассчитывала показать портрет баронессе Маверис, – с негодующим видом воскликнула Годория. – Она приедет послезавтра. Ее родственник издает дамский журнал. Если бы он разместил статью о твоих художествах…

– Я не нуждаюсь в вашем проталкивании! И в дамских журналах.

– Шэнс!

– Оставь его, Джейни, – фыркнула Годория. – Этот ребенок безнадежен и злобен. Он вечно отталкивает руку помощи.

– Я был ребенком лет пятнадцать назад.

– С тех пор ты не очень-то изменился, стал только упрямей! И уж точно не поумнел.

– Конечно, вам со стороны виднее.

Отец, сидевший напротив меня, молча слушал наш диалог. Полагаю, ему было плевать, как обычно. Ни одна тень не набежала на его прекрасное молодое лицо. Я уже упоминал, что мои родители были удивительно красивой парой. Добавлю: еще они были удивительно молодыми. Возможно, вы краем уха слышали о чрезвычайно редких случаях вечной молодости в некоторых аристократических родах.

Имеется несколько версий причин этого явления. По крайней мере, мне известны три разные легенды. Никто не знает точно, в которой из них заключается истина. Но в любом случае, нестареющие существуют. Определенной системы нет. В любом из десятка семейств, ведущих свое начало со времен короля Винбора, иногда рождаются те, кто будет всю свою жизнь выглядеть не старше двадцати семи-тридцати лет. Сколько бы ни было на самом деле. Да и характеры у них с возрастом обычно почти не меняются. Так сложилось, что двое нестареющих вступили в брак – это мои очаровательные родители. Однако природа не терпит надругательства над своими законами. Так или иначе отыгрывается. За вечную молодость нужно платить, поэтому вместо ближайших родственников стареет кто-нибудь другой. У меня в двадцать пять уже седые виски и ломит спину перед дождем. Похоже, именно мне выпала честь взять на себя расплату. Хотя это пока не точно.

Мы еще немного попрепирались с Годорией. Она щедро выплеснула на меня накопившееся почти за месяц раздражение. В конце концов дяде Траубу надоело наблюдать за ссорой. Он явно желал возобновить приятную и мирную беседу, которая оборвалась из-за нас. То есть из-за Годории. Я ведь только отвечал ей.

– Хотя бы ради долгожданной встречи вам двоим пора бы помириться.

Годория отрезала:

– Я всего лишь хотела помочь. Но этот неблагодарный…

Внезапно вмешался отец, который небрежно бросил:

– Зачем устраивать проблему на пустом месте? У Шэнса наверняка есть другие картины, которые можно показать баронессе.

– Это все такая сомнительная мазня, – фыркнула тетушка. – Современные веяния… Я рассчитывала, что хотя бы мой портрет окажется удачным.

Стало ясно, что у Годории имеется личная заинтересованность… Ну да ладно, каждый соблюдает собственные интересы.

– Если Шэнс постарается, то закончит портрет к сроку. Еще ведь почти двое суток, – сказал отец и вернулся к своему любимому пирожному, давая понять, что тема закрыта.

Обычно его предложения принимались на ура. Так уж было принято. В тот раз тоже.

– Отличная идея! – вклинился Мариос. – Шэнс справится.

– Я вам что, судебный художник, который за полчаса рисует преступников?! – попробовал возразить я.

Однако присутствующие, за исключением кузины и семейного врача Бэнчера, тоже сидевшего за столом, дружно навалились на меня. Даже наш молчаливый управляющий поместьем Стерк пробормотал нечто ободряющее и вдохновляющее. И я сдался. Честно говоря, и самому хотелось каких-то перемен в карьере. А вот признаваться в этом не хотелось. Карьера художника… ее для меня пока не существовало. Провальные попытки пробиться самостоятельно не считаются. Наверное, пора пытаться снова? Пусть даже с помощью какой-то там подруги тётушки Годории. Хоть это довольно позорно.

Годория сделала вид, что не очень-то рада, и все же согласилась начать позировать немедленно.

– У меня были совершенно другие планы. Нужно проверить, все ли готово к торжеству. И вообще заняться хозяйственными вопросами… Но… раз уж тут все не развалилось в мое отсутствие, наверное за два дня не развалится.

Нельзя было терять время, и сразу после обеда мы вдвоем устремились в мою мастерскую на первом этаже в западном крыле. Пока я поспешно устанавливал мольберт и смешивал краски, Годория расположилась в кресле возле открытого окна и внимательно оглядела помещение.

– Какую же грязь ты тут развел! Опять не разрешал горничным прибираться?

– После их уборок ничего невозможно найти. Сидите спокойно на месте. Голову поверните чуть влево. Вот так. Не нужно так задирать подбородок. В прошлый раз вы были в платье цвета сливочного масла. Сегодня в сером. Который их этих цветов выберем?

Тетушка глубоко задумалась и выдала ответ:

– Голубой.

– Уверены? С вашим-то цветом лица…

– Не рассуждай, у тебя это плохо выходит. Я могу сейчас подняться к себе и переодеться.

– Не стоит. Одежда не настолько важна. Сегодня займусь всем остальным.

Она застыла, положив руки на резные подлокотники кресла и выпрямив спину. У вас наверняка создалось впечатление, что Годория представляла собой сварливую и безобразную старую деву, внешность которой столь же отталкивающая, как и характер. Вовсе нет. Она была вполне благообразной, стройной дамой с правильными чертами лица и большими темными глазами. Общение с ней могло оказаться не таким уж кошмарным, если не противоречить, а только поддакивать. Хотя подобная уступчивость точно не для меня.

Я осторожно провел кистью по холсту на подрамнике… Порой сложно возвращаться к заброшенной работе. Первые минуты пытаешься возродить прежний настрой, вспомнить все линии, мазки и мелкие детали, которые радовали или огорчали тебя когда-то. Но уже вскоре не такое уж далёкое прошлое, всего-то чуть больше трёх недель, вернулось, и я увлекся.

Похоже, отец был прав, и у меня имелись все шансы закончить портрет за два дня. Работа шла на удивление живо. Предпочитаю масляным краскам темперу. Она даёт свободу, возможность не ждать, пока высохнет очередной слой. Можно быстро схватить характерные черты, крупные и мелкие детали. Эскиз на глазах обретал сходство с реальностью… Приходилось кое-что менять на ходу. За миновавшее время изменился фон – теперь видная в высоком арочном окне часть парка казалась сплошным лиловым морем – там буйно цвели огромные кусты сирени и переливались волны глицинии. Роскошный фон. Вот только на мой взгляд голубое платье не очень-то гармонично с ним сочеталось. Я для пробы сделал несколько мазков голубой краской. Впрочем, спорить с Годорией по этому поводу было бессмысленно. Раз уж она вбила себе в голову, будто ей что-то идёт…

Я наносил тонкий слой краски на щеки и подбородок модели на портрете, а сам думал о том, что в молодости тетушка была без памяти влюблена в моего отца. Но у Годории не было шансов, он женился на хрупкой белокурой красавице, напоминавшей сказочную принцессу. А Годория… после свадьбы кузины задержалась в замке ее мужа, чтобы на первых порах помогать молодожёнам, которым было не до хозяйственных хлопот. Да так и поселилась в замке Ровенгросс. Видимо, на всю оставшуюся жизнь. Добровольно стала кем-то вроде бесплатной экономки и навсегда перечеркнула надежды на собственное замужество. По отзвукам давних сплетен невозможно судить, знал ли мой отец о чувствах новой родственницы. Была ли у них хоть мимолётная связь или ничего подобного никогда не происходило? Обожаю сплетни, они гораздо правдивей показных речей и признаний. Однако тут сплетни подвели, точных сведений не было, и я больше ничего не смог раскопать А жаль…

Я перешёл к шее модели, кажется удачно уловил едва намеченные раньше лёгкие тени, прошёлся по ключицам. Ещё немного, и плоское изображение обретёт объем, приблизится к натуре, заиграет и будет завораживать взгляд. Портрет захочется рассматривать, ловить тона и оттенки, отмечать мельчайшие подробности. Кисть уверенно двигалась по холсту. Я уже не сомневался – это моя лучшая работа. Сама по себе, а не потому, что в моменте влюбляешься в то, что пишешь именно сейчас… Краски послушно ложились на холст, быстрая кисть с готовностью подчинялась мне, так и летала от холста к палитре, набирала алую краску, потом… Стоп. Я будто очнулся от долгой эйфории… Откуда там появилась алая? Тем более так много… Из раны, пересекавшей всю шею Годории, стекала алая краска… то есть она казалась кровью. Ее струйками ми и брызгами была покрыта верхняя часть груди, на платье растекались кровавые пятна. Что это?! Как я мог такое написать?! Зачем?

Пальцы, сжимавшие гладкое древко кисти, онемели. Как долго это продолжалось, почему я выпал из реальности и кто водил моей рукой? Или все же я сам?.. Некогда было раздумывать. Потом… А пока нужно срочно скрыть следы этого безумия.

– Пора сделать перерыв, – послышался резкий голос.

От неожиданности я чуть не уронил кисть и не сразу понял, кто это говорит. Слишком поздно! Не дожидаясь ответа, Годория встала с кресла.

– Интересно, насколько ты продвинулся…

– Не смотрите!

Я не успел ее остановить, не успел набросить на мольберт кусок полотна… она уже оказалась за моей спиной.

– Что... что это?!!!

Годория впилась взглядом в полотно, на котором так похожая на нее женщина истекала кровью из раны на шее.

– Зачем ты это сделал?! Чудовище!

– Я случайно! Клянусь!

– Неблагодарная дрянь! Мечтаешь меня убить?

– С чего вы взяли? Это просто какое-то наваждение. Сейчас все исправлю!

– Да что тут можно исправить?!

Конечно, я отвечал ей (когда появлялась возможность вставить фразу в ее негодующую речь). Пытался доказать, что не было никакого злого умысла. Тетушка Годория меня не слушала. В принципе, это можно было понять. Я бы на ее месте тоже возмутился. Возможно, даже впал бы в бешенство.

Со стороны окна раздалось насмешливое:

– Похоже, вы сильно скучали в разлуке! Так рады встрече?

Мы не заметили, когда снаружи подошёл дядя Мариос и заглянул в комнату.

Дядюшка добавил:

– Но все же умерьте пыл. Сколько можно скандалить? Ваши вопли слышны по всему парку. Меня даже попросили узнать, не убиваете ли вы друг друга.

Он усмехнулся, хотя у Годории действительно был такой вид, словно она готова вцепиться мне в лицо ногтями. Будто какая-нибудь рыночная торговка, а не благородная дама.

– Мариос, ты только посмотри, КАК он меня изобразил!

Я не успел вмешаться, она с неженской силой развернула тяжёлый мольберт. С лица Мариоса в один миг слетела ухмылка.

– Какой ужас… что это, объясните.

– Объяснить может только этот негодяй!

– Я уже сто раз повторил: все произошло случайно. Без моего желания!

– Может, еще свалишь вину на какое-нибудь привидение?

– А почему бы и нет? Разве мы знаем, какие духи витают в древнем замке?

Она негодующе фыркнула и направилась к выходу. Возле порога брезгливо подобрала подол платья, чтобы не задеть валявшиеся на полу эскизы, пыльные тряпки и баночки с красками, обернулась и громко сказала:

– Я тебе этого никогда не прощу.