Текст книги "Кавказец. Он ненавидит меня, а я... (СИ)"
Автор книги: Ксюша Иванова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
14 глава
Нам бесконечно желают счастья. Хотя отлично понимают, что это невозможно. Благополучия. Хотя и так ясно, что объединив мои и её активы, благополучие обеспечивается автоматически.
Много детей... Это лишнее.
Хотя... Я не против детей, как таковых. Но не уверен, что они нужны мне именно от этой женщины.
А я очень ярко чувствую её рядом.
А еще ощущаю себя зверем в брачный период, который нарезает круги рядом с самкой, но вынужден выжидать, не имея возможности наброситься прямо сейчас.
И мой зверь, даже раненый, хочет именно эту самку.
Что там у нас? Договор? Да пофиг! Я так хочу. И, главное, могу. И от того, что скоро возможность наброситься появится, что-то дрожит от нетерпения внутри.
Молодая жена на нашей свадьбе должна стоять рядом с мужем. Это если соблюдать традиции. У нас обычно соблюдают.
Но... Если она будет стоять, то на неё будут пялиться! И что-то во мне не может этого позволить! Я, как тот зверь, реву и скалюсь внутри, ревниво отслеживая взгляды тех мужчин, которые помоложе.
Она не притрагивается ни к чему на столе.
По традиции женщина и не должна есть за одним столом с мужчиной. Но она-то наших традиций не знает. Я подозреваю, что она брезгует. И мне хочется в глубине души спросить с неё за это!
Женщины едят за отдельным столом, чуть дальше, в другом конце беседки. Оттуда до меня то и дело доносятся обрывки разговоров. Спрашивают о самочувствии Самиры, вспоминают отца и постоянно говорят гадости о... моей жене.
Мужчины, разомлевшие от угощения, а некоторые и от вина (многие не позволяют себе, но в России всё равно большинство не соблюдает традиции так ревностно, как на Родине), переговариваются, рассортировавшись на группы.
Она сидит с отсутствующим видом.
Смотрит прямо перед собой, как статуя.
Спина идеально прямая. Подбородок вздернут вверх.
Только длинные ресницы иногда смыкаются, скрывая грустный взгляд.
Что было бы, если бы эта свадьба была настоящей?
Да, это невозможно!
Но что было бы, если бы вдруг так случилось?
Снова кошусь на неё сбоку. И позволяю себе представить невозможное.
Я бы мог её касаться. Безо всякой цели.
Мне хочется касаться. Так сильно, что руки зудят.
Хотя бы взять за руку, как тогда, когда я вёл её к столу для росписи.
Но это тоже невозможно.
И не потому, что здесь люди или она не позволит. Потому что я должен помнить, кто она. Всегда. И ещё помнить, для чего она здесь.
Всё.
Больше никаких эмоций.
Двигаться больно. Но, стараясь не кривиться, я кладу в тарелку перед ней кусок мяса.
–Ешь.
–Не хочу.
–Ну, смотри сама. Возможности поесть до вечера может уже и не быть.
–Почему это?
–Когда гости разойдутся, мы поедем на разговор к следователю по поводу гибели твоего отца.
На мгновение она словно зависает, теряясь взглядом в пространстве. Потом, моргнув, медленно поворачивается ко мне. Смотрит прямо в глаза.
И я невольно читаю в её взгляде всё то, что знать не желаю! То, что ей очень больно, то, что она страдает, то, что она – живая, обычная, такая же дочь своего отца, как и моя Самира – дочь нашего!
Ехать в полицию – большой риск. Потому что моя молодая жена может заявить там, что я удерживаю ее силой, что заставил ее выйти за себя замуж.
И, возможно, она этого не понимает. Только ей сейчас безопаснее со мной. На Москвиных кто-то объявил охоту. И она может стать целью. Я сумею ее защитить.
О том, что Злата Москвина теперь – моя жена, уже знают все, кто должен это знать. И в полиции тоже. А потому мы должны поехать.
Для меня это – способ заявить свои права и объявить о своих намерениях. Для неё...
–Это не ты убил его? – шепчет дрожащими губами. С ресниц срываются капельки и слезы бегут по щекам вниз.
Не знаю уж, как она дошла именно до такой мысли, что её натолкнуло на это. Глупо было бы считать, что если Москвина убили по моему приказу, то я не пойду на допрос. Или не повезу на допрос её.
Но если даже она сделала именно такие выводы. Пусть будет так.
Говорю правду:
–Нет. Я его не убивал.
Вскидывает голову, вглядываясь в мои глаза, как будто пытается вызнать, не вру ли я.
–Ни я, ни мои люди, – зачем-то добавляю ещё.
–Ты поедешь со мной?
–Да.
–А Эрик?
Она думает, что брат здесь. Но Эрик оказался трусом. Людей он послал для нападения на мой дом, а сам отсиживался в машине. И когда понял, что дело для них плохо, просто свалил, не пытаясь решить вопрос о раненых.
Раненые в подвале. Один тяжёлый – в больнице. Я думаю, как с ними быть дальше. Но я ж не монстр какой-то, чтобы убивать всех направо и налево!
–Я думаю, что он там тоже будет.
Долго думает.
И я ловлю себя на странной мысли, что меня так и подмывает сейчас пошутить над этим! Сказать что-то вроде "Медленно соображаешь" или "Давай уже, думай быстрее!" Но шутить – это вообще не про нашу ситуацию.
Когда гости начинают вставать, чтобы откланяться и уехать, и я встаю, чтобы проводить, неожиданно хватает меня за здоровую руку.
Голова моя от лекарств и боли, как в тумане, до сих пор. Но даже в таком, полукаматозном состоянии её прикосновение поднимает бурю во мне! Я не описать, ни понять эти чувства не могу! Просто что-то тяжело и остро обрывается в районе сердца, заставляя его бешено биться о ребра.
–Амир, тот раненый, это был не Эрик?!
Конечно нет.
Но похож немного. А в темноте похож на все сто. Даже ты ошиблась.
Зато на свадьбе вела себя примерно.
Видимо, ответ она читает по моим глазам.
–Лжец! – отшвыривает руку. Обнимает себя за плечи. – Ты еще пожалеешь!
–Пока я только обещания от тебя слышу, – усмехаюсь я. – Сейчас у нас свадебное фото на память и уезжаем...
15 глава
Что заставит меня вернуться в его дом? Уж точно не супружеский долг перед мужем!
Есть ли такая сила, которая способна меня сюда вернуть из полиции?
Думаю, что нет!
Вот интересно, он понимает вообще, что я первым делом скажу там, в отделе?
Наверное, не понимает, раз везёт меня туда.
Стараюсь не смотреть в его сторону. Потому что уверена, в моих глазах сейчас прямо-таки горит предвкушение победы над ним.
Сейчас, гад, сейчас ты узнаешь, что иногда за свои поступки приходится отвечать даже перед законом!
А я всё расскажу! И то, что меня наглым образом вчера выкрали его люди. И то, что в доме этого мерзавца вечером была настоящая перестрелка, в результате которой несколько человек получили ранения.
И, конечно, я скажу.... Обязательно скажу! Что меня насильно заставили выйти за него замуж!
Ох, как он тогда запляшет!
Кровожадные мечты уносят меня в дальние дали – туда, где его, растерянного и удивленного, ведут под белы рученьки прямиком за решетку! А я стою и хохочу!
Переодеваться мне приходится снова в длинное, закрытое платье.
Мне кажется, я уже ненавижу их!
Хотя... Стоит признать, строгий крой очень мне идет. Но я все равно мысленно клянусь себе самой, что ни за что и никогда в своей жизни больше такое не надену.
А сейчас, когда я практически еду на свободу, я готова нарядиться и в мешок, лишь бы только побыстрее.
Он тоже переодевается.
И тут тоже присутствует некая несправедливость. Мне нужно, значит, это жуткое платье носить, а он одет в простой спортивный костюм! Ему, значит, можно и так!
Да, конечно, он ранен, но раз уж женщина мучается, то почему бы и мужчине за компанию не напялить на себя что-нибудь этакое, типа наряда, в котором шейхи ходят – длинное такое платье и чалму на голову... Было бы справедливо.
Нас везёт водитель. Сзади пристраивается ещё одна машина, полная вооружённых мужчин. У одного (я видела, когда они садились) в руках было что-то похожее на маленький автомат!
Моему фиктивному мужу, а попросту гаду, явно с каждой минутой становится хуже. За руль он точно не в состоянии сесть сейчас.
Он то бледнеет, то краснеет, то покрывается потом.
Так ему и надо.
Кривясь и сжимая челюсти, достаёт из кармана штанов блистер с таблетками.
–Амир Алиханович, дать вам воды? – участливо спрашивает водитель.
–Да, Аман, давай.
Тот подает воду.
Когда гад её берёт, то роняет на пол упаковку таблеток.
И я, не задумываясь, просто по инерции зачем-то наклоняюсь и поднимаю её!
Дура! Ненормальная! Пусть бы сам корячился!
Но подняла уже. Что ж теперь?
Подаю ему.
Вместо того, чтобы просто взять у меня лекарство, он зачем-то обхватывает своей ладонью мою руку.
Удивленно вскидываю на него взгляд.
Что это значит...
Смотрю ему в глаза.
У него они очень выразительные – легко читается в их глубине, что ему больно, что он... благодарен за поднятое лекарство, что... он не злой.
И глаза у него кажутся мне такими красивыми – цвета расплавленного шоколада... И ресницы у него длинные, черные и густые, как будто тушью подкрашены...
Господи! Что за мысли у меня такие дурацкие?
И к чему мне придумывать о нём всё это? Очень скоро меня от него, наконец, освободят!
Мысли в голове молниеносно сменяют друг друга, а я всё смотрю и смотрю, как завороженная.
И он зачем-то смотрит. Как будто наши глаза привязали друг к другу невидимыми нитями.
Но я, конечно, прихожу в себя!
И происходит это в тот момент, когда я ощущаю своей рукой, как он пальцами гладит тыльную сторону моей ладони!
Отдергиваю руку! Отвожу глаза. Вжимаюсь посильнее в дверь со своей стороны, что больше ни за что, ни при каких обстоятельствах его не касаться.
И до самого здания полиции напряженно раздумываю, что это, блин, такое было, вообще!
Ладно, он пялился – они все смотрят! Но я-то с какой стати!!!
Волнение подступает, заставляя дрожать руки. Я едва дышу, когда мы поднимаемся по ступенькам в здание полиции.
Конечно, сразу не рискую объявить то, что задумала – люди снуют туда-сюда, не обращая на нас внимания.
На входе у турникета появляется мужчина, явно восточной внешности и в форме:
–Амир Алиханович, проходите, Дагоев вас уже ждет.
–Третий? – спрашивает гад.
–Да, как обычно, – учтиво кивает ему полицейский.
Такое обращение! Явно же знакомы. Остаётся надеяться, что здесь не все менты у гада прикормлены.
Но надежда тает в тот момент, когда нам навстречу чуть ли не бегом несется маленький щупленький кавказец в форме.
–Амир, дорогой, жду, очень жду! Прими мои соболезнования по поводу отца. Такое горе, такое горе, – они жмут друг другу руки и заходят, пропустив меня первой, в кабинет с номером три.
–Ты прости, что пришлось в такой день вызвать. Но сам понимаешь, работа.
–Да ничего. Я надеюсь, не надолго?
–Буквально пара вопросов к твоей молодой жене и я вас отпущу. Присаживайтесь, – показывает мне на стул.
Дружба дружбой, а работа работой – так решаю я и заявляю, остановившись посередине кабинета:
–Этот человек силой увез меня вчера! Выкрал, можно сказать! И также силой заставил выйти за него замуж. А еще вчера во дворе его дома была перестрелка и, возможно, совершилось убийство!
Полицейский и гад переглядываются и... Начинают смеяться!
–Что смешного?! Я хочу написать заявление!
–Я понимаю, Злата Михайловна, что у вас сейчас горе, – успокаивается мент, показывая мне на стул. – Вы присядьте, мы всё сейчас обсудим...
Делать нечего, приходится сесть...
У него здесь, похоже все менты куплены.
16 глава. В полиции
И вроде бы следователь спрашивает всё по делу – о последних днях отца, о чем мы разговаривали с ним в последнее утро, не знаю ли я чего-либо о его делах и т.д.
Но все это как-то... формально, что ли!
Понять не могу, почему дело моего отца ведёт знакомый Амира? Странное совпадение какое-то? Неужели специально подстроено гадом? Или я преувеличиваю всесильность своего "мужа"?
–Почему вы не спрашиваете о возможных врагах отца?
–А вы разве можете назвать имена? – удивляется следователь.
–Да. И попрошу непременно записать сейчас мои слова. Иначе я ничего подписывать не буду!
–Хорошо, – я замечаю, что прежде чем ответить мне, следователь бросает короткий вопросительный взгляд на гада. И тот едва заметно кивает ему! Это уже совсем ни в какие ворота!
–Зарплату вам тоже он платит? – не выдерживаю, не прокомментировав.
–Ты полегче, девочка, – кривится мент, снова глядя на гада. – Я ведь могу за оскорбление полицейского при исполнении и привлечь.
–Это – жена моя, – холодно кивает в мою сторону мерзавец, как бы давая понять, что за решетку он меня не отдаст. Разве что если только сам посадит...
–Извини, Амир Алиханович...
Неожиданно! Он сейчас заступился за меня, что ли? Ой, не могу! Смешно! Надеется, что раз он за меня заступился, то я промолчу? Или что?
–Так вот пишите! Вы спрашиваете, были ли враги у моего отца, Михаила Москвина? Я отвечаю. Да, были. Знаю одно имя. Амир Темирханов. Почему вы не пишите?
–Я же сказал, что не убивал его, – цедит гад сквозь зубы.
–А я получается, должна верить каждому твоему слову? Да может, ты патологический лжец? Да может, ты себя выгораживаешь? Когда такое было, чтобы преступник честно говорил: "Да, виноват, убил человека ненароком?" Да никогда!
Меня несёт! И я почти кричу, сжимая в кулаки руки.
–Амир, вы идите, наверное. На сегодня хватит. Девушка перенервничала. Я понимаю. Подпишите протокол, Злата Михайловна?
–Если не впишите имя, которое я вам назвала, то нет!
–Ну, ладно. В другой раз тогда, – покладисто соглашается мент.
Поднимаюсь, презрительно глядя на мужчин по очереди. Останавливаюсь взглядом на следователе.
–Отец говорил, что честных ментов не осталось, а я не верила. А оказывается, правда.
–Иди давай! – гад сжимает пальцами мой локоть и дергает, направляя в сторону двери. – И не вздумай выкинуть что-нибудь этакое в коридоре.
Тааак. А идея-то неплохая!
–Вы побеседовать хотите, да? Пока я за дверью посижу? – искренне стараюсь спрашивать равнодушно, но, видимо, он читает мои мысли.
–Не дождешься. Я с тобой.
Так и тянет за руку, больно сжимая локоть.
–Больно.
–Зато бесплатно.
–Гад!
–Идиотка, – разъяренным шепотом. – Что за бред ты несла? Неужели не ясно было сразу, что это мой мент?
–Я надеялась на то, что у него остались зачатки совести.
–Наивная.
–Глупый.
–С чего бы я глупый?
–С того, что недооцениваешь меня!
Мы как раз проходим мимо небольшой такой комнаты, внутри которой сидит дежурный офицер. Рядом столпилось ещё несколько человек в форме. Разговаривают с дежурным через окошко.
Резко дергаю той рукой, которую держит гад. От неожиданности он выпускает.
Размахиваю ею так, что слегка бью ему примерно туда, где находится рана.
Он со стоном приваливается к стене, сгибаясь, видимо, от боли.
Несусь к ментам.
–Помогите мне, пожалуйста! Этот человек удерживает меня силой! Он заставил меня выйти за него замуж! И угрожает насилием! А еще у него дома находятся раненые заложники. И, возможно, он причастен к смерти моего отца.
–Петрович, во мужики пошли. Угрожают своей жене насилием, – говорит один из ментов.
–Ага, заставляют за себя замуж выйти, – фыркает другой.
–У меня сегодня одна заявительница требовала, чтобы я заставил её любовника на ней жениться. Говорит, мол, ни в какую не хочет. А у неё скоро живот на нос полезет. И отец из дома прогнал...
–Вы будете принимать мое заявление? – психую я. – Или я в прокуратуру иду?
–Извините, мужики, – приходит в себя гад. – У жены шок. У неё отец погиб. Вот сейчас на допросе по этому поводу были.
–Нету у меня никакого шока! Не отдавайте меня ему! Прошу вас!
–А вы, гражданочка, разбирайтесь со своим мужем сами. Следов побоев на вас пока еще нет...
–А! То есть "приходите, когда он вас убьет", да? – рычу я.
–Пошли уже, дорогая, – гад кивает в сторону выхода, но трогать меня опасается. Так ему и надо!
Делать нечего. Пылая праведным гневом, выхожу на крыльцо.
–Конец тебе, ненормальная, – угрожающе рычит гад.
–И что ты мне сделаешь? Попросишь водителя меня побить? Или в подвал запрешь? Аааа! Я знаю! Ты меня выгонишь из дома в качестве наказания!
Разгневанно смотрю на него, повернувшись лицом к лицу.
Да! Что сделаешь?
Мерзкая ухмылка поднимает вверх уголок его губ.
–О, я придумаю такое наказание, что ты уже этой ночью будешь молить о пощаде...
17 глава. Наказание
Мне всё время звонят. Дел выше крыши. Проблем и того больше. И я сегодня еще не был у Самиры. И наш врач требовал к нему приехать, чтобы проверить и перевязать рану. И с бойцами Москвина надо решать...
А я, вместо того, чтобы собрать волю в кулак и, закинувшись обезболами, все-таки ехать и работать, расслабленно растекаюсь по дивану в гостиной, морщась от боли и ставя на беззвучный телефон.
В прямогульнике висящей на стене огромной плазмы отражается кухня. А в ней уменьшенные и удалённые – маленькие фигурки матери и Златы.
Отсюда всей своей кожей чувствую, что ей "зашло" мое наказание. Она то и дело разворачивается и бросает на меня разъярённый взгляд.
Не могу сдержать злорадную улыбку. С моей матерью, даже когда она в хорошем расположении духа, лучше не связываться, а уж если в плохом, то вообще берегитесь!
–Доставай яйцо из холодильника, – командует мать.
–Да не умею я готовить! И не буду! – складывает на груди руки светловолосая язва. Ох, и язык у этой заразы! Моей матери даже отец перечить не смел!
–Ну, и что делать тогда будешь? В комнате одна сидеть? – мать говорит с ней недовольным, злым даже тоном, но я отчего-то чувствую, что она смягчилась к девчонке.
Что тому причиной – не понятно.
Может быть, дело здесь в том, что Злата вчера не бросила меня после ранения. А может... Может потому, что мать настрадалась и ей нужно выплеснуть эмоции. Раньше мать все беды свои, все проблемы решала на кухне – любила готовить и делала постоянно что-то.
Сейчас ночь проводит с Самирой в больнице, а день, как привидение, слоняется по дому.
Днём с Самирой сидит нанятая профессиональная сиделка, которая делает массаж и другие процедуры. Мама там только мешается, иначе бы и днем домой не возвращалась.
Язве явно не хочется сидеть одной в комнате.
А может, дело в другом и она просто придумывает какую-то хитрость. Только в отражении кухни мне видно, как язва открывает холодильник и достаёт яйцо.
–Мой его.
–Кого его?
–Яйцо, кого же ещё? Мамма моя! Безрукая ты, что ли? На яйце столько всякой гадости, что в руках держать опасно!
–Да я выну из него содержимое и выкину! Мыть-то зачем? – не соглашается язва.
–Затем, что с рук твоих потом гадость в тесто попадет!
–Мойте тогда сами, – брезгливо кладёт яйцо на стол.
–Да что же это делается? Ты зачем его на стол положила? Стол теперь тоже мыть надо?
–Давайте я лучше мясо порежу! – неожиданно предлагает язва.
Разворачиваюсь так, чтобы было видно, что там, на кухне, происходит.
Мама собирается готовить жижиг-галнаш (1).
Это смешно.
Язва, конечно, не в курсе, но с давних времён существует традиция, по которой свекровь с помощью именно этого блюда проверяет, хорошая ли хозяйка ее молодая невестка.
Зачем она делает это с язвой – не понимаю.
Во-первых, и без проверки ясно, что она – хозяйка плохая.
Во-вторых, смысл её проверять, если она мне по нашим законам не жена, если наш брак фиктивен!
В-третьих... Что там в-третьих?
Не помню.
Сквозь подступающий сон, едва удерживаю глаза открытыми, и наблюдаю за ней.
Есть в ней что-то такое... Что заставляет меня смотреть, не отрываясь.
И платье ей очень идет. Оно делает её образ более... достойным, что ли! К девушке, одетой так, как она сейчас, невольно испытываешь уважение! Или, может, это меня воспитывали испытывать уважение к девушке, одетой строго и по традиции?
Высоко поднятые золотые волосы чуть выбились из прически. И несколько порядок касаются длинной изящной шеи и лица. Это так... трогательно, нежно, что мне хочется подойти сзади и... коснуться губами тех местечек, которые сейчас ласкают ее волосы... От таких мыслей что-то болезненно сжимается внутри. Только не там, где рана, а с другой стороны, в области сердца...
На секунду тяжёлые веки все-таки закрывают мои глаза.
Но я тут же открываю их невероятным усилием воли.
А она уже месит тесто! Щечки раскраснелись от усилий. Рукава закатаны до локтей. То и дело сдувает мешающую прядку волос.
Красивая...
С этой мыслью, впервые спокойно и в каком-то неожиданном умиротворении засыпаю.
Просыпаюсь, как от толчка, с чувством вины и тревоги – я столько всего должен был сделать, но не сделал, и как теперь выходить из ситуации, не знаю!
В сумраке комнаты язва стоит надо мной с подушкой в руках!
Пытаюсь осознать, зачем стоит и почему держит подушку.
На ум приходит только одно.
Она ею хотела меня задушить! Больше вариантов ноль.
–Ты совсем охренела? – резко сажусь, чувствуя, как от боли в груди темнеет в глазах.
–Я подняла только. Подушка у тебя упала, – усмехается она, опасливо отступая назад. – Вот так и делай человеку добро...
Ага, от тебя дождешься добра...
–Сынок! Амир! – кричит из кухни мама. – Мы с твоей... женой приготовили ужин. Иди кушать, да я поеду в больницу к Самирочке.
Перед словом "жена" мама добавляет фразу на чеченском, которая означает примерно следующее: "противной, гадкой, прости, Аллах, женой".
–Будешь должен, – шипит Язва. – За то, что я тут еще и кухаркой работаю!
–Я ночью с тобой, так и быть, расплачусь...
1 – чеченское блюдо из мяса и галушек (кусочков теста, свёрнутых определённым образом).
