Текст книги "Невеста по ошибке для альфы из клетки (СИ)"

Автор книги: Ксения Соболева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

– Спасибо за честность. Ненавижу её, но ценю.

Она чуть кивнула. Потом посмотрела на Громова.

– Никакой самодеятельности.

– У нас разное понимание самодеятельности, – сказал он.

– Поэтому я говорю по своему.

– Услышал.

– Не услышал. Запомни.

Он промолчал. Для него это, видимо, было высшей формой согласия.

Когда Инесса Марковна ушла, дом стал тише. Не пустым – нет, люди оставались, за дверями слышались шаги охраны, где-то щёлкали приборы, Орлов разговаривал по связи. Но всё равно стало заметно, что главный взрослый человек покинул территорию, и теперь мы, остальные идиоты, должны как-то пережить ночь.

Мне показали комнату. Она находилась слева от гостиной, за тяжёлой деревянной дверью, которую, как уже было постановлено, нельзя было запирать. Внутри было неожиданно прилично: широкая кровать с высоким изголовьем, старый шкаф, маленький письменный стол, кресло у окна, плотные тёмные шторы. Всё пахло пылью, сухим деревом и недавно принесённым чистым бельём. На стене висела небольшая картина: зимний лес, чёрные стволы, серое небо. Очень жизнерадостно. Прямо идеальная вещь для женщины, которая пытается не думать о смерти и старых тайнах. Я поставила сумку на кровать, переноску с Барсиком – у шкафа. Кот вышел, обнюхал комнату, посмотрел на кровать, на меня, на дверь, за которой в коридоре двигались чужие люди, и с видом оскорблённого собственника залез под покрывало.

– Ну вот, – сказала я. – Один из нас освоился.

Громов остановился на пороге. Не вошёл. Просто стоял снаружи, опираясь плечом о косяк, и смотрел не на меня, а по комнате: окно, шкаф, углы, вентиляционная решётка, зазор под кроватью. Я узнавала этот взгляд. Он снова считал угрозы.

– Можете не проверять. Если под кроватью кто-то есть, Барсик уже заключил с ним договор.

– Под кроватью чисто.

– Вы даже не смотрели.

– Слышу.

– Конечно. Забыла, что рядом со мной теперь ходячий сканер опасностей, запахов и моего пульса.

– Пульс сейчас высокий.

Я резко повернулась.

– Мы же договаривались не комментировать.

– Ты сама сказала.

– Это была ловушка. Вы попались.

– Понял.

Он всё ещё не входил. И это почему-то было важно. После всех команд, рывков, спасений, спорных решений и «пять минут на сборы» он стоял за границей моей временной комнаты так, будто моя фраза «моя комната – мои правила» действительно имела значение. Даже если дверь нельзя было закрыть. Даже если контур связывал нас. Даже если он мог войти в два шага и никто, кроме Барсика, не успел бы выразить возражение.

– Вам что-то нужно? – спросила я.

– Проверить окно.

– Вы же сказали, что охрана проверила.

– Я не проверил.

– А если я не разрешу?

– Не войду.

Я скрестила руки.

– Серьёзно?

– Да.

– Даже если окно опасное?

– Тогда скажу тебе выйти, и войду после.

– А если я откажусь?

– Будем спорить.

– А если в это время из окна полезет страшная штука?

– Убью страшную штуку с порога.

Я не выдержала и фыркнула.

– У вас на всё один ответ.

– Если работает.

– Ладно. Входите. Но только окно. И не смотрите на мои вещи.

– Они лежат на кровати.

– Тогда смотрите в потолок.

Он вошёл. Медленно, как человек, который специально показывает каждое движение, чтобы не напугать. Это раздражало и успокаивало одновременно. В моей комнате он казался ещё больше. Дом стаи вроде бы был рассчитан на таких, как он, но эта комната уже стала «моей» просто потому, что на кровати лежала моя сумка, из-под покрывала торчал хвост Барсика, а на стол я успела бросить резинку для волос. И вот теперь в этом маленьком островке моего присутствия стоял Громов – чужой, тёмный, с повязкой под футболкой и запахом дыма, крови, лекарства и холодного воздуха.

Он проверил окно быстро: раму, замок, решётку, подоконник, шторы. Потом задержался у стены рядом с окном, провёл пальцами по тёмной деревянной панели.

– Что? – спросила я.

– Старый ход был здесь.

– Какой ход?

– Потайной. Его закрыли давно.

– Потайной ход в моей комнате?

– В доме стаи много старых ходов.

– И вы поселили меня в комнате с бывшим потайным ходом?

– Бывшим.

– Слово «бывший» сегодня вообще ничего не гарантирует. У нас уже бывший заключённый, бывший криминальный альфа, бывший рабочий день и, кажется, бывшая безопасность.

Громов постучал костяшками по панели. Звук был глухой.

– Закрыт камнем. Снаружи не открыть.

– А изнутри?

Он посмотрел на меня.

– Хочешь открыть?

– Я хочу спать в комнате, где стены не участвуют в сюжете.

– Тогда не трогай.

– Это ваш совет по всем старым контурам, тайным ходам и опасным мужчинам?

– С мужчинами сложнее.

– Не начинайте.

Он почти улыбнулся. Потом сразу помрачнел и приложил ладонь к плечу. Едва заметно. Но я увидела.

– Болит?

– Нет.

– Не врите.

– Да.

– Сильно?

– Терпимо.

– У вас «терпимо» значит «можно ещё подраться и поднять дом на рога».

– На рога нет. Я не олень.

– Очень смешно. Садитесь.

– Что?

– Садитесь. Вот кресло. Пока вы проверяли окно, у вас лицо стало цвета старой стены. Я не хочу, чтобы вы рухнули в моей комнате. У меня нет акта на падение альфы на ковёр.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом, видимо, решил, что спорить с женщиной, которая сегодня попала коробкой в кровяной обруч, бессмысленно, и сел в кресло у окна. Кресло жалобно скрипнуло, но выдержало. Я достала из сумки бутылку воды, протянула ему. Он взял.

– Вы теперь будете меня лечить?

– Нет. Я буду следить, чтобы вы выполняли рекомендации врача. Это разные вещи.

– Почему?

– Лечить – это забота. Следить – контроль. Мне сегодня ближе контроль.

– Понятно.

– И не улыбайтесь.

– Я не улыбаюсь.

– Внутренне.

– Возможно.

Я села на край кровати. Барсик под покрывалом зашевелился, высунул морду, увидел Громова, издал короткое недовольное «мяк» и спрятался обратно. Вот кто умный. Увидел проблему – под одеяло. Почему люди так редко пользуются очевидными решениями?

Несколько секунд мы молчали. За дверью проходили люди. Где-то в доме тихо скрипнули половицы. Огонь из камина в гостиной давал слабый оранжевый отсвет в коридоре. Я чувствовала Громова через связь почти так же ясно, как видела его: сидит в трёх метрах, боль в плече приглушена, но есть; напряжение никуда не делось; усталость глубже, чем он показывает. Я не хотела это чувствовать. У меня не было на это согласия. Ни в одном акте, даже у Павла Игоревича, не было пункта: «гарант обязуется постепенно замечать, когда связанному объекту плохо, и злиться, если он врёт».

– Как это отключить? – спросила я.

Он понял сразу.

– Никак.

– Совсем?

– Пока связь активна – нет.

– Вы чувствуете то же самое?

– Не то же. Больше.

Мне стало неприятно.

– Насколько больше?

Он отпил воды. Помолчал.

– Я чувствую, где ты. Если тебе больно – чувствую. Если боишься – чувствую. Если злишься – тоже.

– Тогда вам, наверное, сейчас весело.

– Нет.

– А что ещё?

– Запах. Пульс. Иногда настроение раньше, чем ты говоришь.

Я встала.

– Великолепно. Просто великолепно. То есть моя личная жизнь теперь транслируется в ваш внутренний радиоприёмник?

– Не всё.

– А что не всё? Мысли? Спасибо, щедрость небес!

– Лиза.

– Елизавета Андреевна.

– Елизавета Андреевна, – поправился он без спора, и это сбило мне злость на полшага. – Я не выбирал это. И не лезу туда специально.

– Но всё равно чувствуете.

– Да.

– А я? Я тоже буду чувствовать больше?

– Возможно. Если связь усилится.

– А она усилится?

Он не ответил.

Я закрыла глаза.

– Ненавижу ваши паузы.

– Да.

– Это был не вопрос.

– Я знаю.

– Что значит «если усилится»?

Он посмотрел на окно, за которым окончательно темнело.

– Первые сутки связь обычно нестабильна. Дальше она либо слабеет, если контур ложный, либо закрепляется, если есть настоящая совместимость.

– Настоящая совместимость, – повторила я. – Вот так спокойно. Как анализ крови.

– Для старых контуров это почти анализ крови.

– Роман.

– Что?

– Я не хочу быть вашей настоящей совместимостью.

Он перевёл взгляд на меня. И впервые за вечер в нём не было ни тени насмешки.

– Знаю.

– Не «знаете». Понимаете?

– Понимаю.

– Мне не нужен альфа. Мне не нужна стая. Мне не нужны древние правила, где моя кровь решает больше, чем я сама. Мне не нужен мужчина, который может чувствовать мой пульс и решать, что ему лучше знать, где мне безопасно. У меня была жизнь. Дурацкая, скучная, с кредиткой в минусе, с котом, с начальницей-гарпией, но моя. А теперь каждый человек вокруг говорит так, будто семь дней – это просто процедура. Но это не процедура. Это семь дней моей жизни, в которую все вломились без стука.

Он молчал. На этот раз правильно. Не перебивал, не спорил, не оправдывался. Просто слушал. И это, кажется, было самым опасным из всего, что он умел. Силу можно ненавидеть. Команды – отвергать. Насмешку – отбивать. А когда тебя слушают, злость вдруг начинает слышать сама себя.

– Я не буду требовать от тебя принять связь, – сказал он наконец.

– Благородно.

– И не буду пользоваться тем, что чувствую.

– Как я это проверю?

– Никак.

– Прекрасно.

– Только по тому, что я делаю.

Я посмотрела на него.

– А что вы делаете?

– Сижу в кресле, потому что ты сказала.

Это было так просто и так неожиданно, что я не сразу нашлась. Он не сказал «защищаю тебя», хотя делал это. Не сказал «не причиню вреда», потому что такие слова ничего не стоят. Он сказал про кресло. Про маленькую, конкретную вещь. Ты сказала – я сел. Я могла проверить это прямо сейчас. Он действительно сидел. В моей комнате. По моему правилу. Раненый альфа, который полчаса назад готов был поднимать старый контур через серебряную боль.

– Это манипуляция, – сказала я не слишком уверенно.

– Нет. Манипуляция была бы, если бы я сказал, что сижу ради тебя.

– А вы ради кого?

– Ради того, чтобы не упасть.

Я фыркнула.

– Честно.

– С зубами.

– У вас заразная манера.

– Осторожнее. Через семь дней начнёшь говорить коротко.

– Никогда. Я слишком люблю длинно возмущаться.

– Заметил.

Пауза стала мягче. Не безопасной, нет. Но уже не такой острой. Я села обратно на кровать, подтянула к себе сумку и начала вынимать вещи. Делать что-то руками было легче, чем смотреть на него. Футболки в шкаф. Джинсы туда же. Косметичку на стол. Документы в верхний ящик? Нет, плохая идея. Я теперь вообще не хотела убирать документы в ящики. Казалось, стоит отвернуться – и кто-нибудь с ключом моего отца придёт их искать. Я достала фотографию и синюю книгу, положила на стол рядом с лампой.

Громов смотрел на книгу.

– Её нужно проверить.

– Проверяйте.

– Не сейчас.

– Почему?

– Ты сказала ночью не обсуждать кровь, отцовские ключи и тяжёлое прошлое.

Я медленно повернулась.

– Вы издеваетесь?

– Соблюдаю правила.

– Вы будете использовать мои правила против меня?

– Уже.

– Невыносимый.

– Четвёртый раз.

– Я веду счёт.

– Я тоже.

Он поднялся. Слишком резко для человека с дырой в плече. Я сразу встала тоже.

– Куда?

– В свою комнату. Тебе нужно переодеться и отдохнуть.

– А если контур?

– Через стену меньше пяти метров. Будет нормально.

– А если не будет?

– Постучу.

– В свою стену?

– В твою дверь.

Я почему-то растерялась. Нелепо, конечно. Он всего лишь собирался выйти. Но за последние часы его присутствие стало чем-то вроде раздражающего фона, от которого я устала, но при мысли о тишине сразу стало неуютно. Наверное, это была связь. Конечно, связь. Очень удобно списывать все странности на древний контур. Почти как на плохую погоду.

– Роман, – сказала я, когда он уже дошёл до двери.

Он остановился.

– Что?

Я хотела спросить про отца. Про детей. Про то, что будет утром. Про то, кто мог поставить ловушку в доме. Про то, правда ли его стая ждёт. Про то, есть ли у него кто-то, кому он должен сообщить, что вышел. Хотела спросить, что чувствует человек, впервые за три года оказавшийся не в камере, а в комнате через стену от чужой женщины, с которой его связала кровь. Но правила. Мои же правила. Ночью не обсуждать тяжёлое.

– Если Барсик ночью будет орать, – сказала я, – это не угроза. Это характер.

– Понял.

– Если он будет скрести дверь, тоже не угроза.

– Понял.

– Если он проникнет к вам в комнату, не делайте резких движений. Он может решить, что это вызов.

В глазах Громова мелькнуло что-то почти весёлое.

– Я постараюсь не провоцировать альфу Барсика.

– Правильно. Он был здесь первым.

– Запомню.

Он вышел и оставил дверь приоткрытой. Я смотрела в щель, где было видно часть коридора, тёплый свет из гостиной и тень, проходящую за стеной. Через несколько секунд браслет на руке мягко мигнул белым. Связь выдержала. Отлично. Даже древний контур считал, что мы можем спать через стенку. Осталось убедить в этом мою нервную систему.

Переодеваться с приоткрытой дверью оказалось отдельным унижением. Я задвинула её настолько, насколько позволял здравый смысл, оставив щель, и всё равно чувствовала себя участницей самого странного служебного режима в истории Бюро. Быстро натянула домашние штаны и свободную футболку, потом ещё кофту, потому что в доме было прохладно. Барсик вылез из-под покрывала, обошёл комнату, проверил миску с водой, которую я поставила у стены, и наконец запрыгнул на кровать. Сел посередине и посмотрел на меня с вопросом: «Ну? Что ты теперь намерена делать с нашей разрушенной жизнью?»

– Не знаю, – сказала я ему. – Но если переживём, куплю тебе паштет.

Барсик моргнул. Кажется, предложение было принято к рассмотрению.

Я легла, но сон, разумеется, не пришёл. Тело устало так, что хотелось раствориться в матрасе, а голова продолжала работать, как сломанный принтер: гудела, мигала, зажёвывала одни и те же мысли. Отец. Ключ. Громов. Дети на лестнице. Моя квартира. Синяя книга. Семь дней. Слово «дом», сказанное им в изоляторе. «Ты пахнешь домом». Ненавижу. Нельзя говорить такое женщине в первый день знакомства, особенно если этот день включает тюрьму, кровь, юридическую привязку и нападение морока. Это нечестно. Слишком большой эмоциональный крючок для человека, который пытается держаться за сарказм как за последнюю доступную форму самозащиты.

За стеной было тихо.

Слишком тихо.

Я повернулась на бок, уставилась в стену. Где-то там, в соседней комнате, находился Громов. Возможно, сидел. Возможно, лежал. Возможно, стоял у окна и делал свой обычный вид «я контролирую всё, включая луну». Через связь я чувствовала его смутно: близко, тяжело, бодрствует. Не спит. Конечно, не спит. Человек вышел из трёхлетней камеры, получил серебро в плечо, нашёл фотографию моего отца, пережил нападение кровяного слепка и теперь должен был просто лечь спать? Даже я, менее драматичный участник процесса, не могла.

Браслет вдруг потеплел.

Я села.

Не больно. Не тревога. Просто тепло, как если бы связь тихонько постучала изнутри: «ты не одна». Я посмотрела на дверь. Щель тёмная, неподвижная. Барсик поднял голову, прислушался, потом снова опустил её на лапы. Значит, внешней угрозы нет. Или кот решил, что внешняя угроза его не касается, пока она не трогает миску.

Снова тепло.

Я встала, злясь на себя заранее. Накинула кофту, подошла к двери и выглянула в коридор. Пусто. В гостиной горел камин, отбрасывая неровный свет. Один охранник сидел в дальнем кресле у входа, но так тихо, что почти сливался с мебелью. Дверь в комнату Громова была приоткрыта. Изнутри не было света.

– Роман? – тихо позвала я.

Ответа не было.

Я сделала шаг в коридор. Браслет остался белым. Второй шаг. Третий. Подошла к его двери и остановилась, внезапно вспомнив собственное правило.

Постучала.

– Войдите, Елизавета Андреевна, – раздался из темноты его голос.

Живой. Спокойный. Слишком бодрый для человека, которому велели спать.

Я приоткрыла дверь. Его комната была почти такой же, как моя, только строже: кровать, шкаф, стол, кресло. Шторы не задёрнуты, и в окно падал серый свет двора. Громов сидел не на кровати, а на полу у стены, спиной к углу, так, чтобы видеть дверь и окно одновременно. Нож лежал рядом. Конечно.

– Вы серьёзно? – спросила я.

– Что?

– Вам выделили кровать.

– Вижу.

– А вы сидите на полу.

– Да.

– Почему?

– Так удобнее.

– Для чего? Для сна или для паранойи?

– Для реакции.

Я вошла, но осталась у двери.

– Савельев велел отдыхать.

– Я отдыхаю.

– На полу с ножом?

– Да.

– У вас очень грустное представление об отдыхе.

– Зато рабочее.

Я скрестила руки, но злость вышла слабой. Потому что он сидел не красиво и не загадочно. Он сидел так, как сидят люди, которые давно не верят кроватям, закрытым дверям и темноте за спиной. И вдруг вся моя раздражённость наткнулась на эту простую картину и потеряла зубы.

– После камеры сложно спать в кровати? – спросила я.

Он молчал. Я уже решила, что переборщила, но он ответил:

– После камеры сложно спать.

– Вообще?

– Да.

– Потому что тишина?

– Потому что не тишина.

Я не сразу поняла. Потом вспомнила дом: шаги, охрана, огонь, ветер, трубы, скрип половиц, кот, моё дыхание через стену, его собственная боль. Для меня всё это было фоном. Для него, с его слухом, каждый звук был отдельной возможностью угрозы.

– И вы собираетесь так сидеть всю ночь?

– Да.

– А плечо?

– Терпимо.

– Это слово надо запретить отдельным пунктом.

Он посмотрел на меня снизу вверх. В темноте его лицо было почти незнакомым: меньше альфы с обложки, больше человека, у которого забрали привычный ужас и оставили непривычную свободу.

– Почему ты пришла? – спросил он.

– Браслет нагрелся.

– Боль?

– Нет. Просто… – Я запнулась. Глупо было говорить «почувствовала, что вы не спите». Ещё глупее – «почему-то стало неуютно». Совсем уж катастрофически глупо – «захотелось проверить». Поэтому я выбрала нейтрально-идиотский вариант: – Проверяю соблюдение медицинских рекомендаций.

– В полночь?

– У гаранта ненормированный график.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом сказал:

– Я в порядке.

– Нет.

– Нет?

– Нет. Вы не в порядке. Просто вы, видимо, не знаете других состояний, поэтому называете это порядком.

Громов отвёл взгляд к окну. Я вдруг поняла, что сказала слишком точно. Случайно. Как иногда попадаешь пальцем в синяк, даже не зная, что он там.

– Извини, – сказала я тише.

– За что?

– За то, что лезу.

– Ты связана со мной контуром. Это теперь сложно назвать «лезу».

– Не напоминайте.

– Ты сама пришла.

– Уже жалею.

– Врёшь плохо.

Я устало прислонилась плечом к косяку.

– Вы всегда всё замечаете?

– Многое.

– Ужасно.

– Иногда.

– И что вы сейчас заметили?

Он посмотрел на меня. Долго. Так, что я сразу пожалела о вопросе.

– Ты тоже не можешь спать.

– После дня с тюрьмой, кровью, взломом квартиры и мёртвыми детьми на лестнице? Как странно.

– Ты боишься не этого.

Я напряглась.

– А чего?

– Что если заснёшь, проснёшься уже в чужой жизни.

Я замолчала.

Вот за это его надо было ненавидеть. Не за команды, не за «малышку», не за огромные плечи в моей комнате. За такие попадания. Непрошеные, точные, слишком тихие. Я действительно боялась именно этого. Что сон станет границей. До сна всё ещё можно считать днём-катастрофой, исключением, нарушением. А утром придётся признать: это теперь жизнь. Браслет останется на руке. Громов останется за стеной. Отец останется не тем, кем был в моей памяти. Домой вернуться нельзя. И слово «семь» будет не цифрой в протоколе, а первым утром отсчёта.

– Не делайте так, – сказала я.

– Как?

– Не понимайте меня без разрешения.

– Постараюсь.

– У вас всё «постараюсь».

– Честнее, чем обещать.

Я вздохнула. В комнате было прохладно. Громов сидел на полу. Я стояла у двери. За стеной спал или делал вид, что спит мой кот. В коридоре охранник притворялся мебелью. Где-то за пределами дома кто-то, возможно, уже думал, как достать меня снова. А мы обсуждали честность. Великолепно.

– Вставайте, – сказала я.

Он поднял бровь.

– Что?

– Вставайте с пола.

– Зачем?

– Потому что если вы не хотите спать в кровати, хотя бы сядете в кресло. И выпьете лекарство. Иначе я разбужу Савельева, а он, кажется, мечтает вас унизить медицинскими методами.

– Ты угрожаешь мне врачом?

– Да. И котом, если понадобится.

Громов посмотрел на кресло. Потом на меня. Потом, к моему удивлению, встал. Медленно, опираясь рукой о стену. Я увидела, как его лицо на мгновение стало жёстче от боли, но он почти сразу выровнялся. Конечно. Терпимо. Ненавижу.

– Лекарство где?

Он кивнул на стол. Я подошла, взяла пузырёк, открутила крышку. Запах был такой, что глаза заслезились.

– Это точно лекарство, а не месть врача?

– И то, и другое.

– Пейте.

Он взял пузырёк, выпил без гримасы, хотя я бы на его месте умерла просто от запаха. Потом сел в кресло. Я почему-то почувствовала удовлетворение, совершенно неуместное и почти домашнее. Как будто не альфу после серебряного ранения заставила принять лекарство, а Барсика уговорила слезть со шкафа.

– Довольна? – спросил он.

– Почти.

– Что ещё?

– Уберите нож подальше. Я понимаю, что вам так спокойнее, но мне не нравится разговаривать с человеком, у которого на полу лежит аргумент.

Он посмотрел на нож. Потом поднял его и положил на стол, на расстоянии руки.

– Дальше?

– Это «дальше»?

– Для меня – да.

– Ладно. Компромисс.

Я уже собиралась уйти, но он вдруг сказал:

– Ты можешь оставить дверь между комнатами открытой.

Я обернулась.

– Что?

– Если так будет спокойнее.

– Мне?

– Обоим.

Эта честность опять ударила не туда. Он не сказал: «если тебе страшно». Он сказал: «обоим». И тем самым признал, что ему тоже не вполне спокойно. Не из-за угроз. Не из-за дома. Из-за связи? Из-за того, что если я за стеной начну бояться или мне станет больно, он почувствует? Или просто потому, что после трёх лет камеры другой живой человек рядом – не только неудобство, но и якорь?

– Моя дверь и так должна быть приоткрыта, – сказала я.

– Да.

– По протоколу.

– По протоколу.

– Не потому что мне спокойнее.

– Конечно.

– И не потому что вам.

– Разумеется.

Мы посмотрели друг на друга. И почему-то оба почти улыбнулись.

– Спокойной ночи, Роман Владимирович, – сказала я.

– Спокойной ночи, Елизавета Андреевна.

– И не сидите на полу.

– Попробую.

– Это лучше, чем «постараюсь».

– Учусь.

Я вернулась в свою комнату, оставив дверь открытой чуть шире прежнего. Не для него. И не для себя. Для протокола, разумеется. Барсик встретил меня укоризненным взглядом с кровати. Я легла рядом, натянула одеяло до подбородка и уставилась в тёмный потолок. Через стену почти ничего не было слышно. Только иногда – едва заметное движение, скрип кресла, тихий вдох. Но связь под браслетом стала спокойнее. Или это я стала. Трудно сказать.

Сон пришёл не сразу. Перед ним ещё долго шли мысли, как люди в коридоре Бюро: шумные, уставшие, с папками в руках. Отец на фотографии. Синяя книга без вкладыша. Виктор Сергеевич с холодным взглядом. Инесса Марковна, которая знает больше, чем говорит. Дети на лестнице. Громов у камина. Громов на полу с ножом. Громов, говорящий: «Ты боишься, что если заснёшь, проснёшься уже в чужой жизни». Ненавижу, когда чудовища оказываются наблюдательными.

Я, кажется, всё-таки уснула. Ненадолго. Сначала провалилась в тёмную воду без снов, потом в коридор изолятора, где не было стен, только двери с номером тринадцать, и за каждой дверью кто-то тихо смеялся. Потом увидела свою квартиру: открытые шкафы, Барсик на кухонной полке, отец у стола в пальто. Он стоял спиной ко мне и листал ту самую синюю книгу.

– Папа, – сказала я во сне.

Он не повернулся.

– Не открывай ему дверь, Лиса, – сказал он.

Голос был его. Почти. Или память о его голосе. Я попыталась подойти, но ноги не слушались. На полу вместо ламината была вода. Вода поднималась, тёмная, холодная, пахнущая серебром. Отец вытащил из книги тонкую пластину, положил её на стол, но пластина сразу превратилась в маленькую белую руку. Детскую. Я закричала.

Проснулась я от того, что кто-то держал меня за плечи.

Я ударила сразу. Не знаю, куда целилась, но попала в грудь. Кулак встретил твёрдое, как стена, тело. Громов даже не качнулся.

– Тихо. Лиза, тихо. Это я.

– Не трогайте!

Он сразу отпустил и поднял руки. Я сидела на кровати, дыша рвано, волосы прилипли к лицу, Барсик забился к изножью и смотрел на нас с ужасом и осуждением. Дверь была открыта. В коридоре горел свет. На пороге стоял Орлов с оружием, за ним охранник. Видимо, мой крик поднял половину дома. Прекрасно. Первый ночной концерт состоялся.

– Что случилось? – спросил Орлов.

Я не могла ответить сразу. Горло болело. Сердце колотилось. Браслет на запястье горел белым так ярко, что освещал пальцы. Громов стоял рядом с кроватью босиком, в тёмной футболке, с растрёпанными волосами и совершенно бодрым взглядом человека, который либо не спал, либо засыпает с готовностью к войне. В руке ножа не было. Спасибо хоть за это.

– Сон, – сказал он вместо меня.

– Реакция контура была сильная, – произнёс Орлов, опуская оружие. – Браслет подал тревогу.

– Я закричала? – спросила я хрипло.

– Да, – сказал Громов.

– Громко?

– Достаточно.

– Отлично.

Я закрыла лицо руками. Хотелось провалиться. Не в сон – куда-нибудь глубже, где нет свидетелей моего позора. Но тело всё ещё трясло, и позор пока проигрывал страху.

– Что снилось? – спросил Громов.

Я убрала руки.

– Вы теперь и сны хотите контролировать?

– Нет. Но если там было что-то связанное с ключом…

– Это был сон.

– Иногда связь цепляет не только твоё.

Я замерла.

Орлов тоже напрягся.

– Что это значит? – спросила я.

Громов посмотрел на браслет.

– Если рядом сильный контур и свежая кровь, сон может быть не просто сном. Обрывок памяти, след, чужое сообщение. Особенно если тебя уже пытались считать.

Мне стало холодно.

– Вы издеваетесь.

– Нет.

– Даже спать нельзя нормально?

– Сегодня – нет.

– Завтра можно?

– Посмотрим.

– Я убью это слово.

Орлов убрал оружие окончательно.

– Мне вызвать медика?

– Нет, – сказала я.

– Да, – сказал Громов.

– Нет!

– У тебя тремор.

– У меня жизнь развалилась. Это не тремор, это логичная реакция организма.

– Савельева, – сказал Громов Орлову.

– Не смейте!

Орлов посмотрел на меня, потом на Громова, потом снова на меня. На лице у него явно читалась служебная трагедия человека, который должен выбрать между истеричной гарантшей и альфой с красным уровнем риска. Он выбрал выживание.

– Позову Савельева, – сказал он.

– Предатель.

– Извините.

Орлов ушёл, охранник остался в коридоре. Громов не сел на кровать. Не приблизился. Просто стоял рядом, но уже не касался. Я оценила это сквозь злость. Ненавижу, что оценила.

– Я сказала вам не входить без стука, – произнесла я, когда дыхание чуть выровнялось.

– Ты кричала.

– Могли постучать в процессе спасения.

– Стучал. Ты не слышала.

– Правда?

– Да.

– А потом вошли?

– Да.

– По правилам?

– По твоим.

Я прикусила губу. Ладно. Формально он был прав. Ненавижу, когда он прав. Это становится дурной привычкой.

– Мне снился отец, – сказала я после паузы.

Громов изменился. Почти незаметно, но я уже умела замечать.

– Что он сказал?

– «Не открывай ему дверь, Лиса».

– Кому ему?

– Не знаю. Он стоял у меня дома. У стола. С синей книгой. Достал пластину. Потом… – Я сглотнула. – Потом пластина стала детской рукой.

Громов молчал.

– Это просто сон, да? – спросила я, хотя уже понимала, что нет. Потому что если в твоей жизни появляется фраза «свидетель крови», простые сны, видимо, аннулируются.

– «Лиса» – он так тебя называл?

– Иногда. Когда был в хорошем настроении.

– Я не знал.

– Что?

– Этого. Он при мне сказал «дочь», не называл имя. Не говорил «Лиса».

Я почувствовала, как по спине прошёл холод.

– Значит, это моя память.

– Или сообщение, которое использует твою память, чтобы ты поверила.

– Оптимистично.

– Честно.

– С зубами, да, помню.

Савельев вошёл через минуту, уже в мятой рубашке, с чемоданчиком и лицом человека, которого подняли слишком рано после слишком длинного дня. Он смерил взглядом меня, Громова, браслет, Барсика и сказал:

– Я начинаю подозревать, что вы все не хотите дожить до утра спокойно из принципа.

– Это был сон, – сказала я.

– У молодых женщин после магического стресса, попытки похищения, связи с оборотнем и нападения кровяного морока сны, знаете ли, иногда случаются.

– Спасибо. Наконец-то нормальный человек.

– Но с учётом того, что браслет дал всплеск и Громов влетел сюда быстрее, чем я успел проснуться, сон может быть не просто сном.

– Я вас разлюбила.

– Я переживу.

Он проверил мой пульс, зрачки, браслет, задал несколько вопросов о сне, потом дал мне капли. Я понюхала и отодвинула.

– Нет.

– Да.

– Это как у него?

– Слабее.

– Оно пахнет землёй и смертью.

– Всё эффективное пахнет либо землёй, либо смертью, либо спиртом. Пейте.

Я посмотрела на Громова.

– Не смейте ничего говорить.

– Пей.

– Я сказала…

– Это не приказ. Совет.

– Ваши советы звучат одинаково с приказами.

– Привычка.

Я выпила. Гадость оказалась горькой, но не такой убийственной, как лекарство Громова. Савельев удовлетворённо кивнул, записал что-то, потом повернулся к Громову.

– А вы почему без повязочной проверки?

– У неё был приступ.

– У неё был сон. У вас серебряная рана. Садитесь.

– В её комнате?

– Мне всё равно, где. Хоть на люстре, если удержитесь.

Я неожиданно рассмеялась. Нервно, но уже не истерично. Громов бросил на меня короткий взгляд и, кажется, понял, что спорить сейчас действительно бессмысленно. Сел в кресло у окна. Савельев проверил его плечо прямо там, при мне. Я сначала хотела отвернуться, но не стала. Не из любопытства. Из упрямства. Если связь всё равно делает часть чужой боли моей, я хотя бы буду знать, как она выглядит.

Рана уже не дымилась. Но выглядела плохо. Чёрная кромка, красная воспалённая кожа, следы выжженного серебра. Савельев обработал её снова, Громов молчал. Только пальцы на подлокотнике сжались. Я заметила. Он заметил, что я заметила. И мы оба сделали вид, что ничего не произошло.

– Ночь будет весёлая, – сказал Савельев, заканчивая. – Рекомендую обоим спать. Да, я понимаю, что рекомендация фантастическая. Но попробуйте хотя бы лежать горизонтально и не умирать.

– Это можно внести в акт, – пробормотал Павел Игоревич из коридора.

Я чуть не подпрыгнула.

– Вы что здесь делаете?!

Он выглянул из-за Орлова с планшетом.

– Браслет подал тревогу. Я должен фиксировать инциденты.

– Даже ночью?

– Особенно ночью.

– Павел Игоревич, у вас личная жизнь есть?

Он задумался.

– После сегодняшнего дня уже не уверен.

Я махнула рукой.

– Внесите: гарант требует считать сновидения личной территорией и не оформлять их без согласия.

Он посмотрел на Инессу Марковну, которой здесь, к счастью, не было, потом на Орлова. Орлов устало сказал:

– Не вносите.

– Понял.

Когда все наконец ушли, Громов остался в кресле. Я сидела на кровати, Барсик вернулся к моим ногам, обиженный, но живой. В комнате было тихо, только за окном шумел ветер.

– Вы можете идти, – сказала я.

– Могу.

– И?

– Подожду, пока подействуют капли.

– Я не ребёнок.

– Знаю.

– Тогда почему?

– Потому что тебе сейчас страшно, а ты слишком гордая, чтобы попросить не уходить.

Я застыла.

– Вы нарываетесь.