Текст книги "Невеста по ошибке для альфы из клетки (СИ)"

Автор книги: Ксения Соболева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

Глава 2. Не смотреть в глаза

Глава 2. Не смотреть в глаза

Если когда-нибудь в Бюро магического надзора решат ввести новую форму дисциплинарного взыскания, я готова предложить им прекрасный вариант: оставить сотрудника наедине с последствиями его же случайной капли крови. Без премии, без объяснений, без права позвонить маме и сказать, что сегодня она, кажется, была права, когда советовала мне идти работать в библиотеку. Потому что в библиотеке максимум на тебя падает книжная полка. Полка, конечно, тоже неприятно, но она хотя бы не смотрит на тебя серыми глазами, не пахнет лесом после дождя и не становится твоим «сопровождаемым объектом» на ближайшие семь дней.

Я стояла в секторе тринадцать, всё ещё чувствуя на коже тепло пальцев Романа Громова, и пыталась сделать вид, что у меня не дрожат колени. Получалось плохо. Очень плохо. Настолько плохо, что даже Орлов, который видел перед собой, судя по лицу, людей в куда более жалком состоянии, смотрел на меня с выражением профессиональной осторожности: как на гранату, у которой уже вынули чеку, но она почему-то ещё спорит о трудовом законодательстве. Красный свет тревоги продолжал бить по стенам, но сирена наконец стихла, сменившись глухими короткими сигналами где-то в коридоре. От этого стало не спокойнее, а хуже. Пока сирена выла, можно было делать вид, что вокруг чрезвычайная ситуация и никто не ждёт от тебя разумного поведения. Когда она замолчала, разумное поведение снова стало бы уместным. А мне его взять было негде.

Громов стоял в двух шагах от меня и, к моему раздражению, выглядел так, будто именно он здесь единственный не собирается падать в обморок, ругаться с начальством, требовать адвоката, чай, плед и моральную компенсацию. На нём всё ещё была тёмная тюремная форма, браслет подавления на запястье тускло мерцал, волосы чуть взъерошены, на лице та самая непереносимая каменная собранность, от которой хотелось одновременно отойти подальше и швырнуть в него чем-нибудь канцелярским. Если бы не открытая камера за его спиной, не охрана с оружием и не древняя печать, которая решила превратить мой рабочий день в брачный цирк с элементами уголовного права, можно было бы подумать, что это не он три года просидел в изоляторе, а все остальные только что пришли к нему на неудобный приём.

Инесса Марковна, женщина с седым пучком и взглядом генерального прокурора в мире оборотней, отдала несколько коротких распоряжений, после чего сектор начал медленно возвращаться из режима «все умрут» в режим «все будут оформлять документы до ночи». Охранники не убрали оружие, но опустили стволы. Мужчина в тёмном костюме, которого, как выяснилось из обрывков разговоров, звали Виктором Сергеевичем и который занимал какую-то важную должность начальника внутреннего режима, отошёл к стене и разговаривал по защищённой связи таким тоном, будто лично я за десять минут уничтожила его карьеру, здоровье и веру в регламент. Юрист с красными глазами продолжал лихорадочно листать протоколы на планшете. Орлов держался рядом со мной, и это было даже почти мило, если забыть, что при первой же необходимости он, скорее всего, должен был стрелять не в меня, а через меня, если Громов вдруг решит, что сегодня хороший день для побега.

– Елизавета Андреевна, – сказала Инесса Марковна, подходя ко мне, – сейчас мы переведём вас в юридический сектор. Там оформят временный акт гаранта, после чего комиссия примет решение о режиме сопровождения.

Мне очень не понравилось слово «режим». В Бюро вообще любили такие слова: режим, акт, сопровождение, допуск, процедура, объект. За ними всегда скрывалось что-то человеческое, живое и ужасно неудобное, но завернутое в бумажку так плотно, что можно было не слышать, как оно внутри шевелится.

– А можно без режима? – спросила я. – У меня сегодня вообще-то был обычный день. Я планировала внести три заявки, поссориться с принтером, пообедать чем-нибудь вредным и вернуться домой к коту, который, в отличие от некоторых, не требует стабилизации контура.

Громов чуть повернул голову. Кажется, слово «кот» его заинтересовало. Или он просто продолжал делать вид, что всё слышит случайно.

– Нельзя, – ответила Инесса Марковна. – Вы внесены в родовой контур Громова. До выяснения обстоятельств ваши перемещения, контакты и физическое состояние будут иметь юридическое значение.

– Моё физическое состояние давно имеет юридическое значение. Его можно использовать как доказательство плохой организации труда.

– Светлова, – тихо сказал Орлов.

– Что?

– Сейчас не время.

– А когда будет время? Когда мне выдадут поводок в двух экземплярах?

Громов фыркнул. Почти неслышно, но я услышала. Разумеется, услышала, потому что после этой проклятой стабилизации мне казалось, что я слышу даже то, как у него меняется настроение. Не мысли, конечно. До мыслей дело, слава всем богам бюрократии, не дошло. Но где-то под кожей постоянно жило ощущение его присутствия. Как источник тепла. Как тяжёлая тень. Как включённый прибор, который стоит за спиной и тихо гудит, хотя его никто не просил.

Я резко повернулась к нему.

– Вам весело?

– Нет.

– Опять врёте плохо.

– Учусь у перспективного младшего специалиста.

– Я сейчас официально потребую внести в акт, что объект ведёт себя хамски.

– Внеси.

– И внесу.

– Елизавета Андреевна, – сказала Инесса Марковна уже жёстче, – чем быстрее мы уйдём из сектора, тем быстрее вы получите ответы.

– Ответы я получаю уже полчаса. Пока они все сводятся к тому, что я случайно стала приложением к опасному оборотню.

– Не приложением, – заметил юрист, не поднимая головы от планшета. – Временным внешним гарантом с признаками первичной парной совместимости.

Я посмотрела на него. Он медленно поднял глаза и сразу пожалел, что родился.

– Простите, – сказал он.

– Вот именно. Запомните это чувство.

Громов снова почти улыбнулся. Я решила, что следующие семь дней, если они действительно состоятся, будут посвящены не романтическому напряжению, а моему постепенному желанию ударить его чем-нибудь тяжёлым и служебным.

Нас вывели из сектора не сразу. Сначала Громову приказали отойти к стене, поднять руки и позволить охране проверить браслет подавления. Он подчинился, но сделал это так, что подчинением это назвать было трудно. Просто в какой-то момент он решил, что людям вокруг будет полезно почувствовать себя важными, и разрешил им приблизиться. Двое охранников двигались к нему с такой осторожностью, будто подходили к раненому тигру, который временно подписал договор о ненападении. Один подключил к браслету небольшое устройство, второй держал наготове серебряную сеть. Громов смотрел поверх их голов в стену, но я всё равно видела, как напряжены его плечи. Тюремная ткань обтягивала мышцы, на шее под кожей едва заметно ходила жила. Он не боялся. Нет. Это было другое. Он терпел прикосновения чужих рук, и терпение это стоило ему явно больше, чем хотелось показывать.

Не знаю, почему я это заметила. Не знаю, почему мне вообще стало не всё равно. Наверное, потому что, когда тебе говорят, что ты семь дней должна находиться в пределах двадцати метров от какого-то мужчины, мозг автоматически начинает собирать информацию об этом мужчине с отчаянностью человека, которого заселили в одну квартиру с неизвестным хищником и выдали инструкцию на мёртвом языке.

– Браслет активен, – сказал охранник, отступая. – Но первичный контур его частично обходит.

– Насколько частично? – спросил Виктор Сергеевич.

– Достаточно, чтобы не полагаться только на браслет.

– Прекрасно, – сказала я. – Может, тогда всё-таки не будем выпускать его из камеры? Просто идея. Бесплатная. Дарю.

Громов посмотрел на меня.

– Боишься ехать со мной?

– Я боюсь людей, которые говорят «не полагаться только на браслет» рядом с существом красного уровня риска.

– Разумно.

– Не надо соглашаться со мной таким голосом.

– Каким?

– Таким, будто я сказала что-то милое.

– Ты сказала что-то разумное. Это редкость?

– Роман, – сказала Инесса Марковна.

Он перевёл взгляд на неё, и снова в нём появилось это странное уважение старого знакомого. Не тёплое, не мягкое, но настоящее. Инесса Марковна явно была из очень небольшого числа людей, которым Громов позволял говорить с собой не как с объектом.

– Тебя переведут в юридический сектор вместе с ней, – сказала она. – Без резких движений, без провокаций, без демонстрации силы. Любой жест, который охрана сочтёт угрозой, будет зафиксирован как нарушение условий первичного освобождения.

– У меня уже есть условия освобождения? – спросил он.

– Благодаря Светловой – да.

– Не благодаря, а вопреки, – вмешалась я.

– Разница тонкая, – сказал Громов.

– Для вас, может быть. У меня в жизни сегодня появилась огромная разница между «передать папку» и «стать гарантом альфы».

– Размер имеет значение?

Орлов кашлянул. Юрист уронил стилус. Виктор Сергеевич закрыл лицо рукой. А я на секунду даже потеряла дар речи, что, как уже было установлено, случалось редко и обычно в присутствии катастроф.

– Вы сейчас серьёзно? – спросила я наконец.

– Ты сама сказала «огромная».

– Я сказала не в этом смысле!

– А я уточнил.

– Елизавета Андреевна, – Инесса Марковна произнесла моё имя так, будто одной интонацией пыталась удержать цивилизацию от падения в бездну. – Пожалуйста. Юридический сектор.

Я глубоко вдохнула. Получилось почти спокойно. Почти.

– Хорошо. Ведите меня туда, где это безобразие хотя бы оформят официально.

И мы пошли.

Если бы кто-то показал мне со стороны эту процессию, я бы, наверное, решила, что это дурной сон сотрудницы, которая переела на ночь дешёвых роллов. Впереди шли двое охранников, за ними Инесса Марковна и Виктор Сергеевич, потом я, рядом Орлов, за моей спиной Громов, а за ним ещё двое охранников с оружием. Коридор был достаточно широким, но мне всё равно казалось, что Громов занимает в нём половину пространства, хотя шёл молча, ровно, не приближаясь ко мне больше, чем нужно. Но «нужно» теперь определяла не я, а древний контур, который начинал неприятно тянуть в груди, стоило нам случайно увеличить расстояние на пару лишних шагов. Поэтому я быстро научилась не ускоряться и не отставать. Очень унизительный опыт: подстраивать темп ходьбы под мужчину, с которым ты познакомилась двадцать минут назад, потому что иначе магическая железка дёргает тебя за сердце.

Мы миновали помещение наблюдения, и я краем глаза увидела, как операторы таращатся в мониторы. Один даже приоткрыл рот. На экранах, наверное, всё происходящее выглядело особенно эффектно: маленькая сотрудница Бюро с папкой, рядом вооружённая охрана, за ней огромный альфа, впервые вышедший из камеры за три года. Я поймала своё отражение в стекле. Светло-каштановые волосы растрепались, лицо бледное, глаза слишком большие, губы сжаты. Ни тебе роковой героини, ни магической избранницы, ни женщины, которая уверенно входит в жизнь опасного мужчины и меняет его судьбу. Скорее девица, которая утром не успела нормально накраситься, а теперь вынуждена решать вопросы древнего оборотничьего права.

– Не отставай, – негромко сказал Громов за моей спиной.

Я не обернулась.

– Ещё раз скажете мне, что делать, и я отстану назло.

– Будет больно.

– Мне или вам?

– Обоим.

– Тогда потерпите.

– Уже терплю.

Я всё-таки обернулась. Ошибка. Он шёл близко, слишком близко для человека, которого хочется игнорировать. В красноватом свете коридора его глаза казались темнее, почти стальными. На лице не было улыбки, но в углу рта жило подозрение на неё. Ужасный человек. Нечеловек. Объект. Как угодно.

– Вы терпите? – спросила я. – Вы?

– Да.

– Что именно?

Он опустил взгляд на меня. Не вниз, как на мелочь. Просто из-за роста иначе было невозможно. И от этого стало ещё неприятнее, потому что я вдруг остро осознала, какая между нами разница в габаритах. Мне бы потребовалась стремянка, чтобы смотреть на него свысока. Желательно железная. С острым краем.

– Желание сказать тебе, что ты очень шумная, – ответил он.

– А я терплю желание сказать вам, что вы очень самодовольный.

– Не терпишь. Уже сказала.

– Это была демоверсия.

– Жду полную.

Орлов, шедший рядом, тихо произнёс:

– Я прошу вас обоих. Очень прошу.

И в его голосе было столько усталости, что я почти устыдилась. Почти. Потому что, как известно, стыд плохо приживается там, где процветает паника.

Юридический сектор оказался неожиданно светлым. После бетонных коридоров, рун, камер и красной тревожной подсветки помещение выглядело почти как обычный офис: серые стены, столы, стеклянные перегородки, несколько рабочих мест, кофемашина, шкафы с документами, экран для совещаний. Только на окнах вместо жалюзи были тонкие серебристые решётки, а у двери стояли два охранника. Видимо, чтобы посетители не забывали: офис офисом, а если что, вас тут всё равно пристрелят, свяжут или юридически стабилизируют.

Меня усадили за длинный стол. Громова посадили напротив, но не прямо напротив меня, а немного наискосок, будто кто-то пытался соблюсти и безопасную дистанцию, и требования проклятого контура. Получилось плохо. Я всё равно чувствовала его. Если бы меня попросили закрыть глаза и показать, где он, я бы ткнула пальцем без ошибки. Это бесило сильнее всего. Даже сильнее, чем его улыбка. Улыбка хотя бы была на лице. А это было внутри.

Инесса Марковна села во главе стола. Виктор Сергеевич остался стоять, всем видом показывая, что садиться вместе с виновниками бедствия ниже его достоинства. Юрист, который представился как Павел Игоревич, устроился рядом с планшетом, несколькими распечатками и выражением человека, которому хочется назад в университет, даже если там сессия. Орлов встал у стены. Охрана заняла места у двери. На стол передо мной положили стакан воды. Я выпила половину залпом, хотя вода была комнатной температуры и на вкус напоминала трубопроводную тоску.

– Итак, – сказала Инесса Марковна, складывая руки перед собой. – Зафиксируем основные обстоятельства. Сегодня в десять пятьдесят семь сотрудник Бюро магического надзора Светлова Елизавета Андреевна прибыла в специзолятор «Северный контур» для передачи пакета документов по делу Романа Владимировича Громова. В одиннадцать тридцать две при проведении процедуры подтверждения доставки произошла непредусмотренная активация родового контура заключённого. Кровь Светловой Елизаветы Андреевны была принята контуром как кровь внешнего гаранта, после чего первичное ограничение камеры было снято. Контур стабилизирован через добровольный физический контакт. Срок первичного решения – семь дней.

– Звучит почти прилично, – сказала я. – Если убрать тот момент, где я случайно открыла клетку с альфой.

– Камеру, – поправил Павел Игоревич.

– Что?

– Формально это камера. Клетка – термин эмоциональный и юридически некорректный.

Я посмотрела на Громова.

– Вам принципиально? Камера или клетка?

Он опёрся спиной о стул. Стул выглядел нервно.

– Нет.

– Вот видите, Павел Игоревич. Объект не против эмоционального термина.

– Я бы попросил не называть Романа Владимировича объектом в рамках личного диалога, – осторожно сказал юрист.

– Почему? Все остальные называют.

– В рамках протокола. Но теперь ваши отношения осложнены гарантийной связью.

– У нас нет отношений.

Громов поднял взгляд.

– Нет?

– Нет.

– Совсем?

– Совсем.

– А связь есть.

– Связь не считается. Это производственная травма.

Павел Игоревич быстро что-то записал. Я не выдержала:

– Вы это сейчас серьёзно записали?

– Любые формулировки сторон могут иметь значение.

– Тогда запишите: сторона Светлова считает происходящее полным бредом.

Он посмотрел на Инессу Марковну. Та кивнула. Павел Игоревич записал. Я не знала, смеяться или начинать рыдать.

– Теперь главное, – продолжила Инесса Марковна. – Нам необходимо определить, почему контур принял именно вашу кровь. У вас были контакты с родом Громовых? Стаями? Оборотнями? Родственными линиями?

– Нет.

– Подумайте внимательно.

– Я бы запомнила, если бы в моей жизни уже были огромные бородатые оборотни с древними печатями.

Громов посмотрел на меня поверх стола.

– Огромные бородатые?

– Это не комплимент.

– Тогда заберу обратно.

– Я вас вообще не отдавала.

– Елизавета Андреевна, – сказала Инесса Марковна.

– Простите. Нет. Не было. Я из обычной семьи. Мама бухгалтер. Отец… – Я запнулась. Не потому, что собиралась скрывать семейную драму от специзолятора, а потому что слово «отец» до сих пор оставалось во мне чем-то вроде старой занозы. Не болит каждую секунду, но стоит задеть – и сразу вспоминаешь, что она там. – Отец работал в Бюро. Давно. Потом ушёл.

Громов едва заметно изменился. Не лицом даже. Всем телом. До этого он сидел тяжело и спокойно, а теперь в нём что-то сжалось. Как у зверя, который услышал знакомый звук в лесу.

Инесса Марковна заметила это одновременно со мной.

– Фамилия отца?

Я посмотрела на неё. Почему-то мне стало неприятно. Очень.

– Светлов Андрей Михайлович.

На этот раз Громов не смог скрыть реакцию. Он медленно выпрямился. Его глаза стали совсем другими. Не насмешливыми, не холодными, не оценивающими. Острыми.

– Андрей Светлов? – спросил он.

Мне не понравилось, как он произнёс имя отца. Слишком уверенно. Слишком лично.

– Вы его знали?

Громов молчал. И вот это молчание было ответом само по себе.

– Роман, – сказала Инесса Марковна.

Он перевёл взгляд на неё, но отвечал мне:

– Знал.

Одно слово. Сухое. Тяжёлое. Как камень, упавший в воду.

Я выпрямилась.

– Откуда?

– Он вёл часть моего дела.

– Неправда.

– Почему?

– Потому что отец ушёл из Бюро раньше. До вашего дела.

– Кто тебе это сказал?

Я открыла рот. И закрыла. Потому что ответ был очевидный: мама, архивная справка, официальная версия, старые разговоры взрослых, которые замолкали, когда я входила в комнату. Отец не просто ушёл. Отец исчез из нашей жизни так аккуратно, как исчезают люди, о которых потом не любят говорить. Сначала были ночные звонки, потом командировки, потом мама с каменным лицом и фраза: «Папа больше не работает в Бюро». Потом вещи, собранные в коробку. Потом тишина. Я тогда была подростком и решила, что у взрослых своя отвратительная жизнь, в которой они могут предавать друг друга, исчезать и оставлять после себя только долги, старую куртку и запах табака в прихожей. Позже я пыталась искать документы. Нашла мало. Слишком мало для человека, который официально просто ушёл.

– Мне сказали, что он уволился до вашей посадки, – сказала я.

– Тебе солгали.

В комнате стало очень тихо.

– Осторожнее, Роман, – предупредила Инесса Марковна.

– Она всё равно узнает.

– Не здесь.

– Как мило, – сказала я. – Все опять знают что-то обо мне, кроме меня.

Виктор Сергеевич вмешался:

– Биография родственников Светловой не имеет прямого отношения к текущей процедуре.

Громов медленно повернул к нему голову.

– Имеет.

– На каком основании?

– Андрей Светлов был одним из тех, кто считал, что меня подставили.

Если бы он ударил кулаком по столу, эффект был бы слабее. Я даже не сразу поняла смысл. Слова дошли с задержкой. Подставили. Отец. Дело Громова. Красный уровень риска. Убийство главы «Северных». Три года в камере. Папка, которую Маргарита Павловна сунула мне в руки. Моя кровь, которую древняя печать почему-то приняла.

– Нет, – сказала я тихо. – Подождите. Вы хотите сказать, что мой отец участвовал в пересмотре вашего дела?

– Не в пересмотре.

– А в чём?

Громов посмотрел на Инессу Марковну. Та едва заметно покачала головой. Он вернул взгляд ко мне.

– В попытке не дать ему стать приговором.

У меня внутри всё похолодело.

– А потом он исчез, – сказала я.

Громов ничего не ответил. И это было хуже любого ответа.

– Нет, – повторила я уже злее. – Нет. Не надо делать такое лицо. Я не героиня трагического семейного расследования. Я младший специалист, которого сегодня послали с папкой. Если у вас есть информация о моём отце, вы скажете её нормально. Сейчас.

– Лиза…

– Елизавета Андреевна, – отрезала я. – Мы же договорились.

– Мы не договаривались.

– Тогда я договорилась сама с собой, и это самый надёжный договор в этой комнате.

Громов смотрел на меня несколько секунд. Потом сказал:

– Я не знаю, что с ним стало. Но он не увольнялся добровольно.

Я почувствовала, как пальцы сжимаются на стакане. Пластик тихо хрустнул.

– Откуда вы знаете?

– Потому что за два дня до моего ареста он сказал, что нашёл доказательство. А за день до ареста не пришёл на встречу.

– Какую встречу?

– Со мной.

– Зачем?

– Чтобы передать документы.

Я коротко рассмеялась. Очень неприятно. Не потому, что было смешно, а потому что мозг отказался сразу принимать новую реальность без какого-нибудь нервного шума.

– Конечно. Документы. В нашей семье все проблемы начинаются с документов.

Инесса Марковна положила ладонь на стол.

– Сейчас мы не можем обсуждать обстоятельства старого дела без доступа к материалам. Елизавета, я понимаю, что это важно, но в данный момент первичная задача – ваша безопасность и юридический статус Романа.

– Моя безопасность? – переспросила я. – Моя безопасность закончилась в тот момент, когда кто-то решил отправить меня в изолятор вместо старшего куратора. Кстати, кто именно это решил?

Виктор Сергеевич тут же отвёл взгляд. Очень быстро. Но я заметила. И Громов заметил. И Инесса Марковна заметила. В комнате будто стало на градус холоднее.

– Направление было согласовано Бюро, – сказал Виктор Сергеевич.

– Кем?

– Вашим руководством.

– Маргаритой Павловной?

– Не только.

– Что значит «не только»?

– Список согласования мы запросим, – сказала Инесса Марковна. – Не сейчас.

– Нет, именно сейчас. Потому что я начинаю подозревать, что моя кровь оказалась здесь не совсем случайно.

Павел Игоревич перестал печатать. Орлов у стены напрягся. Громов стал неподвижен, как камень перед обвалом.

Виктор Сергеевич медленно сказал:

– Вы делаете опасные выводы на основании стресса.

– Я делаю выводы на основании того, что меня, сотрудника с самым низким допуском, отправили к заключённому, у которого, как вы сами сказали, нет стандартных протоколов. При этом никто не предупредил меня о родовой печати, о крови, о риске активации, о том, что мой отец был связан с его делом. Это не стресс. Это арифметика.

Громов смотрел на меня уже без насмешки. И, кажется, впервые за всё время не как на шумную проблему, а как на человека, который быстро перестаёт быть удобной дурочкой с папкой.

– У тебя хороший язык, – сказал он.

– Я не разрешала его оценивать.

– И голова работает.

– Это вас удивляет?

– После первого впечатления – да.

– Вы невыносимы.

– Уже говорил.

– А я повторяю для протокола.

Павел Игоревич по инерции потянулся к планшету.

– Не записывайте это! – рявкнули мы с Громовым одновременно.

На секунду в комнате повисло странное молчание. Орлов отвернулся к стене, но я была почти уверена, что он улыбается. Инесса Марковна устало прикрыла глаза.

– Прекрасно, – сказала я. – У нас уже синхронизация раздражения. Это входит в признаки парной совместимости?

– Неофициально – да, – пробормотал Павел Игоревич и тут же побледнел.

Я медленно повернулась к нему. Он вжался в стул.

– Простите.

– Павел Игоревич, вы сегодня слишком часто извиняетесь. Это подозрительно.

– Я юрист. Это профессиональное.

И, к сожалению, мне стало смешно. Ненадолго, неправильно, но стало. Смех вышел тихим и нервным, зато на секунду позволил вдохнуть глубже. В комнате будто ослабла удавка. Даже Громов отвёл взгляд к окну, словно решил не замечать, что я почти сорвалась.

Инесса Марковна воспользовалась паузой.

– Елизавета, сейчас вам нужно подписать первичный акт. Он не закрепляет пару, не подтверждает совместимость и не лишает вас прав. Он фиксирует факт активации контура и временные ограничения, необходимые, чтобы вы оба остались живы до решения комиссии.

– Великолепная рекламная подача. «Подпишите, чтобы остаться живы». У вас буклетов случайно нет?

– Есть только акт.

Павел Игоревич развернул ко мне планшет. На экране был длинный документ, написанный тем самым языком, который люди придумали, чтобы человеческая боль выглядела как пункт 4.3.2. Я пробежала глазами первые строки. «Светлова Елизавета Андреевна добровольно подтверждает информированность о временном статусе внешнего гаранта…» Добровольно. Конечно. Обожаю добровольность под охраной, рядом с альфой и с угрозой сердечного ритма при дистанцировании.

– Я хочу внести замечание, – сказала я.

Павел Игоревич оживился.

– Какое?

– Что добровольность в данном случае обусловлена отсутствием вменяемой альтернативы.

Он быстро напечатал.

– Ещё?

– Что я требую служебного расследования по факту направления младшего специалиста к заключённому с нестандартным родовым контуром.

Он напечатал.

– Ещё?

– Что объект… – Я посмотрела на Громова. – Что Роман Владимирович ведёт себя провокационно.

– В каком смысле? – спросил Павел Игоревич.

– Во всех.

– Это неконкретно.

– Зато ёмко.

Громов наклонился чуть вперёд.

– Тогда внеси, что гарант ведёт себя шумно, не выполняет инструкции и провоцирует объект.

– Я? Провоцирую?

– Да.

– Чем?

– Дышишь.

Павел Игоревич замер с пальцами над экраном.

– Это вносить?

– Нет! – сказала я.

– Да, – сказал Громов.

– Павел Игоревич, если вы это внесёте, я найду способ объявить ваш планшет соучастником.

Он убрал руки от экрана.

– Не вношу.

Инесса Марковна, кажется, уже жалела, что не оставила нас в секторе тринадцать под сиреной. Там хотя бы всё было ясно: угроза, протокол, оружие. А здесь приходилось иметь дело с нами живыми, говорящими и почему-то не желающими вести себя как взрослые участники юридической процедуры.

Документ я всё-таки подписала. Электронной подписью, раненым пальцем, потому что устройство снова требовало биометрию, и я минуту спорила с ним как с личным врагом. На этот раз кровь не понадобилась, иначе я бы, наверное, устроила скандал такого масштаба, что родовой контур сам бы попросил прощения. После моей подписи документ повернули к Громову. Он прочитал гораздо быстрее, чем я ожидала. Впрочем, я вообще почему-то ожидала от него больше зверя, меньше человека, умеющего быстро читать юридические формулировки.

– Пункт о дистанции, – сказал он.

Павел Игоревич вскинулся.

– Да?

– Сформулирован плохо.

Юрист моргнул.

– Простите?

– «Не более двадцати метров при отсутствии физической угрозы и стабильном состоянии контура». Кто определяет физическую угрозу?

– Дежурный куратор.

– А если куратор решит, что угроза есть, и попытается изолировать её от меня?

– Тогда…

– Тогда контур воспримет это как принудительный разрыв. Исправь.

Павел Игоревич посмотрел на Инессу Марковну. Та кивнула.

– На какую формулировку?

– «Любое изменение дистанционного режима допускается только при одновременной фиксации состояния обеих сторон и отсутствии болевой реакции у гаранта».

Я невольно уставилась на Громова.

– Вы что, разбираетесь в договорах?

Он не посмотрел на меня.

– Три года в камере. Много свободного времени.

– Вы читали юридические документы?

– А ты думала, я грыз стены?

– Я старалась об этом не думать.

Он поставил подпись.

– Правильно. Стены невкусные.

Павел Игоревич сделал вид, что не услышал. Я, к сожалению, услышала и тут же представила, как этот огромный мужчина спокойно сидит в пустой камере и читает протоколы, пока где-то наверху люди решают его судьбу. Почему-то это оказалось неприятнее, чем образ зверя, бросающегося на решётку. Зверя проще бояться. Человека, который три года учился читать правила клетки, – сложнее.

После подписания акта мне выдали временный браслет гаранта. Тонкий чёрный обруч с серебристой вставкой, подозрительно похожий на браслет Громова, только легче и изящнее. Я посмотрела на него с таким выражением, с каким нормальные люди смотрят на змею в обуви.

– Нет, – сказала я.

– Это необходимо, – ответил Павел Игоревич.

– У меня сегодня слово «необходимо» уже вызывает нервный тик.

– Браслет будет отслеживать ваше состояние и дистанцию. Он не подавляет волю, не ограничивает магию, которой у вас нет, и не причиняет вреда.

– А если я его сниму?

– Он не снимется.

– То есть это украшение с элементами похищения.

– Это защитное устройство.

– Все ошейники так начинают.

Громов протянул руку через стол и показал свой браслет.

– Этот хуже.

– Спасибо, мне сразу легче.

– Твой хотя бы не жжёт серебром.

Я замолчала. Плохо. Не потому что он пожаловался. Он не жаловался. Сказал ровно, почти буднично. Именно поэтому и стало плохо. Я посмотрела на его запястье внимательнее и только теперь заметила под краем браслета тёмные следы на коже. Старые ожоги. Не кровавые, не свежие, но достаточно заметные, чтобы понять: три года – это не абстракция. Это каждый день. Каждая ночь. Каждый раз, когда металл напоминал ему, что он опасен, заперт и должен быть ниже закона, стены и чужого приказа.

Я резко отвела взгляд.

– Ладно, – сказала я. – Надевайте вашу защитную удавку.

Орлов подошёл и защёлкнул браслет на моём левом запястье. Он оказался тёплым. Слишком тёплым, будто уже был живым. На серебристой вставке мигнул маленький красный огонёк, потом стал ровно-белым. На планшете Павла Игоревича появилась строка: «Гарант стабилен. Дистанция до объекта: 2,8 м».

– Объекта, – повторила я. – А мне нельзя его так называть.

– Это системное поле, – сказал юрист.

– Система хамит, а я должна быть вежливой. Понятно.

Громов смотрел на мой браслет слишком внимательно.

– Что? – спросила я.

– Тебе не идёт.

– Простите, в следующий раз попрошу подобрать к сумке.

– Снимишь, когда всё закончится.

– Через семь дней?

Он не ответил сразу. И я пожалела, что спросила.

– Посмотрим, – сказал он.

Вот это «посмотрим» повисло над столом хуже любого проклятия. Потому что семь дней внезапно перестали выглядеть сроком. Они стали только первым пунктом в чём-то гораздо более длинном, тёмном и неприятно связанном с отцом, старым делом Громова и людьми, которые почему-то заранее знали, что моя кровь может пригодиться.

Инесса Марковна поднялась.

– Теперь режим перемещения. До решения комиссии Роман остаётся на территории изолятора, но вне камеры. Елизавета находится рядом. Мы предоставим временное помещение в административном блоке.

– Что значит «рядом»? – спросила я.

– В пределах допустимой дистанции.

– То есть я тоже остаюсь здесь?

– До вечера точно.

– У меня работа.

Виктор Сергеевич посмотрел на меня так, будто я сказала что-то трогательно детское.

– Светлова, ваша работа сейчас здесь.

– Нет, моя работа в третьем отделе, где у меня заявки, принтер и недопитый кофе.

– Ваш начальник будет уведомлён.

– Моему начальнику я сама хочу кое-что уведомить.

– Позже, – сказала Инесса Марковна. – Вам дадут служебный канал связи после первичного медицинского осмотра.

– Медицинского?

– Нужно проверить влияние контура.

– На что именно?

– Сердечный ритм, давление, нервную систему, реакцию на дистанцию, возможные признаки магической совместимости.