Текст книги "Невеста по ошибке для альфы из клетки (СИ)"

Автор книги: Ксения Соболева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

– Да.

– На что?

– На правду.

– Какая пафосная фраза. Даже для вас.

– Зато короткая.

Я отвернулась. Хотела сказать, что мне не страшно. Что я просто злюсь. Что он опять лезет без разрешения. Но всё это было бы враньём, причём тем самым плохим, которое он чувствует раньше, чем я успеваю закончить предложение. Мне было страшно. Не так, как в момент нападения. Тише. Глубже. Страшно закрыть глаза. Страшно увидеть отца. Страшно не увидеть. Страшно, что фраза из сна окажется предупреждением. Страшно, что она окажется ловушкой. Страшно, что Громов уйдёт в соседнюю комнату, а связь под браслетом всё равно будет тянуться к нему, как к огню в тёмном доме.

– Останьтесь, – сказала я почти неслышно.

Он не ответил сразу. И не пошевелился.

– В кресле, – добавила я резко. – Не надо делать драматическое лицо. Просто до тех пор, пока я не усну. И не потому что мне страшно, а потому что капли могут вызвать реакцию, а вы связанный объект и обязаны контролировать состояние гаранта.

– Конечно.

– По протоколу.

– По протоколу.

– И не улыбайтесь.

– Не буду.

Он остался.

Сидел в кресле у окна, плечо в повязке, нож на столе, лицо в полумраке. Я легла на бок, повернувшись к нему спиной, потому что смотреть было слишком странно. Барсик улёгся у меня под коленями. Браслет на руке светился мягким белым светом. Через несколько минут я почувствовала, как капли начинают действовать: мысли стали медленнее, страх – мягче, комната – дальше. Но перед тем как провалиться в сон, я всё-таки услышала его голос.

– Лиза.

– Елизавета Андреевна, – пробормотала я сонно.

– Спи.

– Это приказ?

– Нет.

– Хорошо.

– Я здесь.

Я хотела ответить что-нибудь язвительное. Что-нибудь про связанный объект, медицинские рекомендации и нарушение правил ночного молчания. Но сон уже забирал меня, и сил хватило только на одно честное, почти неразборчивое:

– Знаю.

На этот раз мне ничего не снилось. Или снилось, но сон был тёмным и глубоким, как комната без дверей. В нём не было отца, детских рук, серебра и открытых книг. Только где-то далеко потрескивал огонь, дышал кот и сидело у окна чудовище, которому я пока не доверяла, но рядом с которым смогла уснуть.

А утром, конечно, всё стало ещё хуже. Потому что утро не принесло ясности, отдыха и разумных решений. Оно принесло запах кофе, голос Орлова в коридоре, Барсика на моей груди, тяжёлую голову после капель и Громова, который всё ещё сидел в кресле у окна.

Не спал.

Сидел.

Смотрел на дверь.

И держал в руке синюю книгу моего отца, открытую на последней странице, где вчера, клянусь, ничего не было.

Теперь там проступали слова.

Тонкие, тёмные, будто написанные чернилами, которые ждали именно этой ночи.

«Если Лиса связана с Громом, значит, первый замок уже открыт».

Глава 6. Первый замок

Глава 6. Первый замок

Я не сразу поняла, что смотрю на настоящие буквы. После такой ночи мозг вообще работал в режиме старого служебного компьютера: включился, зашумел, показал ошибку, предложил перезагрузиться и завис на заставке. Перед глазами сначала были не слова, а пятна, линии, сероватый утренний свет из окна, тяжёлая фигура Громова в кресле и синяя книга в его руках. Потом буквы собрались в фразу. Потом фраза ударила смыслом. И вот тогда я окончательно проснулась.

Если Лиса связана с Громом, значит, первый замок уже открыт.

Некоторые люди начинают утро с кофе. Некоторые – с зарядки. Кто-то проверяет новости, кто-то ругается с будильником, кто-то пять минут лежит и пытается вспомнить, зачем вообще нужно вставать. Моё утро началось с послания от исчезнувшего отца, которое проступило в старой книге после ночи с магической привязкой к бывшему заключённому альфе. Честно говоря, кофе после такого уже не нужен. Организм сам вырабатывает столько ужаса, что можно бодрствовать неделю, просто читая одну и ту же строчку.

Я села слишком резко. Барсик, который устроился у меня на груди как пушистый камень преткновения, возмущённо взмявкнул, спрыгнул на одеяло и посмотрел на меня с оскорблённым видом. Громов поднял глаза от книги. Он выглядел так, будто не спал вообще. Хотя слово «выглядел» тут было слабым. Он сидел в кресле у окна, в той же тёмной футболке, с повязкой под тканью, с чуть более резкими складками у рта и с глазами человека, который всю ночь слушал дом, двор, охрану, моё дыхание, кошачьи передвижения, собственную боль и, возможно, шорохи прошлого. На нём была усталость, но не сонливость. Усталость у него вообще была не человеческая, не расслабляющая, а хищная: как у волка, который долго идёт по следу и становится только опаснее от того, что не отдыхал.

– Что это? – спросила я хрипло.

Голос оказался после сна чужим, сухим, ниже обычного. Очень хотелось, чтобы Громов ответил: «Ничего важного, просто старые чернила, ложитесь дальше, Елизавета Андреевна, сегодня никаких кровавых загадок по расписанию нет». Но я уже слишком хорошо знала этот жанр собственной жизни. Если на последней странице книги, которую кто-то вскрывал в моей квартире, проступает фраза с моим детским прозвищем и прозвищем Громова, это не милое совпадение. Это приглашение в подвал с табличкой «разумным людям не входить».

– Сообщение, – сказал он.

– Спасибо. Сразу стало понятно. Я думала, это рецепт сырников.

Он посмотрел на меня поверх книги.

– Ты проснулась злой.

– А как ещё должна проснуться женщина, которая заснула в чужом доме под охраной, после морока с мёртвыми детьми, а утром обнаружила, что её отец, возможно, оставил ей послание в стиле «если ты это читаешь, значит, всё стало ещё хуже»?

– Живой.

– Что?

– Злой – значит живой.

– Вы вчера уже говорили что-то похожее.

– Не изменил мнение.

Я откинула одеяло. Холодный пол мгновенно отрезвил лучше любых капель Савельева. Голова болела глухо, как после плохого алкоголя, хотя единственным напитком ночи были мерзкие успокоительные с привкусом земли и смерти. Барсик прыгнул на подоконник и начал умываться с таким видом, будто всё происходящее ниже его достоинства. Я поправила кофту, пригладила волосы, что было бесполезно, и подошла к Громову. Браслет на руке мягко светился белым. Связь спокойна. Прекрасно. Даже древний контур с утра чувствовал себя лучше меня.

– Покажите.

Он протянул книгу, но не выпустил сразу.

– Не трогай страницу пальцами.

– Почему?

– Чернила могут реагировать на тепло.

– А вы как держали?

– За край.

– Конечно. У вас, видимо, отдельный курс был: «Как обращаться с тайными сообщениями пропавших отцов до завтрака».

– Примерно.

Я взяла книгу осторожно, за обложку, и села на край кровати, чтобы не уронить. Последняя страница, ещё вчера пустая, теперь была исписана тонкими неровными строками. Не полностью. Только несколько фраз. Буквы казались не написанными чернилами, а проступившими изнутри бумаги, словно книга долго хранила их под кожей и наконец решила показать. Почерк был отцовский. Я узнала его сразу. Это было самое страшное. Можно сомневаться в смысле, в происхождении, в том, жив ли человек, оставивший послание, но почерк ударил без всяких «возможно». Те же вытянутые буквы, тот же резкий наклон, та же привычка соединять «л» и «и» так, что учительница в школе однажды сказала: «У вашего папы почерк врача, который пошёл в разведчики». Я тогда смеялась. Сейчас нет.

Ниже первой строки было ещё:

Не верь тому, кто придёт с моим ключом. Ключ больше не у меня. Если пластина исчезла, ищи не пластину, а то, что она открывала. Первый замок – кровь. Второй – память. Третий – зверь. Не позволяй Грому выбирать вместо тебя. Не позволяй Бюро выбирать за тебя.

Я прочитала один раз. Потом второй. На третий буквы начали плыть.

– Это он, – сказала я.

Громов молчал.

– Это точно он. Почерк его.

– Я знаю.

– Вы видели его почерк?

– Да.

– В документах?

– И в записках.

Почему-то слово «записки» кольнуло. Как будто у отца была отдельная жизнь, где он писал записки Громову, встречался с ним, занимался опасными делами, говорил обо мне, а дома просто исчезал в командировках и забывал купить хлеб. Неприятная ревность к прошлому, в котором меня не было. И к человеку напротив, который теперь знал об отце то, чего не знала я.

– Когда это появилось? – спросила я.

– Перед рассветом.

– И вы не разбудили меня?

– Ты спала.

– Роман.

– Елизавета Андреевна.

– Не умничайте.

– Ты впервые за ночь спала спокойно.

– И что? Секретное послание отца могло подождать, пока я высплюсь?

– Оно подождало десять лет. Ещё час выдержало.

Я открыла рот. Закрыла. Ненавижу, когда аргументы против меня настолько сильные, что даже мой язык не сразу находит лазейку.

– Ладно. Но в следующий раз, когда в моей жизни будет появляться письмо из прошлого, будите сразу.

– Хорошо.

– Просто так согласились?

– Да.

– Подозрительно.

– Учусь.

Я уставилась на фразу «первый замок – кровь». Было в ней что-то неприятно физическое. Не метафора даже. После вчерашнего я вообще перестала верить в красивые метафоры. Если написано «кровь», значит, где-то обязательно понадобится кровь. Желательно моя, потому что у этой истории, судя по всему, сложились со мной токсичные отношения.

– Первый замок уже открыт, – сказала я. – Это из-за печати в изоляторе?

– Скорее всего.

– То есть моя кровь открыла первый замок.

– Да.

– А что за замок?

– Не знаю.

– Очень бодрит.

– Если пластина была ключом, она могла быть только указателем. Твоя кровь активировала скрытое сообщение в книге. Значит, книга была частью системы. Пластина, возможно, открывает вторую часть.

– Но пластину забрали.

– Да.

– И её забрали люди, которые уже знают, что первый замок открыт.

– Да.

– А второй замок – память.

Я произнесла это и сразу вспомнила вещество стирания памяти из аннотации к миру, старые разговоры Громова о ложных связях, лабораторию, детей, отца. Память в этой истории была не просто воспоминанием. Её можно было стирать, запирать, подделывать, прятать в книгах и, возможно, использовать как замок.

Громов чуть наклонился вперёд.

– Твой сон.

– Что сон?

– Отец сказал: не открывай ему дверь.

– И?

– Может быть вторым замком.

– Память?

– Да. Сон мог быть не просто сном. Возможно, книга открыла доступ к фрагменту, который он оставил в тебе.

Я медленно подняла глаза.

– В мне?

– В твоей памяти.

– Я не сейф.

– Для него, возможно, была.

Это было сказано без жестокости, но ударило всё равно. Я встала, подошла к окну, скрестила руки и посмотрела во двор. Утро было серым, влажным. В старом дворе стояли машины сопровождения, двое людей в гражданском курили у ворот, стараясь не выглядеть охраной, хотя получалось примерно как у медведей, которые надели очки и заявили, что они бухгалтеры. За стеной двора виднелись кирпичные корпуса промзоны и кусок мутного неба. Никакой нормальной жизни. Никакой моей кухни, кофейной чашки, ворчащего телефона, сообщений Дины. Только старый дом, связанный объект в кресле и мысль, что отец мог использовать мою память как тайник.

– Я хочу его ненавидеть, – сказала я тихо.

Громов не ответил сразу. Хорошо. Если бы он начал утешать, я бы, наверное, швырнула в него книгой, а потом жалела бы из-за редкости источника.

– Имеешь право, – сказал он.

– Он мог оставить мне письмо. Нормальное письмо. Маме. Мне. Кому угодно. Он мог объяснить. Хотя бы намекнуть. А вместо этого он спрятал пластину в книге, сообщение – на странице, возможно, что-то – в моей памяти. Как будто я не дочь, а многофакторная авторизация.

– Он пытался защитить тебя.

– Не надо.

Громов замолчал.

– Не надо говорить за него. Не надо делать его благородным, потому что он был вашим союзником. Может, он правда защищал. А может, просто решил, что раз я ребёнок, со мной можно не считаться. Все, кажется, очень любят решать за меня. Бюро решило, куда меня отправить. Контур решил, с кем меня связать. Вы решили, что мне опасно. Отец решил, что я буду тайником. Прекрасная компания.

– Я не решил, что тебе опасно.

– Решили.

– Я увидел.

– И сразу начали командовать.

– Да.

– Вот видите.

Он встал. Медленно, но всё равно встал. Я сразу заметила. Конечно, заметила. Ненавижу, что уже замечаю, как он двигается после ранения, где придерживает плечо, где делает вид, что не придерживает.

– Сядьте, – сказала я.

Он остановился. Посмотрел на меня.

– Ты злишься на отца, а командуешь мной.

– Удобная переадресация.

– Заметил.

– Сядьте. Это не забота, это пункт правил.

– Конечно.

Он сел обратно. Я отвернулась, чтобы он не увидел, как у меня дрогнули губы. Потому что я действительно злилась. На отца. На него. На всех. Но когда он сел, стало чуть легче. И это было уже совсем нечестно.

В коридоре послышались шаги, затем осторожный стук по открытой двери.

– Можно? – спросил Орлов.

– По моим новым жизненным обстоятельствам, видимо, всем можно, – сказала я.

Орлов вошёл. Вид у него был не лучше нашего: небритость, усталые глаза, форма помята, но собранность на месте. За ночь он, кажется, превратился из лейтенанта изолятора в человека, который теперь отвечает за два биологически и юридически несовместимых бедствия: меня и Громова.

– Инесса Марковна на связи через десять минут. Савельев требует осмотреть Громова. Павел Игоревич требует подписать утренний протокол состояния.

– Павел Игоревич когда-нибудь спит?

– Не думаю.

– Он человек?

– Юрист.

– Логично.

Орлов заметил книгу в моих руках.

– Что это?

Я протянула ему книгу, но Громов резко сказал:

– Не трогать.

Орлов замер.

– Почему?

– Сообщение проявилось на странице. Может реагировать на кровь, тепло, контакт, статус допуска. Пока смотрим без рук.

Орлов подошёл ближе, прочитал. С каждой строкой лицо его становилось серьёзнее.

– «Ключ больше не у меня», – повторил он. – Значит, вчерашний запрос точно не от вашего отца.

– Или от него, но не добровольно, – сказала я.

Орлов посмотрел на меня. В глазах мелькнуло сочувствие, и мне сразу захотелось его выгнать. Сочувствие утром действует хуже горьких капель: вроде помогает, но принимать невозможно.

– Мы проверили логи, – сказал он. – Запрос через ключ Андрея Светлова шёл не из центральной системы Бюро.

Громов напрягся.

– Откуда?

– Через старый внешний шлюз. Такие использовали до реформы контуров лет десять назад. Сейчас они должны быть отключены.

– Но не отключены, – сказала я.

– Да. И адрес запроса маскировался. Павел Игоревич поднял первичные следы, но без доступа старшего уровня не вытянет больше. Инесса Марковна запрашивает.

– Виктор Сергеевич знает? – спросила я.

Орлов помолчал.

– О книге – нет. О запросе – формально да. О маршруте – знает, что вы размещены на защищённом объекте. Точный адрес ему не передавали.

– Он будет в бешенстве, – сказала я.

– Уже.

– Приятная новость.

Громов взял книгу обратно и положил на стол.

– Он связан с внешним шлюзом?

– Пока нет доказательств, – сказал Орлов.

– А признаки?

Орлов посмотрел на меня, потом на Громова.

– Виктор Сергеевич вчера требовал вернуть вас в изолятор сразу после запроса. Если бы его решение прошло, Светлову разделили бы с вами для медицинского контроля.

– И меня можно было бы увести через глушитель контура? – спросила я.

– Возможно.

– Обожаю слово «возможно». Оно стало главным героем моей жизни.

Громов смотрел в сторону окна, но я видела, как у него на скуле дёрнулась мышца. Он злился. Тихо, опасно, без внешнего шума. Я уже начинала различать его виды злости. Та, что была сейчас, не про вспышку. Про список. Про имена, которые он запоминает.

– Не надо, – сказала я.

Он перевёл взгляд на меня.

– Что?

– Не надо делать такое лицо.

– Какое?

– Будто вы уже решили, кого будете ломать.

Орлов издал звук где-то между кашлем и вздохом.

– Я ничего не решил, – сказал Громов.

– Врёте плохо.

– Учусь у тебя.

– У меня не этому учатся.

– А чему?

– Как не умереть от нервов и всё равно язвить.

– Полезный навык.

– Запишитесь в очередь после Барсика.

Кот, услышав своё имя, высунул морду из-под покрывала, внимательно посмотрел на всех присутствующих и снова исчез. В отличие от нас, он, кажется, сделал правильный выбор: участвовать в этом сюжете минимально, пока не предложат еду.

Орлов оставил нас на пару минут, чтобы привести Инессу Марковну по защищённой связи. За эти пару минут я успела умыться холодной водой в маленькой ванной напротив, испугаться собственного отражения, найти в сумке расчёску, проиграть ей бой с волосами и вернуться в комнату с лицом человека, который готов к новым катастрофам, но только потому, что старые ещё не закончились. Громов, конечно, успел не только не лечь, но и снова начать изучать книгу.

– Вы из тех пациентов, которых надо привязывать к кровати? – спросила я.

– Пробовали.

Я застыла с резинкой для волос в руке.

Он не поднял глаз.

– Шутка плохая, – сказал он.

– Это была шутка?

– Почти.

– Ужасная.

– Предупреждал, что давно не практиковался.

Я подошла и молча забрала у него книгу.

Он поднял бровь.

– Что?

– Савельев сказал отдыхать.

– Чтение не драка.

– В вашем исполнении всё потенциально драка.

– С книгой?

– Если книга отца, тайное сообщение, первый замок, кровь, память и зверь – да, с книгой тоже.

Он откинулся в кресле.

– Командуешь.

– Слежу.

– Звучит одинаково.

– Привыкайте.

– Семь дней?

– Начнём с сегодняшнего утра.

В этот момент в комнату вошёл Орлов с планшетом связи. На экране появилась Инесса Марковна. Даже через видеосвязь она выглядела так, будто уже успела кого-то разнести на три служебных уровня и теперь выбирает следующую жертву. Фон за её спиной был нейтральный, серый, возможно, кабинет в изоляторе или Бюро. Но лицо говорило больше любого фона: ночь у неё тоже была не для сна.

– Покажите страницу, – сказала она без приветствия.

Я аккуратно подняла книгу перед камерой. Инесса Марковна читала долго. Очень долго. Потом попросила приблизить нижнюю часть страницы, потом верхнюю, потом корешок. Павел Игоревич, возникший рядом с ней на экране, выглядел так, будто последние два часа провёл внутри документов и теперь не уверен, как выйти обратно.

– Чернила? – спросила Инесса Марковна.

– Проявились перед рассветом, – сказал Громов. – До этого страницы были пустыми. Реакция могла быть на стабилизацию связи, сон гаранта или поднятие части контура дома.

– Или на всё сразу, – добавила она. – Елизавета, вы касались страницы после проявления?

– Нет. Громов предупредил.

– Хорошо.

– У меня так редко хвалят за то, что я ничего не сделала.

– Сегодня это действительно достижение.

Я решила не обижаться. Возможно, она была права.

Инесса Марковна перевела взгляд на Громова.

– «Первый замок – кровь». Очевидно, активация в изоляторе. «Второй – память». Вероятно, следующий этап связан с Елизаветой или с Андреем Светловым. «Третий – зверь». Это может касаться тебя.

– Или моего зверя, – сказал Громов.

– Именно.

– А можно я напомню, что я человек и мне не нравится быть первым замком? – спросила я.

– Вы не замок, – сказал Павел Игоревич с экрана. – Скорее ключевой носитель.

– Павел Игоревич, вы удивительно быстро научились говорить хуже.

– Простите.

– Вот теперь узнаю.

Инесса Марковна продолжила, будто нас не было:

– Фраза «не позволяй Грому выбирать вместо тебя» важна. Андрей знал, что если связь сработает, Роман попытается закрыть вас собой и взять решение на себя.

Я посмотрела на Громова. Он не отрицал. Даже не пытался.

– А фраза «не позволяй Бюро выбирать за тебя»? – спросила я.

– Значит, он не доверял Бюро, – ответила Инесса Марковна.

– Вы говорите о своей организации удивительно спокойно.

– Я говорю о фактах. Бюро – не монолит. В нём есть люди, фракции, архивы, старые долги и те, кто пережил слишком много реформ, чтобы исчезнуть вместе с закрытыми делами.

– Прекрасно. У меня и так доверие к работодателю было на уровне кофейного автомата, а теперь выясняется, что у автомата могли быть тайные фракции.

– Ваше недоверие сейчас полезно.

– Отлично. Наконец-то мой характер стал профессиональным преимуществом.

Громов тихо сказал:

– Давно был.

Я резко посмотрела на него.

– Не поддакивайте. Я ещё злюсь.

– Вижу.

– И не «вижу» тоже.

– Хорошо.

Инесса Марковна посмотрела на нас так, будто мысленно уже добавила отдельный раздел в протокол: «Коммуникативная нестабильность связанной пары». К счастью, вслух не сказала.

– Есть ещё одна проблема, – произнесла она. – После ночного инцидента и проявления сообщения становится очевидно, что вас ведут по цепочке. Изолятор, квартира, дом стаи, книга. Кто-то либо оставил маршрут заранее, либо наблюдает за реакциями контура.

– Кто-то из тех, кто взял пластину, – сказал Орлов.

– Возможно. Но если пластина открывает второй замок, нам нужно понять, где он находится до того, как туда доберутся другие.

– Память, – сказала я. – Что это может быть? Моя память? Отцовская? Громова?

Инесса Марковна посмотрела на меня внимательнее.

– Что вам снилось?

Я пересказала. Отца у стола. Синюю книгу. Пластину, превратившуюся в детскую руку. Фразу «не открывай ему дверь, Лиса». На этот раз говорить было легче, потому что я уже произносила это ночью. Но при Инессе Марковне сон стал звучать официальнее, опаснее. Как улика.

Когда я закончила, Павел Игоревич что-то быстро набрал. Инесса Марковна молчала.

– Что? – спросила я. – У вас такое лицо, будто я во сне подписала не тот акт.

– «Не открывай ему дверь» может относиться не к физической двери.

– А к какой?

– К памяти.

Громов выпрямился.

– Внутренний допуск.

– Да, – кивнула Инесса Марковна. – Если второй замок – память, то кто-то может попытаться войти через воспоминание, образ отца, голос, сон. Ваша линия крови может быть не только ключом, но и дверью. Андрей мог предупредить: не открывайте тому, кто придёт под его именем.

– То есть если мне снова приснится отец, я должна не верить?

– Вы должны проверять.

Я рассмеялась. Коротко и сухо.

– Проверять отца во сне. Великолепный план. Есть инструкция? Форма МН-сон-13?

– Елизавета.

– Что? Простите. Я понимаю, всё серьёзно. Просто у меня психика не успевает за вашими открытиями. Вчера я была младшим специалистом. Сегодня я дверь памяти, первый замок, ключевой носитель и, возможно, человек, которому нельзя доверять собственным снам. Это немного много до завтрака.

Громов встал.

– Ей нужно поесть.

Все посмотрели на него. Даже я.

– Что?

– Ты не ела с вечера. После капель и реакции контура будет хуже.

– Вы сейчас переводите разговор с тайных замков на завтрак?

– Да.

– Почему?

– Потому что голодная ты злишься хаотично.

– А сытая?

– Точнее.

Орлов отвёл взгляд. Кажется, чтобы не улыбнуться. Павел Игоревич на экране зачем-то снова начал печатать, но Инесса Марковна остановила его одним взглядом.

– Роман прав, – сказала она. – Елизавета, поешьте. Потом Савельев осмотрит вас обоих. После этого решим, как работать со вторым замком. До отдельного распоряжения никто не пытается самостоятельно вскрывать память, проводить ритуалы, читать скрытые контуры или геройствовать. Это касается всех.

Последнее она сказала, глядя на Громова. Он сделал вид, что не понял. Не помогло.

Связь отключили. Орлов забрал планшет, но у двери задержался.

– Завтрак через десять минут. Готовит не Бюро, не бойтесь.

– А кто?

– Один из людей дома.

– Людей дома?

– Здесь остались те, кто был связан со старой стаей, но не светился в документах. Инесса разрешила подключить двоих после проверки.

Громов повернул голову.

– Кого?

– Марту и Луку.

Что-то изменилось в его лице. Не резко. Но достаточно.

– Они здесь?

– С утра. Марта ругалась на состояние кухни, Лука проверяет подвал вместе с группой.

– Подвал? – переспросила я. – У нас есть подвал?

– У дома есть подвал, – поправил Орлов.

– Я правильно понимаю, что в доме, где ночью ожили кровяные дети, есть ещё и подвал, о котором мне никто не сказал?

– Вы не спрашивали, – сказал Громов.

Я медленно повернулась к нему.

– Роман Владимирович.

– Да?

– Внесём новое правило: если в доме, где я ночую, есть подвал, тайный ход, старый контур, потайная комната, кровавый алтарь, семейная крипта, клетка для врагов или что-нибудь ещё, что обычно приводит к смерти героини, вы сообщаете мне заранее.

– Кровавого алтаря нет.

– Остальное есть?!

Он помолчал.

– Крипта не семейная.

Орлов очень тихо сказал:

– Я пойду.

И ушёл, оставив меня смотреть на Громова так, как нормальный человек смотрит на объявление «лифт не работает» на двадцатом этаже.

– Это шутка? – спросила я.

– Да.

– Плохая?

– Улучшаюсь.

– Нет. Вы деградируете.

– Завтрак, Елизавета Андреевна.

– Не уходите от темы крипты.

– Она старая и пустая.

– Крипта?

– Технически – хранилище.

– Ненавижу технические уточнения.

Мы вышли из комнаты. Я успела умыться, собрать волосы в кое-какой хвост и надеть джинсы с толстовкой. Вид у меня был не героический, а выживательный, но сейчас это даже соответствовало ситуации. Барсик вышел следом, гордо подняв хвост. Кажется, он решил, что если в доме есть завтрак, надо присутствовать лично.

Кухня находилась в задней части первого этажа. Большая, старая, но удивительно живая. Ночью я её не видела. Утром же там горел свет, что-то шкворчало на плите, пахло жареным хлебом, яйцами, крепким кофе и травами. Этот запах чуть не довёл меня до слёз. После изоляторной воды, ночного ужаса и юридического кошмара нормальная еда казалась не просто едой, а доказательством, что мир ещё не полностью превратился в протокол.

У плиты стояла женщина лет пятидесяти пяти. Невысокая, широкая в кости, с сединой в тёмных волосах, собранных в тугой пучок, и лицом человека, который может одной рукой накормить взвод, а другой выгнать из кухни вооружённый отряд. Она обернулась на нас, окинула взглядом Громова, меня, Барсика, моего браслет, его повязку и сказала:

– Ну наконец-то. Я думала, ты из камеры выйдешь умнее, Роман.

Громов остановился у порога.

– Марта.

Она подошла к нему и ударила его полотенцем по здоровому плечу.

– Сидит тут с серебром в крови, дом ему переворачивают, девочку приволокли, кота напугали, а он, небось, опять всё сам решил.

Я почувствовала, как моё уважение к Марте выросло до небесных размеров.

– Я не девочка, – сказала я автоматически.

Марта перевела взгляд на меня. Глаза у неё были тёмные, очень внимательные, не человечески мягкие. Оборотница. Это стало понятно не по клыкам или чему-то внешнему, а по тому, как она смотрела: сразу на позу, дыхание, руки, лицо, браслет. Оценивающе, но не враждебно.

– Конечно не девочка, – сказала она. – Девочки с Громом в дом не входят. Девочки от него бегут. Умные – ещё у ворот.

– Мне не дали нормальной возможности.

– Вижу. Ешь.

– Я…

– Ешь, сказала.

Я посмотрела на Громова.

– Почему, когда она командует, это звучит нормально?

– Потому что спорить с Мартой бесполезно.

– Умный мальчик, – сказала Марта. – Научился хоть чему-то.

Громов не обиделся. Он даже как будто стал тише. Не мягче, нет. Но в присутствии Марты в нём появилось что-то давнее, почти домашнее. Как будто она была частью того мира, который у него отняли, но который не превратился полностью в кровь и предательство. Это было странно видеть: Громов, которого боялись охранники, юристы и, кажется, сама мебель, позволял этой женщине бить себя полотенцем и называть мальчиком.

На столе уже стояли тарелки. Я села, потому что Марта смотрела так, что неповиновение могло закончиться насильственным кормлением. Громов сел напротив, но наискосок. Дистанция правильная. Браслет белый. Барсик запрыгнул на свободный стул и получил от Марты такой взгляд, что даже он на секунду задумался о правилах приличия.

– Кот ест? – спросила Марта.

– Ест. Но у него свой корм.

– Коты всегда едят своё и чужое.

Она поставила маленькую миску с водой на пол. Барсик спрыгнул, обнюхал, посмотрел на неё с осторожным уважением и начал пить. Всё. Марта за пять секунд добилась от моего кота большего доверия, чем Громов за всю нашу трагически длинную связь.

– Вы знали Романа до… – Я запнулась.

– До клетки? – спокойно спросила Марта.

– Да.

– Знала, когда он ещё был тощим злым щенком и думал, что если смотреть исподлобья, все сразу начнут его слушаться.

Громов взял чашку кофе.

– Работало.

– На идиотах.

– Их много.

– Вот поэтому ты и попал туда, куда попал. Слишком много работал с идиотами.

Я уткнулась в тарелку, чтобы не улыбаться слишком очевидно. Еда была простой: яйца, хлеб, немного овощей, сыр для тех, кто может сыр, но я отодвинула его автоматически, вспомнив свою непереносимость. Молока здесь, к счастью, не было. Кофе был чёрный, крепкий и прекрасный. Я сделала первый глоток и почти вернулась к жизни.

– Ты не ешь сыр, – заметила Марта.

– Не переношу молоко.

– Запомню.

Вот так просто. Запомню. Без уточнений, без «совсем?», без «а чуть-чуть можно?», без советов попить ферменты, которые все почему-то любят давать людям с непереносимостью. Я решила, что Марта мне нравится. Это было опасно, потому что доверять людям в доме стаи на второй день безумия – плохая идея. Но после ночи с кровяными детьми женщина, которая кормит и запоминает, что тебе нельзя молочное, почти автоматически получает бонус к репутации.

– А бананы? – вдруг спросила она.

Я подняла глаза.

– Что бананы?

– Ты их ешь?

– Нет. Тоже не переношу.

Марта кивнула.

– Авокадо?

Я медленно повернулась к Громову.

– Вы ей рассказали?

Он нахмурился.

– Я не знал.

– Тогда откуда…

Марта пожала плечом.

– У людей с твоей линией крови часто странные реакции на мягкие жирные плоды и молоко. Старые записи. Не все, но часто.

Кофе перестал быть таким прекрасным.

– С моей линией крови, – сказала я.

Марта посмотрела на Громова.

– Ты ей не сказал?

– Сам узнал ночью.

– Конечно. Все всё узнают ночью, когда нормальные люди спят.

– Марта, – сказал он.

– Что? Она имеет право знать. Если у неё кровь свидетеля, тело может отказываться от того, что мешает чистому восприятию контуров. Молоко, некоторые плоды, иногда спиртное, иногда сильные травы. Не всегда. Но часто.

Я положила вилку.

– Подождите. Моя непереносимость еды тоже теперь часть древней кровавой линии?

– Возможно, – сказала Марта.

Я закрыла глаза.

– Уберите это слово из дома. Пожалуйста. Просто запретите. Возможно, вероятно, не исключено, требует проверки. Я больше не могу. Я хочу хотя бы одну вещь в моей жизни, которая не окажется связана с отцом, кровью, оборотнями или тайными контурами.

Барсик громко чихнул у миски.

– Вот, – сказала я. – Кот. Кот просто кот.

Громов посмотрел на Барсика.

– Коты редко просто коты.

– Не начинайте. Я серьёзно.

Марта поставила передо мной ещё хлеб.

– Ешь. Разговоры о крови лучше идут на полный желудок.

– А можно вообще без разговоров о крови?

– Нельзя.

– Я так и знала.

К завтраку присоединился Лука – высокий худой мужчина лет тридцати, с длинными светлыми волосами, собранными в хвост, и лицом весёлого человека, который, скорее всего, смеётся именно тогда, когда всем остальным уже не до смеха. Он вошёл с заднего двора, вытирая руки тряпкой, и замер, увидев Громова. На секунду с его лица исчезла вся лёгкость. Осталось что-то очень древнее и стайное. Он не бросился обниматься, не произнёс драматическую речь, не упал на колено. Просто выпрямился и тихо сказал: