Текст книги "Невеста по ошибке для альфы из клетки (СИ)"

Автор книги: Ксения Соболева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

Браслет погас. Боль исчезла. Инесса Марковна выдохнула.

– Закрыла. Но ключ был настоящий.

– Чей? – спросил Громов.

Она посмотрела на экран. Лицо её стало каменным.

– Ключ Андрея Светлова.

Я перестала дышать.

Наверное, всего на секунду. Может, на две. Но мир успел сузиться до этой фразы.

Ключ Андрея Светлова.

Моего отца.

Человека, который, как мне говорили, давно ушёл из Бюро. Человека, который, по словам Громова, не исчез добровольно. Человека, чей старый ключ только что пытался считать мой статус через родовой контур опасного альфы.

– Это невозможно, – сказала я.

Громов посмотрел на Инессу Марковну.

– Запрос свежий?

Она медленно кивнула.

– Только что.

Я рассмеялась. Тихо, коротко, совсем без веселья.

– Ну конечно. Потому что сегодня день, когда всё невозможное происходит по расписанию.

Громов наклонился ко мне ближе. На этот раз я не отстранилась.

– Лиза.

– Елизавета Андреевна, – сказала я автоматически, но голос прозвучал слабо.

– Слушай меня. Теперь ты точно не остаёшься одна.

– Да я уже поняла, что романтический побег от вас отменяется.

– Это не шутка.

– А я не умею иначе.

Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то резкое, но передумал. Вместо этого протянул руку. Не касаясь. Просто рядом. Как тогда, в секторе. Выбор, будь он проклят.

– Пойдём.

Я посмотрела на его руку. Потом на браслет. Потом на Инессу Марковну, которая уже кому-то звонила. На Орлова у двери. На Павла Игоревича, который смотрел в планшет так, будто там открылся вход в ад. На Виктора Сергеевича, слишком напряжённого для человека, который ни при чём.

А потом снова на Громова.

– Куда?

– К тебе домой.

– После того, что только что произошло?

– Именно после того, что произошло.

– Почему?

Его лицо стало совсем жёстким.

– Потому что если здесь кто-то использует ключ твоего отца, то в этом здании ты не в безопасности.

Я медленно вложила свою руку в его. Не потому, что доверяла. Не потому, что хотела. Не потому, что связь тянула. А потому что пол под ногами снова начал превращаться в зыбкую поверхность, и рядом с ним, как бы я ни злилась, было устойчивее.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони осторожно, почти бережно. Боль не пришла. Только тепло.

– Предупреждаю сразу, – сказала я, поднимаясь. – Барсик вас возненавидит.

Громов посмотрел на дверь.

– Пусть встаёт в очередь.

И с этой фразой мы вышли из комнаты ожидания. Я – младший специалист регистрационного отдела, которая утром хотела всего лишь пережить рабочий день. Он – альфа, которого три года держали в клетке и которого теперь выпускали под мою личную ответственность. А где-то между нами, под кожей, под браслетами, под всеми этими актами, протоколами и страхами, тянулась живая, горячая нить, которую уже пытались дёрнуть чужими руками.

И впервые за весь день я поняла: клетка открылась не только для него. Она открылась и для меня тоже.

Глава 3. Ошибка в протоколе

Глава 3. Ошибка в протоколе

До сегодняшнего дня я думала, что выражение «жизнь несётся под откос» – это метафора. Красивая, драматичная, подходящая для людей, которые любят преувеличивать свои проблемы и выкладывать в соцсети чёрно-белые фотографии кружки с кофе под подписью «я устала». Теперь же я шла по коридору специзолятора «Северный контур» рядом с бывшим заключённым альфой, которого три года держали в камере особого режима, и понимала: нет, это не метафора. Это техническое описание процесса. Просто вместо поезда у тебя служебный пропуск МН-3, вместо рельсов – древний родовой контур, вместо машиниста – непонятно кто с ключом твоего исчезнувшего отца, а вместо возможности нажать на тормоз – браслет на запястье, который весело напоминает, что дальше двенадцати метров от бородатого оборотня тебе теперь лучше не отходить. Очень удобно. Почти как корпоративный транспорт, только с угрозой смерти и романтическим подтекстом, которого я не заказывала.

Мы шли быстро, но не настолько быстро, чтобы браслет начал пищать. Это стало новым унизительным навыком, которым я овладела за последний час: двигаться в темпе чужого мужчины, сверяясь не с собственными ногами, а с магическим устройством на запястье. Рядом с нами шёл Орлов, позади – двое охранников, впереди – Инесса Марковна, разговаривающая по защищённой связи. Громов держался на полшага сбоку и чуть позади, будто специально не хотел нависать надо мной, хотя у него всё равно получалось. Он вообще был из тех людей, которые могут стоять в соседней комнате и всё равно занимать половину твоей нервной системы. После того как в юридическом секторе кто-то попытался считать мой статус через старый ключ Андрея Светлова, в здании снова поднялась тревога, но уже другого рода: без сирены, без красных вспышек, без красивой катастрофы, зато с быстрыми взглядами, зашифрованными фразами и людьми, которые внезапно начинают закрывать двери чуть быстрее, чем положено. Мне, как человеку с богатым опытом офисного выживания, такой тип паники был знаком. Когда начальство не кричит, а говорит тихо – вот тогда всё действительно плохо.

– Вы правда думаете, что здесь опасно? – спросила я негромко, не глядя на Громова.

– Думаю, что здесь кто-то знал, когда контур активируется, – ответил он.

– А это не одно и то же?

– Нет. Опасность бывает случайной. Это не случайность.

Я посмотрела на его профиль. Жёсткая линия челюсти, тёмная борода, взгляд вперёд. Он двигался спокойно, но я уже начинала понимать, что его спокойствие не означает расслабленность. Скорее наоборот. Это было спокойствие зверя, который не тратит силы на лишние движения, потому что внутри уже всё готово к прыжку.

– Мне всё ещё нравится версия, где я просто неудачно порезала палец, – сказала я.

– Она удобнее.

– Вот именно. Я люблю удобные версии. Удобная версия – это почти как удобная обувь. Можно далеко уйти от правды.

– Далеко не уйдёшь.

– Благодаря вам особенно.

Он мельком посмотрел на мой браслет.

– Благодаря связи.

– Не поправляйте. Мне приятнее обвинять вас.

– Заметил.

– И вообще, если кто-то использовал ключ моего отца, это ещё не значит, что он жив. Ключ мог остаться в системе. Его могли украсть. Его могли скопировать. Его мог найти какой-нибудь мерзкий архивный призрак с административными правами. В Бюро всё возможно. У нас однажды заявка на замену лампочки сама себя согласовала через покойного замначальника.

– Ты сейчас себя успокаиваешь?

– Нет. Я строю версии.

– У тебя голос стал выше.

– А у вас лицо стало ещё мрачнее. Я же молчу.

– У меня всегда такое лицо.

– Сочувствую.

Он на секунду задержал на мне взгляд. И вот опять – вместо того чтобы разозлиться или хотя бы поставить меня на место, он будто почти улыбнулся. Почти. На уровне микроскопической человеческой трещины в каменной морде. Мне надо было радоваться, что огромный альфа не реагирует на мои колкости агрессией. Вместо этого я злилась, что он реагирует на них как на что-то живое и, кажется, даже нужное. С ним невозможно было держать простую оборону. Любая моя реплика, предназначенная быть стеной, превращалась у него в дверь, и он не то чтобы входил – просто смотрел в проём так, будто уже знает, что за ним.

У служебного лифта нас остановили. Виктор Сергеевич, который всё это время шёл чуть позади, вдруг вышел вперёд и встал перед Инессой Марковной. Лицо у него было жёсткое, губы сжаты, в руке планшет. Он явно принадлежал к тем людям, которые считают, что если достаточно сильно сжать планшет, реальность начнёт подчиняться регламенту.

– Выезд сейчас невозможен, – сказал он.

Инесса Марковна даже не подняла голос.

– На каком основании?

– После стороннего запроса объект должен быть возвращён во внутренний сектор до выяснения источника вмешательства.

Громов медленно остановился. Из-за этого остановилась и я, потому что браслет тут же мигнул жёлтым, будто напоминая: «не забывай, дорогая, ты теперь привязана к чужой драме». Орлов тоже напрягся. Не резко, но я заметила, как его рука сместилась ближе к кобуре.

– Объект? – переспросила я, прежде чем успела подумать.

Виктор Сергеевич посмотрел на меня так, будто в его идеальном мире младшие специалисты вообще не имели голосового аппарата.

– Роман Громов.

– Я поняла. Просто уточняю, это вы сейчас хотите вернуть его в камеру, после того как ваш же юрист сказал, что стены могут конфликтовать с моей кровью, а кто-то с ключом моего отца уже полез в контур?

– Светлова, – холодно произнёс он, – вы не обладаете достаточной компетенцией для оценки режима содержания.

– Зато я обладаю достаточным браслетом, чтобы понять, что если вы уведёте его обратно, мне станет плохо.

– Медицинский блок справится.

Громов сделал один шаг вперёд.

Всего один.

Но коридор сразу стал меньше.

Охрана сзади напряглась. Орлов повернул голову. Инесса Марковна резко сказала:

– Роман.

Он остановился, но взгляд с Виктора Сергеевича не убрал.

– Повтори, – сказал он.

Голос был тихий. Совсем. И вот от этой тишины по спине у меня прошёл холодок.

– Что именно? – спросил Виктор Сергеевич.

– Что медицинский блок справится.

– Я говорил о процедуре…

– Ты говорил о ней.

– Роман, – повторила Инесса Марковна. – Не здесь.

– Он собирается разорвать дистанцию и посмотреть, выдержит ли она.

– Никто не собирается, – сказал Виктор Сергеевич, но слишком быстро.

Я посмотрела на него внимательнее. До этого он был просто неприятным начальственным человеком, каких в любой структуре разводят пачками: сухих, самоуверенных, уверенных, что их должность – это форма интеллекта. Но теперь в его поведении появилось что-то другое. Он не просто был против выезда. Он давил именно сейчас, сразу после запроса через отцовский ключ, когда Инесса Марковна решила увозить нас из здания. Случайность? Сегодня с этим словом вообще стало плохо. Слишком много случайностей уже лежало на столе и притворялось протоколом.

– Виктор Сергеевич, – сказала я сладко, потому что когда мне страшно, у меня почему-то включается интонация продавщицы, которая сейчас убьёт клиента степлером. – А вы не подскажете, почему вас так волнует возвращение Романа Владимировича в сектор именно сейчас?

– Потому что я отвечаю за безопасность изолятора.

– А за мою безопасность кто отвечает?

– Вы являетесь сотрудником Бюро.

– С самым низким допуском, которого почему-то отправили к нестандартной печати.

– Это уже выясняется.

– Уверена. Прямо вижу, как оно выясняется. Бежит по коридору с папочкой.

Он шагнул ко мне ближе, но Громов оказался между нами так быстро, что я даже не сразу поняла, как это произошло. Только что он стоял сбоку. В следующую секунду его плечо уже перекрывало мне половину обзора, а Виктор Сергеевич замер в метре от него.

Браслет на руке Громова коротко вспыхнул. Мой браслет ответил белым светом. Никакой боли. Наоборот, под кожей вдруг стало тихо и горячо, как будто контур одобрительно отметил: да, гарант закрыт, объект рядом. Меня от этой мысли передёрнуло. Я не вещь, чтобы меня закрывали. Но тело, предательское и юридически нестабильное, явно было довольно.

– Не подходи к ней, – сказал Громов.

– Она сотрудник Бюро, – ответил Виктор Сергеевич.

– Сейчас она гарант моего контура.

– Она не принадлежит тебе.

Громов чуть наклонил голову. Взгляд его стал очень спокойным. Очень нехорошим.

– А я этого не говорил.

– Тогда отойди.

– Нет.

Коридор будто перестал дышать. Я видела лицо Орлова. Он смотрел не на меня и не на Виктора Сергеевича, а на Громова. Как человек, который понимает: ещё секунда – и ситуация перейдёт из юридической в анатомическую.

Инесса Марковна шагнула между ними. Вот это было смело. Не красиво-героически, не театрально, а по-настоящему смело: встать между разозлённым альфой и человеком, который, возможно, был либо идиотом, либо частью чего-то хуже.

– Достаточно, – сказала она. – Решение комиссии утверждено. Выезд состоится. Виктор Сергеевич, если у вас есть возражения, оформите их письменно и направьте в старший круг. До получения ответа вы не имеете права менять режим первичного гаранта.

– Вы берёте ответственность на себя?

– Да.

– Полностью?

– Да.

Он смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом перевёл взгляд на меня. Мне совсем не понравился этот взгляд. В нём не было ни раздражения, ни презрения, ни той бюрократической усталости, которую он демонстрировал до этого. В нём был расчёт. Короткий, холодный. Будто он увидел не человека, а переменную, которая внезапно повела себя не по формуле.

– Очень хорошо, – сказал он. – Тогда я оформлю особое мнение.

– Оформите, – ответила Инесса Марковна. – Павел Игоревич приложит к материалам.

Павел Игоревич, возникший где-то позади с планшетом, выглядел человеком, который мечтает приложить к материалам собственное заявление об уходе из жизни.

Виктор Сергеевич отошёл. Но прежде чем уйти, задержал взгляд на Громове.

– Если она пострадает, ты вернёшься в камеру. На этот раз без пересмотра.

Громов не ответил. Только смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом.

Я выдохнула. Оказалось, что всё это время стояла с напряжёнными плечами и почти не дышала.

– Он мне не нравится, – сказала я.

– У тебя хороший вкус, – ответил Громов.

– В людях?

– В угрозах.

– А вы, конечно, сразу поняли, что он угроза?

– Нет.

– Правда?

– Сначала я понял, что он трус.

– А потом?

– Потом – что трусы иногда опаснее смелых.

Я хотела ответить что-нибудь резкое, но не нашлась. Потому что он был прав. Смелые хотя бы выходят на тебя лицом. Трусы предпочитают регламенты, чужие руки и удачный момент.

Инесса Марковна развернулась к нам.

– До выезда без разговоров. Оба. Особенно вы, Елизавета.

– Почему особенно я?

– Потому что Роман хотя бы понимает, когда молчание полезно.

– Неправда. Он только что едва не устроил…

– Он остановился, – перебила она. – А вы продолжаете.

Я закрыла рот. Не потому, что согласилась. Просто женщина с таким лицом могла заставить замолчать даже мою внутреннюю говорильню. На пару минут. Максимум.

Лифт оказался грузовым, с металлическими стенами и камерой в углу. Мы вошли внутрь странной плотной группой. Сначала охранник, потом Инесса Марковна, потом я, Громов, Орлов и ещё один охранник. Двенадцать метров, конечно, никто не нарушал, но мне всё равно было неуютно. В тесном пространстве присутствие Громова становилось почти физическим давлением. Я стояла к нему боком и смотрела на тусклые цифры этажей, пытаясь не думать о том, что его плечо совсем рядом. Очень взрослое поведение, особенно для человека, который час назад требовал обращаться к себе по имени-отчеству.

Лифт дёрнулся и поехал вниз.

– Вы когда-нибудь ездили в обычном лифте? – спросила я, чтобы не молчать.

Орлов сдавленно вздохнул.

Громов посмотрел на меня.

– До изолятора – да.

– Я имела в виду после.

– После изолятора я, как ты могла заметить, не был в торговом центре.

– Логично.

– Нервничаешь?

– Нет.

– Лиза.

– Хорошо. Да. Я еду в лифте с человеком, которого официально нельзя называть клеточным, потому что Павел Игоревич расстроится, а неофициально я всё ещё не уверена, что вы не сломаете этот лифт, если он вам не понравится.

– Лифт нормальный.

– Очень рада вашей технической экспертизе.

– Если застрянем, стену можно вскрыть.

– Вот! Вот именно об этом я и говорю!

Охранник у двери посмотрел на стену лифта с явным беспокойством. Орлов прошептал:

– Не провоцируйте его обсуждать вскрытие стен.

– Я не провоцирую. Он сам.

Громов чуть склонил голову.

– Она шумит, когда ей страшно.

– Я не шумлю.

– Шумишь.

– Это называется вербальная саморегуляция.

– Как скажешь.

– И не говорите со мной таким тоном.

– Каким?

– Будто вам нравится, что я шумлю.

Он не ответил. И это было хуже ответа. Потому что молчание в тесном лифте внезапно стало густым, почти ощутимым. Я почувствовала, как под браслетом снова теплеет кожа, и резко уставилась на цифры этажей. Минус первый. Минус второй. Минус третий. Сколько вообще подземных уровней нужно месту, где держат оборотней? Хотя нет. Не хочу знать. Абсолютно.

Лифт остановился на уровне подземного гаража. Двери открылись, и в нос ударил запах бетона, машинного масла, влажной пыли и холодного воздуха. После коридоров изолятора гараж показался почти свободой. Почти. Потому что свобода обычно не выглядит как колонны с рунами, бронированные машины и люди с оружием через каждые десять метров. В центре стояли две машины: чёрный внедорожник без номеров и серый микроавтобус группы сопровождения. У внедорожника уже проверяли днище, багажник, защитные контуры, двери, стёкла. Видимо, если Бюро не может предотвратить катастрофу, оно хотя бы умеет красиво подготовить транспорт для её продолжения.

– Светлова едет в первой машине, – сказала Инесса Марковна. – Роман рядом. Орлов спереди. Вторая машина – сопровождение.

– Я не поеду рядом с ним, – сказала я автоматически.

Браслет мигнул жёлтым.

– Поедете, – спокойно ответила Инесса Марковна. – Иначе поедете на капоте. Двенадцать метров.

– У вас ужасное чувство юмора.

– У меня его нет.

– Это заметно.

Громов открыл заднюю дверь внедорожника и отступил, пропуская меня первой. Я посмотрела на него с подозрением.

– Что?

– Ничего.

– Вы дверь открыли.

– Да.

– Зачем?

– Чтобы ты села.

– Я умею открывать двери.

– Не сомневаюсь.

– Тогда почему?

Он посмотрел на меня так, будто вопрос был странным.

– Потому что так быстрее.

Конечно. Никакой галантности. Никакого «после вас, Елизавета Андреевна». Просто быстрее. Отлично. Я села в машину, стараясь не задеть его, не удариться головой и вообще вести себя как человек, который регулярно садится в бронированные внедорожники вместе с альфами на временном освобождении. Получилось средне. Громов сел рядом. Машина заметно просела. Я очень старалась не замечать.

Орлов устроился на переднем пассажирском сиденье, водитель молча проверил зеркало, двери заблокировались. Громов сразу повернул голову к окну, но плечом всё равно занимал слишком много заднего ряда. Между нами оставалось, наверное, полметра. Смешное расстояние. Для обычной поездки – достаточно. Для поездки с человеком, которого твоя кровь только что вынула из камеры, – издевательски мало.

– Ремень, – сказал Громов.

– Не командуйте.

– Пристегнись.

– Я сказала…

Он молча указал взглядом на моё плечо. Я посмотрела вниз. Ремень действительно не был пристёгнут. Прекрасно. Теперь ещё и прав.

– Я собиралась, – буркнула я.

– Конечно.

– Просто проверяла, заметите ли вы.

– И как?

– Навязчивый.

– Живой.

Я пристегнулась с таким видом, будто ремень лично обидел мою независимость. Машина тронулась. Мы проехали через внутренний контур гаража, потом через первый пост, где охранник сверил лица, документы, браслеты, уровень сигнала и, кажется, наши души. Потом второй пост. Потом ворота начали медленно открываться. Толстые металлические створки расходились в стороны, выпуская нас из брюха «Северного контура».

Громов смотрел на открывающийся проезд. Не моргал.

Я сначала хотела съязвить. Что-нибудь про свежий воздух, торжественный момент, ленточку перерезать. Но слова не вышли. Потому что вдруг стало понятно: человек рядом со мной впервые за три года выезжает за пределы места, где его держали, подавляли, охраняли, изучали и называли объектом. И делает это не свободным. Не оправданным. Не возвращённым в жизнь. А привязанным к младшему специалисту, которую кто-то, возможно, специально подставил под древнюю печать.

Ворота открылись. Машина выехала наружу.

Громов вдохнул.

Едва заметно. Но я услышала. Или почувствовала. Не знаю. Он просто вдохнул воздух за пределами изолятора, и в этом вдохе было больше, чем в половине всех речей, которые я слышала от начальства за восемь месяцев работы. Он не улыбнулся. Не сказал ничего. Только пальцы на его колене сжались на секунду, а потом разжались.

Я отвернулась к своему окну. Почему-то смотреть на него в этот момент казалось неприличным.

Снаружи был день. Обычный холодный день с низким небом, мокрым асфальтом, серыми обочинами и голыми деревьями вдоль дороги. Машина сопровождения шла позади. Водитель держал скорость ровно. Орлов периодически переговаривался с диспетчером короткими фразами. Я сидела и смотрела, как за окном проплывают заборы, склады, пустые остановки, редкие машины, и не могла отделаться от ощущения, что мир выглядит слишком нормальным для того, что происходит. Ему бы хотя бы бурю. Чёрные птицы. Трещину в небе. Но нет. Просто дорога, ямы, грязь и рекламный щит с доставкой роллов.

– Ты молчишь, – сказал Громов минут через десять.

– Наслаждайтесь. Редкий момент.

– Неестественно.

– Что именно?

– Ты молчишь, когда страшно.

– Я могу разнообразить.

– Не надо.

– Вот видите.

Он повернул голову к окну.

– Спасибо.

Я посмотрела на него.

– За что?

– Что молчишь.

– Ах вот как.

– И что не сказала ничего у ворот.

Я тоже отвернулась.

– Я не совсем безнадёжна.

– Нет.

Одно слово. Простое. Слишком серьёзное. Не «нет, не безнадёжна» в шутку, не снисходительно. Просто нет. И опять я не нашлась, что ответить. С ним это начинало происходить подозрительно часто. Надо будет завести отдельную жалобу: «Объект нарушает мои речевые реакции».

Мы въехали в город примерно через двадцать минут. Сначала промзона, потом многоэтажки, потом магазины, пешеходы, автобусы. Обычная жизнь подбиралась к машине со всех сторон, не подозревая, что внутри сидит женщина с активной парной совместимостью и оборотень, которого выпускали из клетки под её ответственность. На светофоре рядом остановилась маршрутка. В окне напротив сидела бабушка в вязаной шапке и с пакетом из аптеки. Она посмотрела на Громова. Очень внимательно. Потом перекрестилась. Я не выдержала и тихо фыркнула.

Громов повернул голову.

– Что?

– Ничего. Вас только что одобрила православная экспертиза.

Он посмотрел в окно, увидел бабушку, которая теперь старательно смотрела вперёд, и едва заметно усмехнулся.

– Не первый раз.

– Бабушки часто крестятся при виде вас?

– Иногда.

– А дети?

– Дети обычно смотрят.

– Почему?

– У них меньше социальных фильтров.

– Или больше здравого смысла. Видят большого страшного мужика и думают: «Ого».

– Ты тоже так подумала.

– Я сотрудник Бюро. Я подумала: «Уровень риска красный, контакт через защитный контур».

– И увеличила фото.

Я резко повернулась.

– Что?

Он смотрел на дорогу.

– Когда смотрела дело. Ты увеличила фото.

Я почувствовала, как лицо становится горячим.

– Откуда вы знаете?

– У тебя зрачки расширились, когда ты увидела меня в камере. Не как у человека, который впервые видит лицо.

– Может, я просто была напугана.

– Была. Но не только.

– Вы невыносимы.

– Уже третий раз.

– Буду повторять, пока не подействует.

– Не подействует.

– Тогда из принципа.

Орлов на переднем сиденье очень старался быть мебелью. У него почти получалось.

– И вообще, – продолжила я, потому что отступать было поздно, – я увеличивала фото в рабочих целях.

– Конечно.

– Для идентификации.

– Лицо было мелкое.

– Да.

– Особенно борода.

– Всё, хватит.

Он всё-таки улыбнулся. Я отвернулась к окну и попыталась сохранять достоинство. Получилось примерно как у мокрой кошки, которая упала в ванну, но делает вид, что так и планировала.

Мой район находился не в центре и не на самой окраине. Обычные двадцатиэтажки, детская площадка с облезлой горкой, продуктовый на первом этаже, аптека, двор, где всегда кто-то неправильно паркуется и все друг друга за это ненавидят. Когда мы свернули к дому, я вдруг почувствовала странный укол стыда. Не острого, не разумного. Просто рядом с Громовым моя обычная жизнь показалась слишком маленькой. Маленькая квартира, маленькая кухня, кот с характером старого тирана, соседка, которая знает чужие графики лучше камер наблюдения, неоплаченная коммуналка, сумка на стуле, бельё на сушилке, чашка в раковине. Всё то, что ещё утром было нормальным, теперь должно было выдержать вторжение человека из мира камер, стай, старых дел и крови.

– Это здесь? – спросил Орлов, сверяясь с адресом.

– Да. Третий подъезд.

Громов смотрел на двор.

– Много входов.

– Дом жилой. Люди любят входить в места, где живут.

– Подъезды сквозные?

– Нет.

– Камеры?

– На входе и у лифта. Но половина времени они не работают, потому что управляющая компания считает, что безопасность – это чувство, а не услуга.

– Двор просматривается плохо.

– Вы уже планируете оборону?

– Да.

Я посмотрела на него.

– Вы не шутите.

– Нет.

– Это моя квартира, не крепость.

– Теперь крепость.

– Барсик будет главным гарнизоном.

– Посмотрим.

Машина остановилась у подъезда. Вторая встала чуть дальше. Из неё вышли двое сотрудников сопровождения в гражданской одежде, но с таким видом, что даже местные подростки на лавочке сразу перестали делать вид, что они бессмертные. Орлов вышел первым, оглядел двор. Громов открыл дверь со своей стороны, вышел и только потом открыл мою. Я посмотрела на протянутую дверь, потом на него.

– Вы опять.

– Быстрее.

– У вас всё быстрее.

– Пока да.

Я выбралась из машины. Холодный воздух ударил в лицо, и вместе с ним пришла обычная дворовая смесь запахов: влажный асфальт, мусорные баки, жареный лук из чьей-то квартиры, бензин, весенняя грязь. Дом стоял как ни в чём не бывало. У подъезда висело объявление о ремонте водопровода, которое уже месяц никто не снимал. На лавочке сидел сосед с пятого этажа и курил, делая вид, что он не рассматривает Громова. Получалось ужасно. Валентина Степановна из первого этажа, конечно, уже была у окна. Штора дрогнула. Я мысленно попрощалась с репутацией. Хотя какая у меня репутация? После сегодняшнего дня пусть лучше обсуждают бородатого мужчину, чем магическую привязку.

– Это он? – спросил Орлов тихо, глядя на домофон.

– Кто?

– Ваш дом.

– Да. Не кусается. Обычно.

Громов подошёл к двери подъезда и замер.

– Что? – спросила я.

– Запах.

Я напряглась.

– Какой?

Он медленно повернул голову к лестнице, потом к двери, потом к окнам первого этажа.

– Чужие были.

– У нас тут сто квартир. Здесь всегда чужие.

– Не жильцы.

У меня под кожей стало холодно.

– Когда?

– Недавно.

Орлов сразу изменился. Исчез усталый сопровождающий, появился лейтенант специзолятора.

– Сколько?

– Двое. Может трое. Один с металлом. Один пахнет аптекой. Ещё… – Громов нахмурился. – Серебро.

– Серебро? – переспросила я.

– Да.

– Может, у кого-то украшения?

Он посмотрел на меня.

– Серебро для оружия пахнет иначе.

Вот именно таких бытовых знаний мне сегодня не хватало.

Орлов передал что-то по рации. Сотрудники сопровождения подошли ближе. Один из них достал устройство проверки замков. Я стояла у машины и смотрела на свой подъезд так, будто видела его впервые. Ещё утром это был просто мой подъезд. Грязный коврик, треснувшая плитка, запах кошачьего корма от соседской двери, лифт, который иногда застревает между восьмым и девятым. Теперь это был возможный объект проникновения. Потенциальная угроза. Место, где кто-то мог искать меня ещё до того, как я сама поняла, что стала нужна.

– Барсик, – выдохнула я.

Громов сразу посмотрел на меня.

– Он в квартире?

– Да.

– Ключи.

– Что?

– Дай ключи.

– Нет.

– Лиза.

– Это моя квартира.

– Поэтому ты не входишь первой.

– А вы входите? Вы, которого только что выпустили из камеры?

– Да.

– Прекрасный план. Если там кто-то есть, вы будете драться, а я буду стоять внизу и заполнять акт о повреждении ламината?

– Примерно.

– Нет.

Орлов вмешался:

– Светлова, порядок такой: сначала группа проверяет подъезд и квартиру. Вы остаётесь здесь.

– А если с котом что-то случилось?

– Мы проверим.

– Кот не знает вашу группу.

– А меня знает? – спросил Громов.

– Вот именно!

Браслет мигнул жёлтым. Я, не заметив, отступила от него слишком далеко. Он сделал шаг ближе, и свет снова стал белым. Это было окончательно унизительно: даже в споре с людьми, которые не пускают меня к собственному коту, магическая привязка напоминала, где моё место. Рядом с ним. Рядом с проблемой.

– Я пойду с ними, – сказал Громов.

– Нет, – одновременно сказали Орлов и я.

Громов посмотрел сначала на него, потом на меня.

– Если там серебро, ваша группа может не почувствовать ловушку.

– А вы почувствуете?

– Да.

– И что, вы теперь специалист по моему подъезду?

– С сегодняшнего дня – да.

– Ненавижу эту фразу.

Орлов думал всего пару секунд. Потом кивнул одному из сотрудников сопровождения.

– Громов идёт первым, но на дистанции. Светлова – у входа, не дальше десяти метров от него. Я с ней. Остальные – зачищают подъезд и квартиру.

– Зачищают, – повторила я. – Какой замечательный глагол для места, где у меня тапочки с котиками.

– Тихо, – сказал Громов.

И вот это «тихо» было другим. Не раздражённым, не покровительственным. Рабочим. Резким. Я замолчала. Потому что увидела, как он повернул голову к двери подъезда и чуть приподнял подбородок, втягивая воздух. Его глаза стали холоднее. Черты лица будто заострились. В этот момент в нём снова не было почти ничего бытового. Ни сэндвича, ни разговора про кота, ни странной осторожности, с которой он держал мою руку. Только хищник у чужой норы.

Домофон открыли универсальным ключом сопровождения. Дверь тихо щёлкнула. Громов вошёл первым. Я, Орлов и ещё двое – следом. В подъезде пахло как всегда: пыль, старая краска, чья-то тушёная капуста, влажные коврики. Но теперь я пыталась почувствовать то, что чувствовал он. Серебро. Аптеку. Чужих. Разумеется, ничего не получалось. Я была обычным человеком, чей главный сенсорный талант заключался в способности найти в холодильнике испорченный йогурт по подозрительному виду.

На первом этаже приоткрылась дверь Валентины Степановны.

– Лизонька? – раздался её голос. – Это ты? А что это у вас?..

Громов повернул голову.

Дверь тут же закрылась.

Я вздохнула.

– Поздравляю. Вы победили Валентину Степановну. Это почти уровень босса.

– Она боится, но любопытная, – сказал он.

– Это её жизненное кредо.

Мы поднялись по лестнице, потому что лифт Громов отмёл одним взглядом. Моя квартира была на шестом. На третьем этаже он остановился. Резко. Поднял руку, и все замерли. Я тоже, хотя понятия не имела почему.

– Что? – шепнула я.

Он посмотрел вверх, в пролёт.

– Здесь ждали.

Орлов жестом отправил одного сотрудника выше. Тот поднялся на несколько ступеней, проверил площадку, потом кивнул.

– Чисто.

Громов присел рядом с перилами и провёл пальцами по внутренней стороне металлической стойки. Потом поднёс пальцы к носу. Я видела только его профиль, но по тому, как напряглась челюсть, поняла: ничего хорошего.

– Что там? – спросил Орлов.

– Масло. Для глушителя контура.

– Свежий след?

– Да.

– Что такое глушитель контура? – спросила я.

Никто не ответил.

– Я обожаю, когда никто не отвечает. Это всегда значит, что ответ прекрасный.

Громов поднялся.

– Устройство, которое могло временно сбить браслеты и связь. Если бы ты вошла одна, тебя можно было бы увести без сигнала тревоги.

Слова были сказаны спокойно. А у меня внутри всё ухнуло вниз.