Текст книги "Невеста по ошибке для альфы из клетки (СИ)"

Автор книги: Ксения Соболева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Марта это заметила, но не стала извиняться. Она вообще, кажется, не верила в извинения за правду, если правда не была сказана со злостью.

– Он бы гордился, что ты ударила Мертина, – добавила она.

– И ужаснулся бы, что я забыла нож?

– Нет. Это уже Роман.

Громов отвёл взгляд к камину. В пламени его лицо стало ещё более закрытым. Разговор про Мертина, Кирилла, отца и архив явно складывался в нём не словами, а чем-то тяжёлым, звериным. Он не рассыпался. Не ушёл. Но я чувствовала, как внутри него стоит боль. Не от серебра. Другая. Старше. Глубже. Он увидел брата. Не живого, не мёртвого, не призрака, а украденный след, превращённый в замок. Освободил. Или помог освободить. И теперь сидел у камина, пока все вокруг пили чай, спорили с врачом и шутили про документы, а где-то в нём, вероятно, снова хоронили Кирилла. На этот раз по-настоящему.

И я не знала, что с этим делать.

С чужим горем вообще редко знаешь, что делать. Особенно если это горе принадлежит человеку, который за двое суток успел стать для тебя одновременно угрозой, защитой, проблемой, связью, раздражителем, живым огнём и единственным существом, чей голос мог вытащить тебя из архивной записи. Нельзя просто подойти и сказать «мне жаль» – слишком мало. Нельзя молчать – слишком много. Нельзя обнять – во-первых, это Громов, во-вторых, Марта, Савельев, Орлов, Лука, Павел Игоревич, дом, кот, контур, вся эта дурацкая жизнь. Нельзя не хотеть. Вот это было самым неприятным.

Павел Игоревич спас меня от необходимости решать, что делать с тишиной, потому что достал планшет и произнёс:

– Нам нужно зафиксировать произошедшее, пока контурные данные ещё свежие.

Все повернулись к нему с такой ненавистью, что даже он понял: момент выбран спорно.

– Я понимаю, – поспешно добавил он. – Но если мы не оформим юридическое основание освобождения следа Кирилла Громова сейчас, архив может позже признать действие аварийным сбоем, а не пересмотром статуса. Тогда Мертин сможет восстановить часть контроля или объявить нас нарушителями сектора связей без правового обоснования.

– Мы и есть нарушители, – сказала я.

– Юридически спорно.

– Мне нравится, что вы держитесь за это как за молитву.

– Иногда молитвы менее эффективны.

Орлов поднял голову.

– Павел прав. Нужно закрепить. И передать Инессе до того, как официальный отчёт архива уйдёт по каналам Виктора Сергеевича.

Громов медленно повернулся.

– Виктор получит отчёт?

– Если сектор связей ещё подключён к старым шлюзам, да. Не полный, но сигнал о вмешательстве точно.

– Значит, он узнает, что третий замок открыт, – сказала я.

– Или уже знает, – ответил Орлов.

Марта поставила на стол чайник так, что чашки звякнули.

– Тогда времени мало.

Савельев раздражённо выдохнул.

– Вы все понимаете, что «времени мало» не отменяет того факта, что у нас один после серебра, вторая после архивной фиксации и удара кулаком, третий после контурного удара в грудь, четвёртый после нервного подвига в области юриспруденции, а Лука просто идиот?

– Почему я просто идиот? – возмутился Лука.

– Потому что пока у тебя нет диагноза, а ведёшь себя так же.

– Справедливо, – сказала Марта.

– Я требую отдельной медицинской категории, – сказал Лука.

– Будет называться «сам полез», – отрезал Савельев.

И всё же Павел Игоревич был прав. Как бы ни хотелось всем упасть, замолчать, напиться чая или настойки, заснуть, умереть и воскреснуть только после нормального отпуска, архивное чудо надо было закреплять. Поэтому мы снова собрались за столом в гостиной, как самая странная рабочая группа в истории Бюро. Громов – в кресле у камина, с новой повязкой и лицом человека, который держится на силе воли и злости. Я – рядом, потому что дистанция, браслет, связь, и потому что, если честно, отходить дальше мне самой не хотелось. Орлов – напротив, с планшетом связи и рукой, иногда прижимаемой к груди. Лука – сбоку, с инструментами, чтобы считывать данные с нашей пары браслетов, потому что после третьего замка они начали записывать не только дистанцию, но и какой-то новый контурный резонанс. Павел Игоревич – в центре, с видом жреца бюрократии перед великим таинством. Марта – с чаем. Савельев – с ненавистью к нам всем и медицинским чемоданчиком. Барсик – под столом, потому что именно там, по его мнению, находился центр власти.

– Итак, – сказал Павел Игоревич. – Нужно записать последовательность событий.

– Дверь открылась зверем Громова, – начал Орлов.

– При участии гаранта, – уточнил Павел Игоревич.

– При участии меня, – сказала я. – Не люблю слово «гарант», когда оно звучит как мебель.

– При участии Елизаветы Андреевны Светловой, – поправился он. – Далее в секторе связей обнаружен Станислав Мертин, ранее проходивший по старым делам как Архивариус. Он инициировал чёрную фиксацию Елизаветы Андреевны…

– Он попытался записать меня как архивную единицу, – сказала я.

– Да.

– Давайте так и писать. Без красивостей.

– Это не красивость, это термин.

– Термины иногда прячут мерзость.

Павел Игоревич посмотрел на меня и медленно кивнул.

– Хорошо. «Произведена попытка незаконной архивной записи живого свидетеля крови». Так точнее.

– Уже лучше.

Громов, который до этого молчал, вдруг сказал:

– Напиши: с применением старых контуров Мертина и без согласия.

Павел Игоревич кивнул.

– Конечно.

– Потом Кирилл, – сказал Лука тише.

Молчание стало плотнее.

Павел Игоревич осторожно посмотрел на Громова.

– Роман Владимирович, я должен указать личность следа. Полностью.

Громов смотрел на огонь.

– Пиши.

– «Объект хранения К-17 идентифицирован как изъятый звериный след Кирилла Владимировича Громова…»

– Не объект, – сказал Громов.

Павел Игоревич остановился.

– Как правильно?

Громов молчал. Я вдруг поняла, что он не знает. Как назвать то, что осталось от брата в архиве? Не человек. Не зверь. Не труп. Не призрак. Не объект. У языка просто не было нормального слова, потому что нормальный мир не должен нуждаться в таких словах.

– Украденный след, – сказала я.

Громов посмотрел на меня.

– Так и пиши, – сказал он.

Павел Игоревич написал.

– «Украденный след Кирилла Владимировича Громова, удерживаемый в секторе связей без правового основания, родового согласия и возможности восстановления носителя». Далее Роман Владимирович заявил родовое право на прекращение хранения. Елизавета Андреевна подтвердила статус незаконного удержания как свидетель крови. На основании этого архивный контур произвёл пересмотр статуса…

– Не произвёл, – сказал Лука. – Его заставили.

– «Был принуждён к пересмотру статуса»? – уточнил Павел Игоревич.

– Звучит прекрасно, – сказала я. – Почти как месть канцелярией.

– И в результате украденный след был освобождён, – закончил он.

Громов закрыл глаза.

– Не освобождён.

Мы все замолчали.

– Отпущен, – сказал он.

Павел Игоревич изменил формулировку.

Я смотрела на Громова и впервые за весь вечер позволила себе не отводить взгляд. Он не плакал, конечно. Такие, как он, наверное, плачут где-то внутри, в месте, куда обычные слёзы просто не доходят. Но на его лице было то, что не спрячешь даже за бородой, каменной осанкой и альфийским упрямством: усталость человека, который не смог спасти брата при жизни, но хотя бы не оставил его в чужом стекле после смерти. И, может быть, это не искупление. Может, искупления вообще не существует, а есть только маленькие поздние действия, которые не отменяют боли, но не дают ей окончательно стать архивной записью.

– Он сказал «Гром», – произнесла я тихо.

Громов открыл глаза.

– Да.

– Это хорошо?

Он долго молчал.

– Это он.

Больше ничего не сказал. И больше ничего не было нужно.

Когда отчёт был составлен, Павел Игоревич отправил его Инессе Марковне по закрытому каналу вместе с записями браслетов, данными Луки, показателями попытки чёрной фиксации и юридическим заявлением о незаконном хранении следа. Инесса ответила не сразу. Эти несколько минут стали отдельным видом пытки. Мы сидели в гостиной, слушали потрескивание огня, дыхание дома, далёкие шаги охраны и тихое урчание Барсика, который устроился у моих ног, положив голову на мой ботинок. Видимо, он решил, что после архива я достаточно пострадала, чтобы заслужить временную кошачью поддержку. Или просто ботинок был тёплым.

Ответ пришёл короткий, в стиле Инессы Марковны:

Получено. Не расходиться. Не контактировать с внешними каналами. Виктор Сергеевич запросил доступ к вашему местоположению. Отказала. Он поднял служебный спор. Готовьтесь к давлению. Мертин может попытаться закрыть сектор и уничтожить следы. До утра решаем вопрос о повторном входе.

– Повторном входе? – сказал Савельев голосом человека, у которого сейчас лопнет последняя медицинская жилка. – До утра? Вы издеваетесь?

Орлов мрачно посмотрел на сообщение.

– Если Мертин начнёт чистить архив, доказательства исчезнут.

– Мы только что оттуда сбежали, – сказал Лука. – И, если кто забыл, сектор связей орал так, будто ему наступили на все больные места сразу.

– Мы не можем вернуться прямо сейчас, – сказал Павел Игоревич. – Юридически у нас есть основание на первый пересмотр, но нет доступа к последнему сектору. Нужно оформить…

– Павел, – сказала я.

Он поднял глаза.

– Да?

– Не говорите сейчас «оформить» слишком радостно.

– Понял.

Громов смотрел на сообщение Инессы. Я видела, как в нём снова собирается то самое: действие, цель, путь, опасность, решение. Он уже хотел обратно. Конечно хотел. Там Мертин. Там отец. Там последний сектор. Там реестр настоящих связей. Там ответы. А Громов был из людей, которые, почувствовав кровь на следе, не ждут утра. Но теперь он не был один. И не мог просто подняться, взять нож, зверя и своё страшное молчание и уйти.

Я положила ладонь на стол. Больная рука сразу напомнила о себе. Громов посмотрел на повязку.

– Не сейчас, – сказала я.

Он поднял глаза.

– Я ничего не сказал.

– Но подумали.

– Да.

– Вот. Не сейчас.

– Мертин уничтожит следы.

– Возможно.

– Слово.

– Вероятно, – поправилась я, и он почти усмехнулся, хотя глаза остались тяжёлыми. – Но если мы сейчас полезем обратно, он будет ждать. Вы ранены. Орлов получил удар. Я после фиксации. Павел Игоревич после юридического чуда, а это, судя по нему, тоже травма. Лука… просто идиот, по классификации Савельева. Нам нужен план, а не ваша красивая смерть на фоне архивных полок.

– Я не собираюсь умирать.

– Отлично. Тогда ведите себя убедительнее.

Марта налила мне чая.

– Правильно говорит.

Громов посмотрел на неё.

– Ты всегда на её стороне?

– Я на стороне тех, кто говорит разумно. Сегодня это чаще она. Привыкай.

– Невероятно, – сказал Лука. – Роман вышел из клетки, чтобы его строили две женщины и врач.

– И кот, – добавила я.

Барсик поднял голову.

– И кот, – признал Лука.

Громов откинулся в кресле и закрыл глаза. На секунду мне показалось, что он наконец уступил. Потом он сказал:

– Утром Мертин уйдёт глубже.

– Значит, будем думать быстрее, – ответила я.

– Ты не знаешь архив.

– Зато я знаю, что Мертин хочет, чтобы мы спешили. Он нас пустил. Ждал. Показывал вашего брата не случайно. Пытался записать меня не просто так. Он всё время ставит крючки: отец, Кирилл, зверь, реестр. Если мы пойдём сразу, мы пойдём туда, куда он хочет.

– А если не пойдём, потеряем Андрея.

Вот теперь он сказал вслух главное.

Не реестр. Не доказательства. Не дело. Андрея.

Я почувствовала, как грудь сжалась. Отец. Там, в последнем секторе. «Не мёртв. Не совсем». Слова Мертина могли быть ложью. Скорее всего, были ловушкой. Но какая разница? Любая дочь, даже злая, даже преданная, даже взрослая, даже та, у которой отец закрыл память без спроса, всё равно слышит в такой фразе не логику, а возможность. Маленькую, страшную, почти непереносимую. А вдруг? А вдруг там правда что-то осталось? А вдруг он жив? А вдруг он мучается? А вдруг я сейчас сижу, пью чай и рассуждаю о плане, пока мой отец где-то в архиве ждёт уже десять лет?

Я вцепилась в кружку здоровой рукой.

– Не делайте так, – сказала я.

Громов открыл глаза.

– Как?

– Не используйте его против меня. Даже случайно.

Он замер. Понял. И это тоже было видно.

– Я не хотел.

– Знаю. Но вы сделали.

Он медленно выдохнул.

– Прости.

В комнате стало тихо. Очень. Не потому что все неловко замолчали, а потому что это слово от Громова весило много. Он не разбрасывался им. Не прятался за ним. И я вдруг поняла, что он извиняется не только за эту фразу. За то, что его боль о брате толкает нас обратно. За то, что его ярость на Мертина может стать опасной для меня. За то, что он, сам того не желая, действительно умеет превращаться в войну.

– Принято, – сказала я.

Он кивнул.

Савельев воспользовался моментом, как человек, который не упускает шанс вернуть всех к телесной реальности.

– Отлично. Раз все временно вспомнили, что не обязаны умирать немедленно, медицинское распоряжение: два часа сна минимум. Всем. Роман – под наблюдением. Елизавета – тоже. Орлов – осмотр. Павел – сладкий чай и лежать. Лука – просто не мешать. Марта – я знаю, что вы меня не слушаете, но хотя бы сядьте на пять минут.

– Сам сядь, – сказала Марта.

– Я врач.

– Вот и лечи себя.

– Невозможно работать с этой стаей.

– Это не стая, – сказал Громов тихо.

Марта посмотрела на него. Лука тоже. Орлов опустил глаза. В этой простой фразе что-то дрогнуло. Дом вокруг нас будто услышал. Не стая. Да. После ареста Громова стая, вероятно, распалась, раскололась, спряталась, предала, выжила, умерла по частям. Остались Марта, Лука, старый дом, несколько людей у ворот, память, привычки, кухня, потайные ходы. Но не стая.

– Пока нет, – сказала Марта.

Громов поднял взгляд.

– Не начинай.

– Я не начинаю. Дом сам слышит.

И действительно: где-то в стенах тихо прошёл гул. Не угроза, не тревога. Скорее ответ. Низкий, едва заметный. Как если бы старый дом, который до сих пор держал остатки родового контура, не согласился с Громовым. Не стая? А кто тогда сидит за столом, спорит, перевязывает раны, держит двери, кормит кота, оформляет чудеса и орёт на альфу, когда тот собирается умереть? Может, стая – не та красивая вертикаль из старых правил, где альфа ведёт, остальные следуют. Может, стая – это просто те, кто не даёт тебе стать архивной записью.

Я не сказала это вслух. Слишком пафосно для женщины с распухшим кулаком и чужой курткой, которую она всё ещё почему-то не отдала полностью, потому что та лежала рядом на спинке стула. Но мысль осталась.

Нас всё-таки отправили отдыхать. Не спать – это было бы слишком оптимистично. Отдыхать. В мою комнату мне почти насильно принесли Барсика, воду, чистую повязку на руку и запрет на любые разговоры о последнем секторе до рассвета. Громова поселили, как и прежде, через стену, но теперь дверь между комнатами и коридором оставили не просто приоткрытой, а открытой настолько, чтобы мы могли видеть полосы света. Савельев заявил, что после архивной фиксации и звериного резонанса резкий разрыв даже на несколько метров нежелателен. Павел Игоревич попытался предложить термин «постархивная стабилизация гарантийной пары», я сказала, что если он произнесёт это ещё раз, я внесу в акт его моральную ответственность за мой нервный срыв. Он записывать не стал, но, кажется, запомнил.

Я легла, не раздеваясь полностью, только сняв ботинки. Барсик устроился у меня под боком, тяжёлый, тёплый и самодовольный. Рука болела. Голова тоже. В груди было то пусто, то слишком полно. Стоило закрыть глаза, как появлялся Мертин. Серебряные глаза. Отец в тёмном пальто. Кирилл, говорящий «Гром». Белый свет браслета. Чёрный холод архива. Фраза «он не мёртв, не совсем». Я снова открывала глаза и смотрела на потолок.

За стеной Громов тоже не спал.

Я знала это не потому, что слышала. Хотя, наверное, слышала бы, если бы он двигался. Я знала через связь. Она стала после третьего замка другой. Чётче. Не громче, нет. Раньше это было как тепло рядом, как натянутая нить, как редкие вспышки боли или тревоги. Теперь – как дыхание за тонкой стеной. Я не слышала его мыслей. Слава всем возможным богам. Но чувствовала состояние: усталость, боль, собранность, пустоту вокруг имени Кирилла. И ещё что-то. Тёмное, живое, осторожное. Зверь, который теперь тоже знал обо мне. Не как о добыче. Не как о хозяйке. Как о той, кто стояла рядом, когда отпускали украденный след брата.

Очень странное знакомство. Даже для моей новой биографии.

Я не выдержала минут через двадцать.

– Роман, – позвала я негромко.

Ответ пришёл сразу:

– Да.

– Вы спите?

– Нет.

– Ясно. Вопрос был глупый.

– Ты тоже.

– Сплю?

– Нет.

– У меня уважительная причина.

– У меня тоже.

Я повернулась на бок лицом к двери. В полосе света из коридора был виден край его двери. Открытой. На полу тень от стула. Он, наверное, опять сидел, а не лежал. Конечно.

– Вы опять в кресле? – спросила я.

– Да.

– На полу?

– Нет.

– Прогресс.

– Учусь.

Я улыбнулась в темноту. Слабо, но всё-таки.

Пауза.

– Вы хотите говорить? – спросила я.

– Нет.

Честно. И больно.

– Хорошо.

Через несколько секунд он добавил:

– Но могу.

Вот это было уже другое. Не хочу, но могу. Ради тебя? Ради связи? Ради того, чтобы не оставаться одному с братом, архивом и тем, что случилось? Неважно. Или важно, но не сейчас.

– О Кирилле? – спросила я.

Тишина стала гуще.

– Не обязательно, – добавила я быстро. – Можно о чём угодно. О погоде. О том, что Павел Игоревич сегодня официально победил зло документом. О том, что Лука всё-таки идиот. О том, что Барсик считает вас сомнительным, но перспективным источником тепла.

– Кирилл любил кошек, – сказал он.

Я замолчала.

– Правда?

– Да. Подбирал всех. Даже больных. Даже злых. Особенно злых. Марта ругалась. Потом кормила.

– Значит, у него был хороший вкус.

– Он говорил, что злые коты честнее людей.

– Умный был.

– Да.

Я слышала, как он вдохнул. Медленно. Тяжело.

– Он был младше на девять лет. Считал, что я слишком серьёзный.

– Был прав?

– Да.

– И что вы делали?

– Пытался сделать его серьёзнее.

– Не получилось?

– Нет.

– Хорошо.

– Тогда я так не думал.

– Старшие вообще редко вовремя понимают, что младших не надо превращать в себя.

Он молчал. Потом сказал:

– Я должен был защитить его.

Вот оно.

Не «лаборатория виновата». Не «Мертин украл». Не «Бюро допустило». Всё это правда, но под правдой лежит старая кость: я должен был. Я не смог. Любая вина, если копать достаточно глубоко, говорит простыми словами.

– Сколько ему было? – спросила я тихо.

– Двадцать два.

– Совсем молодой.

– Думал, что бессмертный.

– В двадцать два многие так думают.

– Он был оборотнем. У него были основания.

Я невольно усмехнулась. Громов тоже, кажется, на секунду. Потом тишина снова вернулась.

– Его убили в разборке между стаями? – спросила я.

– Так сказали.

– А на самом деле?

– Его забрали после драки. Тело вернули через три дня. Официально – умер от ран. Я видел тело. Думал, видел всё.

– А зверя уже не было?

– Я не понял. Тогда не понял. Он был… пустой. Я решил, смерть так выглядит.

Слова были ровные, но связь дрогнула. Я почувствовала холод. Не архивный. Его. Тот момент, когда он, наверное, стоял над телом брата и не знал, что часть того уже украли, заперли, подписали номером К-17 и положили в стеклянный ад.

– Теперь вы знаете, – сказала я.

– Да.

– И вы его отпустили.

– Поздно.

– Но отпустили.

Он не ответил.

Я села в кровати. Барсик недовольно пошевелился, но не ушёл. Вставать не хотелось, но лежать и говорить через стену вдруг стало неправильно. Я поднялась, взяла плед, накинула на плечи и вышла в коридор. Браслет мягко светился. В комнате Громова горела маленькая лампа. Он сидел в кресле у окна, как я и думала, в тёмной футболке, с повязкой под тканью, босой, с локтями на коленях и опущенной головой. Нож лежал на столе, но дальше, чем раньше. Уже не у руки. Деталь маленькая. Но я заметила.

Я постучала по косяку.

– Можно?

Он поднял голову. Усталый. Слишком.

– Да.

Я вошла и села на край кровати напротив. Не близко. Но и не у двери. Мы оба отметили это. Оба сделали вид, что нет.

– Поздно не значит зря, – сказала я.

Он смотрел на меня.

– Ты про Кирилла?

– Да. И, возможно, про отца. И вообще про всё. Я не знаю, можно ли исправить то, что случилось. Наверное, нет. Нельзя вернуть брату жизнь. Нельзя вернуть мне те годы памяти. Нельзя сделать так, чтобы отец просто однажды сел со мной за стол и сказал правду. Но если поздно – это автоматически зря, тогда Мертин прав. Тогда архив лучше людей. Потому что архиву всё равно когда. Он хранит. А люди опаздывают, ошибаются, приходят через десять лет, плачут, злятся, отпускают, просят прощения. Это ужасно неэффективно. Зато живое.

Громов молчал.

– Я сейчас сказала что-то очень умное, – добавила я. – Можете оценить.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом сказал:

– Очень шумно.

– Это комплимент?

– Да.

– Плохой.

– Как умею.

И вдруг он протянул руку. Не ко мне. К краю пледа, который сползал с моего плеча. Остановился на полпути.

– Можно?

Я могла сказать нет. Он бы убрал руку. Я уже знала.

– Можно.

Он поправил плед. Просто плед. На плече. Без романтического навала, без собственнического жеста, без всех этих «ты моя», которые, наверное, продаются в аннотациях лучше горячего хлеба. Просто человек, который видел, что я мёрзну, и спросил разрешения. Его пальцы задели ткань, не кожу. Но меня всё равно будто током прошило. Не контуром. Мной.

– Спасибо, – сказала я.

– Ты замёрзла.

– Я заметила.

– Не взяла куртку.

– Вы тоже заметили?

– Да.

– Когда-нибудь ваша наблюдательность погубит нашу беседу.

– Уже много раз.

Я посмотрела на его повязку.

– Болит?

– Да.

– Прогресс. Сразу честный ответ.

– Учусь.

– У кого?

– У тебя.

– Я вру плохо.

– Но правду говоришь хорошо.

– Не всегда.

– Когда важно.

Я отвела взгляд. В окно было видно тёмный двор, кусок стены, слабый свет у ворот. Там стояли люди. Охрана. Остатки стаи? Новая стая? Не знаю. В доме за стеной спали или не спали остальные. Марта, которая держит кухню и, возможно, весь мир. Савельев, который ругается, потому что не может заставить нас быть разумными. Лука, который смеётся у края ужаса. Орлов, который всё ещё верит в долг, хотя долг трещит. Павел Игоревич, который внезапно оказался способен предъявить архиву правовое основание против ада. Барсик, без которого, я уверена, мы бы все уже морально погибли.

– Дом отреагировал, когда Марта сказала «пока нет», – сказала я.

– Да.

– Он хочет стаю?

– Дом не хочет.

– А кто?

– Контур. Память. То, что осталось.

– А вы?

Громов посмотрел в окно.

– Я не знаю, что осталось от моей стаи.

– Марта. Лука. Дом. Люди у ворот.

– Это остатки.

– Остатки – тоже начало, если их не выбросить.

Он повернул голову ко мне.

– Ты рассуждаешь о стае?

– Я два дня в оборотничьей драме. Имею право на дилетантскую экспертизу.

– Стая – это не только те, кто рядом.

– А кто?

– Те, за кого отвечаешь.

– Тогда у вас уже есть.

Он не ответил.

– Вы отвечаете за меня?

– Да.

– За Марту?

– Да.

– За Луку?

– Если спросить его, он скажет, что нет.

– Значит, да. За людей у ворот?

– Да.

– За Павла Игоревича?

Громов медленно моргнул.

– Это сложнее.

– Поздно. Он ваш юридический шаман. Не отнекивайтесь.

– Он не оборотень.

– Я тоже.

– Ты связана.

– А он оформил чудо. По-моему, достаточно.

Громов вдруг тихо рассмеялся. Совсем коротко, но на этот раз не сломано, не через боль, а почти нормально.

– Юридический шаман.

– Именно. У каждой приличной стаи должен быть. Будет ходить с планшетом и пугать врагов формами МН-42/Р.

– Мертин не ожидал.

– Никто не ожидал. В этом сила Павла Игоревича.

Мы оба улыбались. Ночью. После архива. После Кирилла. После чёрной фиксации. Это было безумие, но, может, именно поэтому настоящее.

Потом улыбка у Громова исчезла.

– Мертин сказал про Андрея.

Вот. Разговор сам дошёл туда, куда мы оба боялись идти.

– Да.

– Он может врать.

– Может.

– Скорее всего, врёт частично.

– Почему частично?

– Потому что ложь лучше цепляет, когда внутри есть правда.

– Марта сказала то же самое.

– Она часто права.

– Раздражает?

– Да.

Я сжала плед здоровой рукой.

– Если отец там… если то, что от него осталось, там… я должна увидеть.

– Знаю.

– Даже если это ловушка.

– Знаю.

– Вы не будете меня оттаскивать?

Он долго молчал.

– Буду, если ты перестанешь быть собой.

– Кто определит?

– Ты.

– А если не смогу?

– Тогда я напомню.

– Как?

Он посмотрел на мою перевязанную руку.

– Скажу, что ты ударила Архивариуса кулаком, потому что забыла нож.

Я не выдержала и рассмеялась. Тихо, чтобы не разбудить дом. Хотя, возможно, дом и так не спал.

– Это действительно очень на меня похоже.

– Да.

– А если вы перестанете быть собой?

– Скажи моё имя.

– И всё?

– Нет. Напомни Кирилла.

Я перестала улыбаться.

– Это не сделает хуже?

– Сделает больно. Но вернёт.

– Хорошо.

Он смотрел на меня так, будто это «хорошо» было больше, чем слово.

– И если не поможет? – спросила я.

– Тогда уходи.

– Нет.

– Лиза.

– Нет. Мы же только что обсуждали, что я не выполняю такие инструкции.

– Я серьёзно.

– Я тоже. Не обещаю, что смогу спасти. Не обещаю, что смогу удержать. Но заранее обещать уйти, если вам станет плохо, я не буду. Это опять ваш старый план: все уходят, Громов остаётся. Плохой план. Устаревший. Требует реформы.

– Упрямая.

– Живая.

Он поднял глаза, и в них было то, от чего у меня в груди снова стало тесно. Не зверь. Не угроза. Не альфа. Человек, которого слишком долго учили быть стеной, и который вдруг слышит, что кто-то не согласен оставлять его стеной.

– Лиза, – сказал он.

– Елизавета Андреевна, – ответила я по привычке, но голос получился мягче, чем надо.

– Спасибо.

Я не знала, за что именно. За то, что не обещала уйти? За Кирилла? За архив? За то, что сидела в его комнате ночью и не требовала от него быть проще, чем он есть? Я не спросила.

– Пожалуйста, – сказала я.

Тишина между нами стала совсем другой. Опасной не угрозой, а близостью. Такой, где любое движение имеет значение. Он сидел в кресле, я на краю кровати, между нами было метра два, открытая дверь, правила, усталость, боль, связь, и всё же воздух натянулся так, будто эта дистанция была условностью. Я вдруг ясно вспомнила его ладонь на моей щеке в архиве. «Можно?» – перед тем, как вернуть меня из чёрной фиксации. Вспомнила тепло. Вспомнила, как называла себя, чтобы не стать записью. Лиза. Елизавета Светлова. Хозяйка Барсика. Дочь Андрея. Злая. Шумная. Не ключ. Сама решаю, кому открывать дверь.

Вот именно.

Сама.

И это делало следующий шаг одновременно невозможным и моим.

Я встала.

Громов сразу напрягся.

– Что?

– Ничего.

– Лиза.

– Не командуйте.

– Я спросил.

– Я встала. Это пока не преступление.

Я подошла к нему. Медленно. Не потому что боялась его. Потому что боялась себя. Он не двигался. Только смотрел снизу вверх, и в этом взгляде было столько сдерживания, что у меня почти закружилась голова. Не от связи. От того, что такой человек, способный ударом заставить архив дрожать, сейчас сидит неподвижно, потому что ждёт моего решения.

Я остановилась перед ним.

– Можно? – спросила я.

Его глаза изменились. Чуть. Но я увидела.

– Что?

– Коснуться.

Он не ответил сразу. И это была, наверное, самая длинная секунда за весь день. Потом кивнул.

– Можно.

Я положила ладонь на его здоровое плечо. Не на лицо, не на грудь, не туда, где рана. Просто на плечо. Тёплое, сильное, живое. Браслет вспыхнул белым, но мягко, без боли. Громов закрыл глаза. Не от удовольствия даже. От облегчения? От усталости? От того, что прикосновение не было ударом, удержанием, медицинской процедурой, браслетом, поводком, приказом. Просто прикосновение.

– Вы живой, – сказала я тихо.

Он открыл глаза.

– Да.

– Не архив.

– Нет.

– Не стена.

– Иногда.

– Не сейчас.

Он смотрел на меня так, будто я говорила на языке, который он когда-то знал, потом забыл, а теперь вспоминал по одному слову.

– Не сейчас, – повторил он.

Я убрала руку не сразу. Он не пытался удержать. Просто позволил моменту закончиться, когда я сама решила. И вот именно это, наверное, окончательно добило остатки моей обороны на эту ночь.

– Теперь попробуйте лечь, – сказала я, отступая. – Хотя бы на час. В кровать. Не на пол. Не в кресло. В кровать, как человек, который не архив, не стена и не медицинский кошмар.

Он посмотрел на кровать с явным недоверием.

– Ты останешься?

Вопрос был тихий. Без давления. Но честный до боли.

Я могла пошутить. Сказать что-нибудь про нарушение режима, про Павла Игоревича, про «внесём в акт». Но не стала.

– В кресле, – сказала я. – Пока вы не уснёте. По протоколу постархивной стабилизации.

– Ты запретила этот термин.

– Я могу пользоваться. Это мой нервный срыв.

Он почти улыбнулся.

– По протоколу?

– По протоколу.

Громов поднялся, медленно, с усталой осторожностью, и впервые за всё время, которое я его знала, лёг на кровать. Не расслабился, конечно. Лёг так, будто кровать – это временно безопасная поверхность, но всё равно потенциальный враг. Однако лёг. На спину, повернув голову к двери. Я села в кресло у окна, где он сидел до этого, подтянула ноги, укуталась пледом и приготовилась провести ближайший час в роли ночного сторожа опасного альфы, который учится спать. Если бы кто-то показал мне такую сцену три дня назад, я решила бы, что автор переборщил с жанром.

– Нож, – сказал он через минуту.

– Что нож?

– На столе.

– Вижу.

– Если что…

– Если что, я сначала вспомню, что он есть. Прогресс.

– Хорошо.

– Спите.

– Это приказ?

– Совет.

– Звучит одинаково.

– Учусь у вас.

Он закрыл глаза.

Дом шумел тихо. Ветер за окном. Далёкие шаги. Камин в гостиной. Барсик, пришедший через несколько минут из моей комнаты, бесцеремонно запрыгнул на кровать к Громову, прошёлся по одеялу, понюхал его руку и улёгся у ног. Я застыла. Громов открыл один глаз.

– Это угроза? – спросил он.

– Нет. Это аудитор.

– И?

– Кажется, вы прошли первый этап.

Барсик начал урчать.

Громов смотрел на кота с выражением человека, который пережил архив, но оказался не готов к кошачьему одобрению.

– Он тяжёлый, – сказал он.

– Он слышит.

– Хорошо.

– Спите, пока он не передумал.

И, странное дело, через какое-то время он действительно уснул. Не глубоко. Не спокойно полностью. Но дыхание стало ровнее, плечи чуть опустились, лицо потеряло ту постоянную жёсткость, которую я уже привыкла видеть. Во сне он выглядел моложе. Не мягче – нет. Просто так, будто камень на минуту перестал держать форму стены и вспомнил, что когда-то был частью земли. Барсик урчал у него в ногах, и это урчание казалось самым надёжным защитным контуром в доме.

Я сидела в кресле и смотрела на них. На опасного альфу, который спит впервые не в камере и не на полу. На кота, который принял его как временную мебель. На белый браслет со следом третьего замка. На свою перевязанную руку. И думала о том, что моя жизнь уже не вернётся к прежней форме. Даже если через семь дней связь снимут. Даже если отец окажется мёртвым или живым, спасённым или потерянным. Даже если Мертина уничтожат, архив закроют, Бюро очистят, а Павел Игоревич получит медаль за победу юридического основания над древним злом. Прежней жизни больше нет.